Джонатан Мэйберри

«Вирус»

Эта книга посвящается героям, зачастую невоспетым и безвестным, — участникам секретных операций и сотрудникам разведывательных служб
Предисловие автора

Большая часть технических сведений в этом романе основана на действительных научных фактах. За самым редким исключением упоминаемое оборудование для слежки, компьютерные системы и оружие — все то, чем оперирует выдуманный Отдел военных наук, — существуют на самом деле, хотя кое-что пока еще не появилось на рынке.

Прионовые болезни, включая фатальную семейную инсомнию, вполне реальны, зато паразиты и контролирующие болезни, которые использует компания «Ген2000», — чистая фантастика. Тем не менее, сама идея навеяна современными исследованиями патогенных организмов.

Огромное число людей помогали мне, советовали, снабжали необходимыми сведениями. Любые оставшиеся в тексте технические ошибки — на моей совести. Большое спасибо Мишель Сицилии из Департамента внутренней безопасности; великолепной команде из филадельфийского бюро криминалистики, возглавляемого главным инспектором Кейт Р. Сэдлер; капитану Даниэлю Кастро; Кену Колуцци, начальнику отдела полиции в Мейкфилде; Франку Сесса; доктору Бруно Венсану из французского Института молекулярной и клеточной фармакологии; Кеннету Стори, кандидату наук из Карлтонского университета; Павлу П. Либерски, доктору медицинских наук из отдела молекулярной патологии и невропатологии медицинского университета в Лодзи; и Питеру Лукашу, доктору медицины.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

БРОДЯГИ

Герой не храбрее обычного человека, он просто храбр на пять минут дольше. Ральф Уолдо Эмерсон
Глава 1

Если вам приходится убивать одного и того же террориста дважды за неделю, что-то не в порядке — либо с вашими профессиональными навыками, либо с вашим миром.

С моими профессиональными навыками все в порядке.

Глава 2

Оушен-Сити, Мэриленд.

Суббота, 27 июня, 10.22



Они пришли за мной на пляж. Двое шагали впереди, поджарые и собранные. Третий, настоящий здоровяк, прикрывал их, замыкая треугольник. Я заметил этих ребят в тот момент, когда протягивал руку к дверце машины. Не скажу, чтобы они так уж бросались в глаза, подумаешь, просто три крупных парня в серых костюмах явно из магазина готовой одежды, истекающие потом на жаре Оушен-Сити. Главный вскинул руки в жесте, означающем, что все в порядке.

Стояло жаркое субботнее утро. Я был в плавках и гавайской рубашке с русалками, накинутой поверх футболки с портретом Тома Петти. Ну, еще шлепанцы и очки «Вэйфарер». Револьвер, поставленный на предохранитель, остался в багажнике, в запертом ящике для инструментов, — ведь я приехал сюда исключительно затем, чтобы полюбоваться свежей порцией поджаренных на солнце пышек. Меня временно освободили от работы после одной перестрелки, которую предстояло обсудить утром в понедельник с представителями отдела внутренних расследований. Произошла некрасивая сцена на складе, и мне в административном порядке предложили малость отдохнуть и как следует обдумать случившееся. Я не ждал неприятностей. Откуда им было взяться? Короче, эти парни зажали меня так ловко, что эмоции пришлось держать при себе. Я и сам не сделал бы лучше.

— Мистер Леджер?

— Детектив Леджер, — из вредности поправил я.

Ни намека на улыбку на лице главного, лишь едва заметный наклон головы. Она у него, кстати, весьма, походила на ведро.

— Мы хотели бы, чтобы вы поехали с нами, — сказал он.

— Предъявите документы или убирайтесь.

Ведроголовый метнул на меня острый взгляд, однако выудил удостоверение ФБР и показал мне. Я прочел инициалы и решил себя больше не утруждать.

— В чем вообще дело?

— Не могли бы вы поехать с нами?

— Я в отпуске, парни, ничего не понимаю…

Нет ответа.

— Вы в курсе, что я через три недели должен приступить к занятиям в Квантико?[1]

Молчание.

— Вы хотите, чтобы я поехал за вами на своей машине?

Не то чтобы я намеревался смыться, просто в бардачке моего внедорожника лежал сотовый, а было бы неплохо переговорить по поводу происходящего с лейтенантом.

У меня все это вызывало какие-то странные ощущения.

Не сказать, чтобы пугающие, просто странные.

— Нет, сэр, мы после привезем вас обратно.

— После чего?

Снова тишина в ответ.

Я посмотрел на главного, затем на верзилу рядом с ним. За спиной я ощущал присутствие замыкающего. Здоровые ребятишки и отлично натренированные. Боковым зрением я видел, как подался вперед Ведроголовый, балансируя на цыпочках. Ловко! Его напарник передвинулся вправо. Я взглянул на его руки. У него были утолщенные суставы, но шрамов я не заметил. Скорее всего, занимался боксом, а не боевыми искусствами — боксеры надевают перчатки.

Они почти все делали правильно, за исключением того, что держались слишком близко ко мне. Никогда не следует подходить вплотную.

Однако ребята производили впечатление настоящих фэбээровцев. Сложно сымитировать этот специфический взгляд.

— Ладно, — сказал я.

Глава 3

Оушен-Сити, Мэриленд.

Суббота, 27 июня, 10.31



Ведроголовый плюхнулся рядом со мной на заднее сиденье, остальные сели впереди, их замыкающий повел большую правительственную «краун Вик».[2] Все трое разговаривали между собой не больше, чем мимы во время представления. Кондиционер был включен, радио выключено. Сплошная интрига.

— Надеюсь, мы не едем обратно в Балтимор, — буркнул я.

Такая поездка занимала больше трех часов, а у меня в плавки набился песок.

— Нет. — Это было единственное слово, произнесенное Ведроголовым за всю поездку.

Я устроился поудобнее.

По тому, с какой стороны топорщился его пиджак, я определил, что он левша. К тому же мой сопровождающий намеренно держался слева от меня, чтобы борт пиджака помешал мне выхватить его пушку, а сам он смог блокировать нападение и удерживать меня правой рукой, пока не достанет оружие. Вполне профессионально и тщательно продумано, одобрил я. Чего я не стал бы делать, однако, так это хвататься за кожаную петлю над дверцей. Это была вторая допущенная им маленькая оплошность, и я невольно задумался, испытывает ли он меня или недостаточно хорошо подготовлен, раз не отучился от гражданских замашек.

Я откинулся на спинку, пытаясь понять, куда и зачем меня везут. Имеет ли это отношение к произошедшему на прошлой неделе в доках? Если я вляпался в неприятности из-за того дела, тогда мне, кровь из носу, нужно связаться с адвокатом. И представитель профсоюза мне тоже понадобится. Стандартная операционная процедура? Ни в коем случае. Разве что какие-то штучки службы внутренней безопасности, но тогда я вызову адвоката и еще позвоню своему конгрессмену. Там, на складе, все было сделано правильно, и я никому не позволю утверждать обратное.

Последние полтора года я работал в одной из тех межведомственных оперативных групп, которые выросли как грибы после одиннадцатого сентября. Несколько человек попали туда из полиции Балтимора, кое-кто — из Филадельфии и округа Колумбия. Был у нас и смешанный отряд федералов — из ФБР, Агентства национальной безопасности, Бюро по борьбе с незаконным оборотом алкоголя, табака и оружия и еще пары-тройки служб с незнакомыми аббревиатурами. На самом деле никто особенно не напрягался, но все надеялись урвать лакомый кусочек, как только появится возможность, — я имею в виду продвижение по карьерной лестнице.

Меня в эту группу фактически мобилизовали. Несколько лет назад я получил золотой жетон полицейского, и с тех пор мне удалось закрыть порядочное количество дел, включая два связанных с террористической деятельностью. К тому же я отслужил четыре года в армии, поэтому немного знал арабский и фарси. Надо сказать, я понимаю кучу языков. Более или менее. Они всегда давались мне легко, поэтому я оказался в числе первых, кого засадили в вагончик с подслушивающей аппаратурой. Большинство из тех, кого мы ставили на прослушивание, болтали на смеси английского с дюжиной ближневосточных языков.

Предполагалось, что оперативная группа — это здорово, однако в действительности последние полтора года я просидел за перехватывающим устройством в вагончике, поглощая кофе из «Данкин Донатс» и чувствуя, как задница заплывает жиром.

Но однажды к нам поступили сведения, что группка подозреваемых террористов низшего звена, каким-то боком связанная с шиитскими фундаменталистами, намеревается ввезти нечто представляющее собой потенциальное биологическое оружие. Никаких подробностей, разумеется, не сообщали, что делало слежку по большому счету пустой тратой времени. Когда мы (в смысле, копы) пытались задавать им (в смысле, большим шишкам из госслужбы) конкретные вопросы о предмете наших поисков, то наталкивались на каменную стену. Поскольку возникала необходимость доступа к секретным материалам. Подобные штучки в полной мере объясняют, почему у нас на этом фронте все неблагополучно. Правда заключалась в том, что, получив ценную информацию, мы могли сыграть весьма значительную роль при аресте преступников. А господам из Департамента внутренней безопасности вовсе не хотелось делиться славой. Именно это и довело нас до беды одиннадцатого сентября, и, насколько я могу судить, с тех пор ничего особенно не изменилось.

И вот, в прошлый понедельник, я засек несколько входящих и исходящих звонков с того сотового телефона, который мы пасли. Прозвучало одно имя — йеменского националиста эль-Муджахида, который был довольно крупной рыбой в террористическом пруду и числился в списке главных врагов, угрожающих госбезопасности. Со слов того парня, который о нем упомянул, выходило, будто эль-Муджахид причастен к подготовке некой бандитской акции на некоем складе. Это имя значилось во всех без исключения ориентировках, и, поскольку мне все равно было нечего делать, я перечитывал их снова и снова.

Поскольку я затеял эту игру, от участия в захвате, который назначили на утро вторника, было не отвертеться. Мы собрались у склада — тридцать человек в черных защитных костюмах из кевларовой ткани, с налокотниками и наколенниками, в круглых шлемах. В общем, в полной спецназовской выкладке. Отряд разделился на группки по четыре человека: два парня с пистолетами-пулеметами МР-5, впереди один с баллистическим щитом и «глоком» сорокового калибра и еще один с помповым «Ремингтоном-870».[3] В нашей четверке с дробовиком был я. Мы разнесли этот портовый склад быстро и уверенно, разом штурмовав все двери и окна. Светошумовые гранаты, снайперы на соседних зданиях, натиск со всех сторон, несмолкающие пронзительные крики… Шок и ужас обычно охватывали атакованных, и они, ошеломленные и подавленные, не могли дать достойный отпор. Конечно, последнее, чего каждому хочется, так это «перестрелки в О. К. Коррал».[4]

Нашей группе досталась задняя дверь, та, что вела в маленький лодочный док. Там стоял небольшой аккуратный гоночный катер «Сигаретт».[5] Не новый, но симпатичный. Пока мы ждали сигнала «входить — не входить», мой сосед — мой друг Джерри Спенсер из полиции округа Колумбия — не сводил с лодки глаз. Я придвинулся ближе и вполголоса напел тему из «Полиции Майами», он усмехнулся в ответ. Джерри собирался подавать в отставку, и этот катер, наверное, казался ему настоящим билетом в рай.

Пришел приказ «входить». Моментально поднялся страшный грохот, и все кругом пришло в движение. Мы сшибли с двери стальной засов и ворвались внутрь с криком: «Всем стоять на местах! Стволы на пол!» В свое время, в полиции Балтимора, я принимал участие в захватах раз пятнадцать, может восемнадцать, и только дважды находился кто-нибудь тупой настолько, чтобы поднять на нас оружие. Копы с этим не шутят, и плохие парни в основном тоже. Тут дело не в том, у кого яйца круче, а в превосходящей силе противника, поэтому обычно вообще никто не стреляет. Помню, когда я проходил тактическую подготовку, командир написал на фанерке цитату из фильма «Сильверадо» и повесил в спортзале: «Я не хочу убивать вас, а вы не хотите стать покойниками». Кажется, это произносил Дэнни Гловер. Весьма недурное высказывание.

Так что обычно плохие парни топчутся на месте, с виду выбитые из колеи, и все мямлят что-то по поводу своей невиновности и тому подобное.

На сей раз было иначе.

Джерри, старший в опергруппе, шел впереди, я — сразу за ним, двое прикрывали нас. Мы пинком открыли дверь, прошмыгнули по короткому коридору, сплошь увешанному сертификатами в рамках, и вломились в большой конференц-зал слева. На широком дубовом столе лежало не меньше дюжины портативных компьютеров. Прямо у двери стоял, прислоненный к стене, большой синий контейнер размером с телефонную будку. За столом сидели восемь мужиков в деловых костюмах.

— Не двигаться! — заорал я. — Руки за голову и…

Дальше этого дело не пошло, потому что все восемь внезапно вскочили со своих стульев и выхватили оружие. «Перестрелка в О. К. Коррал», никакого сомнения.

Когда в отделе внутренних расследований меня просили вспомнить, сколько раз я выстрелил и в кого именно, я засмеялся. Двенадцать человек в комнате, и все палят. Если кое-кто одет не так, как твои товарищи, и можно с большой степенью вероятности заключить, что это не случайные прохожие, ты стреляешь и ныряешь в укрытие. Я опустошил обойму «ремингтона», бросил его, чтобы достать свой «глок». Я знаю, что стандартный калибр — сороковой, но всегда считал сорок пятый более убедительным.

Мне сообщили, что я уложил четырех противников. Я не делаю зарубок на своем стволе, поэтому поверил им на слово. Но за «глок» схватился, потому что один из присутствующих в комнате оказался тринадцатым.

Да, помню, я сказал, что их было восемь, нас четверо, однако во время перестрелки я краем глаза уловил справа от себя движение, повернулся и увидел, как распахнулась, закачавшись на петлях, дверца синего контейнера. Ее замок снесло пулей. Наружу вывалился человек. Он не был вооружен, поэтому я не выстрелил в него, сосредоточившись на парне у него за спиной. Тот прошивал комнату из QBZ-95, китайской штурмовой винтовки, какие я видел только на картинках в журналах. Почему винтовка у него оказалась и где он, черт подери, нашел для нее боеприпасы, я так и не узнал, потому что этот тип выпустил очередь, которая оставила ряд дырок в щите Джерри, и Джерри упал.

— Сукин сын! — заорал я и всадил в грудь стрелявшему две пули.

И тогда тринадцатый ринулся прямо на меня. Даже в том бедламе, который творился кругом, я успел подумать: «Торчок». От этого больного ублюдка, бледного, потного, с остановившимся, словно остекленевшим взглядом, воняло, как от сточной канавы. Он попытался меня укусить, однако щитки из кевлара спасли мою правую руку.

— Отвали! — заорал я и врезал ему левой в челюсть.

Вопреки моим ожиданиям, он не упал, а лишь пошатнулся и кинулся мимо меня к одному из наших ребят — тому, кто блокировал выход. Я решил, что торкнутый хочет прорваться к симпатичному катерку снаружи, поэтому крутанулся на месте и пальнул ему в спину. Раз-два, быстро и чисто. Кровь брызнула на стены, он грохнулся на пол, прокатился футов пять и остался лежать у двери.

Я развернулся к центру комнаты и обеспечил огневое прикрытие, чтобы можно было перетащить Джерри за стол. Он еще дышал. Тем временем двое наших автоматными очередями покрошили конференц-зал на мелкие кусочки.

Я слышал стрельбу в другой части склада, поэтому решил отлучиться, чтобы посмотреть, что происходит, и обнаружил троицу противников, успешно поливающих непрерывным огнем другую нашу четверку. Я уложил двоих последней парой пуль из магазина, а с третьим разобрался врукопашную. Внезапно все стихло.

В итоге одиннадцать предполагаемых террористов были подстрелены, шесть из них насмерть, включая ковбоя с китайским штурмовым автоматом и любителя покусаться, которому я прошил спину. Согласно удостоверению личности, его звали Джавад Мустафа. Только мы начали изучать их документы, как явилась толпа федералов в неброской черной форме без знаков различия и заняла всю сцену, пинками выставив на улицу всех лишних. Да и ладно, подумал я. Мне хотелось узнать, как там Джерри. Выяснилось, что никого из нашего отряда не убили, хотя восьмерым требовалась врачебная помощь, в основном по причине сломанных ребер. Кевларовое полотно останавливает пули, однако не может защитить от самого удара. У Джерри была сломана грудная кость, и он оказался единственным, кто пострадал серьезно. Хотя соображал достаточно ясно и, прежде чем парни из медицинской бригады увезли его на каталке, жестом подозвал меня.

— Как чувствуешь себя, дружище? — спросил я, опускаясь на корточки рядом с ним.

— Старым и больным. Но знаешь, что я тебе скажу… угони для меня тот катер, и я почувствую себя юным и полным сил.

— Похоже на план. Сейчас же займусь им, старик.

Он ткнул меня подбородком в руку.

— А как твоя рука? Доктор сказал, тот псих тебя укусил.

— Нет, даже кожу не поцарапал, — я задрал рукав. — Просто большой синяк.

Джерри увезли, а я начал отвечать на вопросы. Некоторые из них задавали федералы, облаченные в боевую форму без знаков различия. Джавад не был вооружен, а я застрелил его, и это неизбежно влекло за собой рутинное расследование, однако мой лейтенант сказал, что дело ясное. Тогда было утро вторника, сегодня — утро субботы. Так почему же я в машине с тремя федералами?

Они молчали.

Я откинулся на спинку сиденья и принялся ждать.

Глава 4

Истон, Мэриленд.

Суббота, 27 июня, 11.58



Они завели меня в комнату. Стол, два стула, большое панорамное окно, закрытое шторами. Помещение для допроса, хотя табличка снаружи гласила: «Архивное хранилище Бейлора». Мы находились где-то в Истоне, поскольку съехали с пятидесятого шоссе более чем в семидесяти милях от того места, где они меня подхватили. Ведроголовый велел мне садиться.

— Можно мне водички попить?

Он проигнорировал мой вопрос и вышел, заперев дверь.

Прошло почти два часа, прежде чем кто-то появился.

Я нисколько не разозлился. Обычное дело. Запри кого-нибудь в пустой комнате, и пусть он варится в собственном соку. Сомнения и нечистая совесть могут многое сделать, когда человек остается наедине с собой. Меня не мучили ни угрызения совести, ни какие-либо сомнения. Мне просто не хватало информации, поэтому, произведя визуальный осмотр комнаты, я погрузился в свои мысли и принялся ждать, припоминая и подсчитывая, сколько бикини сегодня увидел. Я был уверен, что не меньше двадцати двух, и из них по меньшей мере восемнадцать имели законное и моральное право носить такие веревочки. День на пляже выдался удачный.

В конце концов, дверь открылась, и вошел крупный, очень хорошо одетый человек лет шестидесяти, однако я не заметил в нем ни следа рыхлости, присущей преклонному возрасту. Не то чтобы он выглядел каким-то особенно мускулистым, как качок или тренер. Просто сразу становилось ясно, что он настоящий, крепкий профессионал. На таких людей всегда обращаешь внимание.

Он сел напротив меня. На нем были темно-синий костюм, красный галстук, белая рубашка и затемненные очки, прятавшие глаза. Должно быть, он надел их не просто так. Я обратил внимание на коротко остриженные волосы, крупные кисти рук и лицо, начисто лишенное всякого выражения.

Затем Ведроголовый притащил на пробковом ресторанном подносе кувшин с водой, два стакана, две салфетки и блюдо с печеньем, что привело меня в сильное замешательство. Обычно в подобной ситуации не угощают печеньем, и, должно быть, это был какой-то особенный трюк.

Когда Ведроголовый удалился, человек в костюме произнес:

— Меня зовут мистер Черч.

— Угу, — отозвался я.

— Вы детектив Джозеф Эдвин Леджер, полиция Балтимора, тридцать два года, не женаты.

— Хотите познакомить меня со своей дочкой?

— Вы отслужили в армии сорок пять месяцев, уволены с положительной характеристикой. За время службы вы не принимали участия ни в каких значительных военных событиях или операциях.

— А ничего не происходило за время моей службы, во всяком случае, в той части света, где я находился.

— И все же ваши командиры, и в особенности ваш сержант, отзываются о вас с восторгом. Почему так?

Он не читал по бумажке. У него вообще не было с собой никаких бумаг. Его прикрытые тонированными стеклами глаза были устремлены на меня, пока он разливал по стаканам воду.

— Может, я классный подхалим.

— Нет, — сказал он, — не подхалим. Возьмите печенье, — и пододвинул ко мне блюдо. — В вашем деле имеется несколько записей, позволяющих предположить, что вы умник мирового класса.

— Неужели? Вы хотите сказать, я обставил своих соотечественников?

— И вы определенно считаете себя весельчаком.

— А вы хотите сказать, что это не так?

— Присяжные еще не пришли к определенному выводу. — Он взял печенье — точнее, ванильную вафлю — и откусил краешек. — Ваш отец уволился с поста комиссара полиции, чтобы баллотироваться в мэры.

— Уверен, мы можем рассчитывать на ваш голос.

— Ваш брат тоже служит в полиции Балтимора, второй человек в убойном отделе. Он на год младше, однако, выше вас по званию. Он оставался дома, пока вы играли в солдата.

— Почему я здесь, мистер Черч?

— Вы здесь, потому что я хотел поговорить с вами с глазу на глаз.

— Мы могли бы сделать это в понедельник в участке.

— Нет, не могли.

— Вы могли бы позвонить мне и попросить встретиться с вами где-нибудь на нейтральной территории. В «Старбаксе», знаете ли, тоже подают печенье.

— Слишком толстое и слишком мягкое. — Он откусил еще кусочек вафли. — Кроме того, здесь гораздо удобнее.

— Для чего?..

Вместо ответа он сказал:

— После увольнения из армии вы поступили в полицейскую академию, которую закончили третьим в своем потоке. Не первым?

— Поток был большой.

— Насколько я понимаю, вы могли бы стать первым, если бы захотели.

Я взял печеньице, выбрав «Орео»,[6] и оторвал верхнюю половинку.

Он произнес:

— Вы провели несколько вечеров в последние недели перед выпускными экзаменами, помогая трем другим слушателям. В результате двое из них сдали лучше вас, а вы не показали себя так хорошо, как могли бы.

Я сунул печенье в рот. Люблю есть его слоями. Печенье, крем, печенье.

— И что с того?

— Ничего особенного. Вы дослужились до сыщика в штатском, а еще раньше — до детектива. Исключительные отзывы и рекомендации.

— Ага, я настоящее чудо. Толпы ликуют, когда я прохожу мимо.

— О том, что вы невоздержанны на язык, мне также известно.

К моим зубам прилип сладкий крем, но это не помешало мне улыбнуться.

— Вас завербовали в ФБР, и через три недели вы должны приступить к занятиям.

— А размер моих ботинок вы знаете?

Он прикончил свою ванильную вафлю и взял еще одну. Не знаю, могу ли я доверять человеку, который предпочитает ванильные вафли «Орео». Это явно признак характера с изъяном, вероятно даже отмеченного печатью порока.

— Ваше начальство из полиции Балтимора утверждает, что сожалеет о вашем уходе, а ФБР возлагает на вас большие надежды.

— И снова спрошу, почему вы не позвонили мне, вместо того чтобы посылать этих головорезов?

— Чтобы продемонстрировать.

— Что?

Мистер Черч секунду изучал меня.

— То, чего не должно случиться. Каково ваше мнение об агентах, с которыми вы сегодня познакомились?

Я пожал плечами.

— Несколько зажатые, никакого чувства юмора. Однако взяли они меня очень грамотно. Подошли прекрасно, никакой истерики, хорошие манеры.

— Могли бы вы сбежать?

— Не без труда. У них были пушки, у меня — нет.

— Могли бы вы сбежать? — На этот раз он повторил медленнее.

— Возможно.

— Мистер Леджер…

— Хорошо-хорошо, да. Я мог бы сбежать, если бы захотел.

— Каким образом?

— Не знаю, до этого дело не дошло.

Он, кажется, был удовлетворен ответом.

— Ваше похищение с пляжа планировалось как программа на будущее. Агенты Симчек, Эндрюс и Макнилл лучшие из лучших, они не допускают ошибок. Лучшие из тех, кого может предложить бюро.

— То есть… предполагается, что я должен быть поражен. Если бы я не считал, что ФБР — хороший шаг по карьерной лестнице, я не принял бы вашего предложения.

— Не моего предложения, мистер Леджер. Я не из бюро.

— Дайте-ка угадаю… Из ЦРУ?

Он продемонстрировал зубы. Должно быть, это обозначало улыбку.

— Следующая попытка.

— Внутренняя безопасность?

— Лига та, но другая команда.

— В таком случае нет смысла угадывать дальше. Это что, одно из формирований «мы такие секретные, что у нас даже нет названия»?

Черч вздохнул.

— Название у нас есть, просто оно функциональное и скучное.

— Можете мне сказать?

— Что, если я отвечу: «Да, но в таком случае я буду вынужден вас убить»?

— Я бы сказал тогда, чтобы меня отвезли обратно к моей машине, — когда он не шелохнулся, я прибавил: — Слушайте, я отслужил в армии четыре года, восемь в полиции Балтимора, последние полтора из которых просидел дурак дураком в вагончике шифровальщиков. Я знаю, что есть уровни и подуровни степени посвященности.

— И знаете, что я вам скажу, приятель: я не желаю быть посвященным. Если вам есть что сказать, выкладывайте, если нет — поцелуйте меня в зад.

— ОВН, — произнес он.

Я ждал.

— Отдел военных наук.

Я проглотил последний кусочек печенья.

— Никогда о таком не слышал.

— Разумеется, нет. — Насмешки в его тоне не прозвучало.

— Значит… все сводится к каким-нибудь пошлым «людям в черном»? Тонкие галстуки, черные костюмы и маленькая сверкающая штучка, которая сотрет из моей памяти эту ерунду?

Он едва заметно улыбнулся.

— Никаких «людей в черном», никаких разбившихся летающих тарелок и лучевых ружей. Название, как я сказал, функциональное. Отдел военных наук.

— Толпа чокнутых ученых, играющих в той же лиге, что и служба внутренней безопасности?

— Более или менее.

— Никаких инопланетян?

— Никаких инопланетян.

— Я уже больше не военный, мистер Черч.

— Гм.

— И я не ученый.

— Я знаю.

— Так почему же я здесь?

Черч рассматривал меня почти минуту.

— Для человека, который предположительно подвержен приступам гнева, вы не так-то легко злитесь, мистер Леджер. Большинство людей на нынешней стадии нашей беседы уже орали бы во весь голос.

— Если я стану орать, это поможет мне быстрее оказаться рядом со своей машиной?

— Не исключено. Однако вы не попросили нас позвонить вашему отцу. И не пригрозили мне, что он пустит в ход свои связи.

Я съел еще одно печенье. Он наблюдал, как я отдираю верхнюю половинку, а затем проследил до конца весь неспешный ритуал с «Орео». Когда я закончил, он пододвинул ко мне поближе стакан с водой.

— Мистер Леджер, причина, по которой я устроил вам сегодня встречу с агентами ФБР, в том, что я желаю знать: действительно ли вы хотите быть одним из них?

— В смысле?

— Когда вы задумываетесь о своем будущем, видите ли вы себя изучающим с серьезным видом банковские счета или просматривающим компьютерные записи в надежде прищучить раз в четыре месяца какого-нибудь нехорошего парня?

— Там платят лучше, чем копам.

— Но вы могли бы открыть школу карате и получать в три раза больше.

— Джиу-джитсу.

Черч улыбнулся так, будто заработал очко в свою пользу, и я понял, что он специально оговорился, чтобы я поправил его из тщеславия. Хитрый гад.

— Так вот, скажите откровенно, это тот тип агента, каким вы хотите стать?

— Если у вас имеется альтернативное предложение, перестаньте пудрить мне мозги и выкладывайте его.

— Что ж, справедливо, мистер Леджер, — он отхлебнул воды. — ОВН собирается предложить вам работу.

— Гм… с чего бы? Не военному? Не ученому?

— Это не имеет значения. Ученых у нас полно. Военными мы называемся только для пущей убедительности. Нет, работа будет связана с тем, что вы делаете хорошо. Расследования, задержания, время от времени вылазки вроде той, что была на складе.

— Вы федерал, значит, речь идет о борьбе с терроризмом?

Он откинулся на спинку стула и сложил на коленях свои большие руки.

Dmitry FuckOFFskiy

Trip

(роман о нашей эпохе)

Часть первая

Ice-cream and strawberry for kiddy

(читать под песню « Beetlebum» группы Blur и запивать пивом Оболонь «Фан-клуб»)



Огромное спасибо за помощь Reene.



После двадцати вся твоя жизнь — это уродливый компромисс, робкая сдача позиций, заканчивающаяся смертью. (И. Уэлш «На игле»)


1

Была холодная осень. Мерзкая холодная вода бесконечно падала с неба длинными соплями. Трупы листьев с каждым днем все больше устилали дорогу под моими ногами. Конец уже сентября. Осень пришла рано. Никогда такого не было. Всегда в эти дни грело солнце и было тепло и сухо. А тут вот такое. Дерьмо, одним словом.

Я стоял на Киевском вокзале одетый в потертые джинсы цвета моря марки «Motor» и старенький черный свитер «4 you», на плече, у которого была маленькая дырка, которая появилась там несколько недель тому вследствие неосторожного курения на квартире у одного из моих друзей. Под свитером была черная тишотка с изображением Че Гевары. Че Гевара был красно-белый и сделан на рынке Петровка, который находится в городе, в котором я родился. На моих ногах были одеты тяжелые гриндерсы «duble-бульдоги» со сбитой кожей на носках, вследствие биения этими носками с металлическими вкладышами разных людей, которые мне не очень нравились. На моих плечах висел старенький рюкзачок черного цвета «Carlton», на котором еще раньше я, как и каждый романтик, нарисовал маркером знак хиппи — знак мира «птичью лапку», в котором было лишь сменное белье, двадцать долларов, старенькая тетрадь со стихами и два CD: «Blur» альбома «13» и «Sigur Ros» альбом «Von», что переводится как «надежда» с исландского. Коробка от альбома «Von» была пустая. Диск находился в CD-рекордере, черные маленькие наушника у меня в ушах. Мне сейчас нужно слушать что-то оптимистичное, что-то о том, что всегда есть надежда и она если и умрет, то последней, после меня. Плохо только, что я не понимаю исландского и могу лишь догадываться о том, что поет Йон Биргинссон играя на гитаре, будто на скрипке. В заднем кармане джинсов лежал билет на поезд «Киев-Лондон» в один конец. Билет предусматривал, что поездом я доеду до Люксембурга, потом буду гулять его грязными доками, пить пиво и ждать несколько часов парома «Принц Филипс», который на протяжении еще нескольких часов будет переправлять меня через Ла-Манш. На пароме я также буду пить пиво и смотреть на то, как берег старенькой Европы исчезает в британском тумане. Потом я должен буду выйти с парому и шагать на bus-stop. Bus отвезет меня в Лондон. Более у меня не было ничего. Я был бедным, одиноким и самым счастливым во всем мире белым человеком. Я был отдан сам себе, сам своей судьбе и своему характеру. Страшный западный мир должен был принять меня таким, каким я был. Он должен был принять меня, а потом уже решать, что делать со мной: или раздавить или обласкать в своих лучах. Холодный сентябрьский ветер играл с моими тогда еще длинными белокурыми волосами. Потом такое явления как волосы на голове мужчины стало для меня из области извращений, и я стал брить голову едва не а-ля скинхэд. Но это произошло через несколько лет, тогда я был молодой и романтический маргинал-бой. Мои глаза смотрели сквозь толстое стекло очков на происходящее. Спустя некоторое время я почти перестал носить очков, которые делали мое не по годам детское лицо взрослым. Это тяжело объяснить, почему вместо того, чтобы стараться выглядеть взрослым, я с процессом биологического возрастания прикладывал все усилия, чтобы меня воспринимали как бейби. Это нравилось старшим женщинам — безусловно. Может это еще вводило в заблуждение потенциальных врагов и конкурентов, этого также нельзя исключать. Испортил я зрение, как и каждый «ботаник» читая ночью с фонарем приключенческие книжки.

Из-за леса шла большая темная туча. На западе шел дождь. Лишь холодный ветер был здесь на Киевском вокзале. Я внимательно смотрел на черную тучу, которая символизировала смуту и перемены. В небе летала черная птица (наверное, ворона), которая издавала какие-то мерзостные звуки (да, это было карканье, именно ворона это была). Возле поезда сидели на лавке два мужика, они ели «подольские» сардельки и пилы «десертное» вино за две гривны тридцать копеек литровая бутылка. Однажды я также попробовал этот напиток. Был День Рождения у одного из моих бывших одноклассников и у меня еще был не окрепший к алкоголю организм.

Мы сели в баре, который мы про себя называли «Блюваловка» и взяли по литровой бутылке на человека и один белый хлеб на все. Бар был студенческим, поэтому и таким дешевым. Пиво здесь можно было взять за сорок центов пол-литра. Помещения бара находилось в помещение, в котором когда-то находилось кафе «Мороженое». Сейчас название изменили, теперь название — «Мимоза». Помещения бара состояло из двух комнат, в которых на стенах висели дешевые репродукции Шишкина, и стоял смог от дыма папирос. В углу бара стоял старенький бухаеш, в котором владелец бара — старый и желтый мужик — крутил классику наподобие «Серенады солнечной долины». Другую музыку он не ставил. Когда кто-то, кто был здесь впервые, просил его изменить музыкальный стиль, это вызвало у него негодования и могло служить поводом для того, чтобы несчастного было выставлено из бара прочь. Нас встретили в баре не очень приветливо. Все дело в том, что мы посетили этот бар две недели назад, напились водки и начали играть пустой бутылкой в футбол. Все закончилось в тот вечер для нас тем, что хозяин вызвал мусоров и набил морду одному из ребят, которого звали Паша. Поэтому, когда мы рискнули появиться в баре снова, хозяин с самого начала предупредил, что ничего крепче чем вино он нам не продаст, что если он услышит хоть один мат от нас, то вызовет милицию. Мы сидели испуганные и тихонько пили свое вино из пластиковых стаканчиков. Потом часть ребят откололась от нас, пошли к ближайшего маркету и купили водки и сладкой воды «Тархун». Мы с Вадиком оставили кафе, и пошли в сторону супермаркета «Сельпо».

После этого мы еще выпили по бутылке пива Оболонь «Экстра». Потом события в моей голове появляются короткими эпизодами.

Эпизод первый: я стою возле станции метро «Либидська». Вадим блюет в кустах, а я купил еще пива и напаиваю им девочку, которая на вид не старше тринадцати лет. Реально ей и есть тринадцать лет. Девочка очень худенькая, у нее желтая куртка и белые волосы. На ногах Доктор Мартинс с красным оттенком. Девочка шла домой из лицея. Как я ее остановил, осталось за пределами эпизода первому. Потом и самая девочка идет из эпизода намбер уан.

Эпизод второй: я еду в метро с Вадиком и мы громко разговариваем. Конечно, наш разговор носит большую смысловую нагрузка:

— Я бля, напился нахуй.

— Да, бля, пизда, бля.

— О, смотри какой хуй стоит, ги-ги-ги.

Конечно, люди на нас смотрят с некоторой враждебностью. Когда один мужчина, который боялся что-то нам говорить, но уже стал выходить на своей станции, сделал нам замечание. Я поднял правую руку в арийском приветствии и крикнул «Хайль Гитлер!»

Эпизод третий: мы с Вадиком едем к нему домой на автобусе, где-то на окраине Минского района. Я громко пою песню группы Гражданская Оборона «По плану».

Эпизод четвертый (последний в тот вечер): я пью у Вадика на кухне отвратительный крепкий чай, потом иду к туалету и начинаю блевать. На следующее утро меня колбасило и было так плохо, что я не мог пить даже чай — все потом выблевывал. Где-то лишь под вечер мой желудок заработал. До того момента, когда поезд должен был ехать, еще было двадцать минут. Возле поезда медленно прошла приятная красномордая тетка, предлагая отъезжающим купить пирожки с мясом или пиво. У меня не было денег и на это. Желудок неприятно напомнил о себе, ощутив запах пирожков. Я не ел ничего с самого утра (ночь я провел у Ани, она дала мне утром чашку кофе и хлеб с сыром, а потом, назвав меня неудачником, выгнала прочь будто собаку). Сняв рюкзак, я достал маленькое яблочко, которое сегодня купил на лотке возле дома, из которого меня выгнала Аня. Оно было кислое и противное, но я хотел, есть, поэтому ел его. Вот пролетели и эти двадцать минут, и я уже сижу в купейном вагоне, на жестком сидении, нет даже смысла говорить о том, чтобы приобрести себе комплект белья — это слишком шикарно для меня. Старая и безобразная проводница ходит по вагону и кричит, чтобы все провожающие шли прочь. У нее небольшие, будто щетка черные усы, которые, наверное, она отращивает специально, так как очень похожа на полячку. Я читал у Генри Миллера, что в начале двадцатого столетия (а точнее в его 20-30 годах) женщины с усами считались сексуальными. Очень много изменилось за эти восемьдесят лет. Когда она проходит рядом, от нее воняет старостью и несвежими фекалиями. Рядом со мной сидит еврей и читает газету. Всю дорогу он будет молчать, есть куриные лапки и читать. Потом снова есть курицу, а потом снова читать. Напротив меня места заняли два англичанина (похожие на бедных студентов с бирмингемского университета имени Сакямуну), которые пьют пиво и что-то говорят друг другу на английском с северным акцентом. Я поздоровался с англичанами и полез на свою верхнею полку. Начал смотреть в окно, пока англичане распаковывали свои бэги. Начинает идти дождик. Сначала маленький, но с течением времени все больший и больший. Мой взгляд вперся в стену с разными надписями.

Через всю стену, большими буквами написано слово \"ПИЗДЕЦ, \"это очень символично и метко отображает как общее состояние вещей, так и состояние моей души. Немножко ниже, меньшими буквами написанная цитаты из песни группы Ленинград: «Жизнь потеряла смысл, бьюсь головой о пол, сегодня в отставку ушел Борис Ельцин — Боря вернись!»

Я ушел в самого себя, и мое состояние напоминает нирвану. Поезд начинает ехать. Он везет меня прочь. Я побросаю страну. В те минуты я считал, что навсегда. Вдруг, я замечаю Аню. Она бежит по перрону за поездом и что-то кричит. Мое вспотевшее лицо уперлось в грязного стекла. Кажется, я видел каждую ее клеточку, я ощущал ее запах и ее эмоции. Ее белые волосы рвал ветер, а она все бежала, и в наивных голубых глазах ее стояли слезы. Она выкрикивало мое имя), видел это по ее губам). В моих глазах также были слезы. Тогда я думал, что больше никогда не увижу ее. Это был последний случай, когда я проявил эмоции и ощутил боль потери. Потом, находясь на западе и возвратившись в страну (даже в момент встречи с Аней, которую, как свою первую любовь я не мог забыть), эмоций уже не было. Была лишь холодная уверенностью в правильности всего того, что я делаю. Вдруг, она упала, и мой взгляд зафиксировал ее на перроне, оставляя за горизонтом (сцена из классического лирического романа). Я послал ей воздушный поцелуй, которого она уже не увидела. Поезд набирает скорость. Колеса вертятся все быстрее и быстрее. По стене лезет здоровенный таракан, какого англичанин давит пальцем. Все это осталось в память как моменты романтики. Я буду, кажется, помнить те дни всегда. Я бросил эту страну и этот мир. Я ехал в далекий trip, такой таинственный и пугающий. Я не знал, что будет ждать меня. Мое сердце болело за весь мир., который был не таким, каким должен быть. Мир и жизнь в этом мире было настоящей хуйней. Без денег, лишь с верой в самого себя, поезд Киев-Лондон вез маленького Диму.

Отрываюсь от окна и начинаю тщательнее рассматривать своих соседей, с которыми я буду вынужден проехать три дня Европой: Украина, Польша, Объединенная Германия, Нидерланды, Люксембург. Оба англичанина имеют болезненно-бледный вид. Первого из них зовут Майкл. У него рыжие волосы, большой нос и утомленные глаза. Он рассказал мне, что приехал в Киев с другом (которого звали Питером, он выглядел, как и Майкл, лишь волосы у него были черные) писать дипломную работу на тему \"Живопись восточнославянских народов в период 12-13 столетия \" (я сморщился). Увидев наши бары и пабы (Golden Gate и O`Brain я так понял), увидев цены, они полностью забили на дипломную работу и занимались две недели лишь тем, что пили пиво, водку и снимали девок.

— Как вам наши девки, у вас таких нет.

— Почему же нет, есть.

— Кто? Леди Ди?

— Ты что-то имеешь «против» леди Ди?

— А я что-то должен иметь «за»?

Жили они в отеле «Спорт», что возле Олимпийского стадиона. Еврей, которого звали Миша (Мойша), стыдливо улыбался и старался не принимать участие в нашей беседе. Вообще, как я уже говорил, за весь путь он лишь иногда раскрывал рот. Большую часть времени он провел за чтением толстенной книги, обложка которой была завернута в титульную страницу газеты «Факты». Я снимаю свои гриндерсы. У меня верхняя полка. В таких длинных переездах это хорошо. Я прячу их вместе со своим бегом над полкой. Потом англичане угощают меня пивом. Пива у них много. В основном это «Taller ice» — мое любимое. До вечера мы на трех успеваем выпить двадцать бутылок. В голове приятно гудит и хочется еще развлечений. Вместе с Майклом мы идем в тамбур. Он достает из заднего кармана своих черных джинсов помятый пакет травки. Из кармана рубашки у него появляется пачка «Беломора». Он быстро делает тугой джойнт, не жалея сыпля травку.

— А Питер не будет?

— Нет, он не любит этого, говорит, что от драгс портиться мозг.

— Мозг портится, когда ничего не делаешь.

— Согласен.

Он дает мне джойнт, и я всасываю в себя сладкий и горячий дым. Классная трава. Приход уже через минуту. После меня джойнт берет Майкл. Так он переходит от одного ко второму. Последние два напаса делает Майкл. Все становится ярким. Я думаю о том, какие они классные люди, эти англичане. Ну и что, что уроды и похожи на мистеров Бинов? Мне хочется прижать Майкла к себе и сказать, как я его уважаю. Мне хочется сделать что-то хорошо для него. Но что? Может что-то купить? Надо будет выйти на ближайшей станции и купить минеральной воды и бананов! Да! Именно минеральной воды и бананов! Это объединения, вау! Это будет круто! Через минуту я уже забыл о своей идее и сижу в купе. Мы снова пьем пиво. Сколько того пива у англичан? Трое суток дороги лишь с перерывом для прохождения Украинско-Польской границы. Потом уже идет Европа, и наш поезд летит почти без остановок. Трое суток я пью пиво, выхожу подолбить с Майклом и смотрю в окно. Ночью мы проехали Люксембург с его буржуазными домами. Потом стояли. Ехали. Снова стояли. Я спал. Утром уже были в доках. Какая это была страна? Королевство Нидерландов? Я был пьяный и укуренный уже трое суток, поэтому путался.

Шел дождь. Холодный. Глаза у меня были красные и утомленные. Мы ждали парома. У меня еще было два часа. Я ходил грязными доками и смотрел на грязных птиц и корабли. Нашел какой то центр, где можно было приобрести кофе и гренки. Я взял себе одно кофе и две гренка. Потом пошел в туалет и долго разглядывал в зеркало сначала свое бледное лицо, а потом свой член, который от холода выглядел серым.



Спустился вниз со второго этажа, где находился туалет. Увидел в зале кафе англичан. Они завтракали и пили кофе. Они также увидели меня. Питер начал махать руками, звал меня присоединиться. Я сел вместе с ними. Стол был пластиковый и белого цвета, напоминало это кафе-мороженое окраин родного Киева. На столе пятно от того, что кто-то старательно жег его сигаретой. Купил себе еще одно кофе и брал поочередно из тарелок Питера и Майкла кусочки бекона и жареного картофеля. Кофе был жиденький и отвратительный. Бекон и картофель также. Само кафе не было претенциозным, оно было рассчитано на таких как мы, людей, которые только что проехали всю Европу и сейчас мечтают лишь о запахе кофе, забыв про его вкус. Люди сидели в этом кафе и ждали своего парома, который должен был стать той запятой, которая закончит еще один отрезок в их жизни.

— Еще полно времени, я задолбался ждать этот проклятый паром.

— Ты когда-нибудь плавал на пароме, Дмитрий?

— Нет, а что, есть на что посмотреть?

— Этот целый город! Там куча баров, танцы, фильмы, даже а-ля гостиничные комнаты!

— Для этого всего надо иметь деньги, которых у меня уже нет. Вот допиваю свой последний кофе в Европе.

— А Англия это что, не Европа?

— Но это же не континент.

В помещении, где мы сидели, были большие на всю стену будто в советских гастрономах грязные окна. Я смотрел сквозь них на дождь и на рыжую собаку, которая нашла что-то в коробке из-под бананов и жадно ела. Через час, а может немножко больше, мы уже поднялись на паром «Принц Филиппс». Я впервые видел такие водно-передвигающиеся конструкции, как этот паром. Ничего подобного ни в Украине, ни на просторах бывшего СССР, наверное, не было. «Принц Филиппс» представлял собой огромную восьмиэтажную махину. Первые четыре этажа были отведены под грузовые отделения: через Ла-Манш в них перевозили трейлеры, автобусы, легковые авто и груз. Другие четыре этажа представляли собою целый город с магазинами разного ранга, дешевых и дорогих кафе, ресторанов, двух кинотеатров, театра, гостиничного типа номеров, залов для отдыха и других, социально необходимых для несколько часового путешествия объектов, где пассажиры могли израсходовать свои деньги и отдохнуть. Первое мое впечатление, когда я увидел ЭТО была мысль про «Титаник». Я поднялся лифтом на седьмой этаж), седьмой был полностью отведен под гостиничного типа номера для богатых пассажиров, также там находился довольно фешенебельный ресторан). Первым делом я пошел в комнату для отдыха, которая напоминала зал ожидания на вокзале, различие лишь состояло в потому, что здесь были мягкие и удобные кресла. Бросив свой рюкзак (я не боялся, что его кто-то может спиздить: во-первых, я увидел, что много кто оставляет так свои вещи, таким образом, бронируя себе кресло; во-вторых, возле меня в свои кресла сели Петер и Майкл), я отправился на палубу, для того, чтобы лично сказать «прощай» старенькой Европе. Уже через минут тридцать паром мягко отправился в свой путь через Ла-Манш. Люди на причале махали нам руками и я едва сдержался, чтобы по-хулигански кому-то из них на показать средний палец. Возле меня стояло много людей. Они также махали руками и что-то кричали. У них в Европе остаются друзья, родственники, любимые. У меня в грязных нидерландских доках знакомым была разве что рыжая собака, которую я видел из грязного окна дешевого кафе с ужасным кофе. Европа исчезала в тумане и километрах, но еще долго я видел ее береговую полосу и слышал звуки нидерландского порта. Я пожалел в тот момент, что у меня не было с собою фотокамеры. Был бы замечательный кадр: Европа в тумане, будто в пороховом дыме. Возле меня стоит маленькая старенькая женщина-англичанка, чем-то похожая на мисс Марпл. У нее седые белые волосы и одетая она в черный дождевик. Оно смотрит на меня с приветливой улыбкой. Я стараюсь улыбнуться ей также, но у меня это выходит не очень искренне. Мне тяжело удается улыбаться искренне.

— Оставляете Родину, молодой джентльмен.

— У меня нет Родины (я вздрагиваю от слова «джентльмен»).

— Как это так? (Она откровенно удивленна).

— Моя Родина исчезла ровно 350 лет тому.

Я делаю попытку улыбнуться. Она улыбается мене также. Считает, что это такая шутка.

— Хорошо говорите по-английски.

— У нас было наилучшее школьное образование в мире.

Я стараюсь быть вежливым.

Еще раз улыбаюсь и, ссылаясь на то, что меня прохладно (свою куртку я оставил вместе с рюкзаком) я иду к своему креслу. Вижу там Питера и Майкла. Они пьют пиво и приглашают меня присоединиться.

— Дайте лучше мне пять баксов.

Майкл уже подпитый (он пьет с самого утра), поэтому без лишних слов достает из заднего кармана помятую пятидолларовую банкноту и дает мне.

— Have a good time.

— Thank\'s.

Я беру у них бутылку Гьоссера, одеваю свою куртку и иду на палубу. «Мисс Марпл» уже исчезла. Это хорошо, не хочу объяснять старенькой буржуа то, что сможет понять лишь человек из Восточной Европы, и то не каждый. Паром разрезает воду Ла-Манша и быстро идет вперед. Интересно, какая у него средняя скорость? Расстояние в двадцать с лишним километров. Я пью свое пиво и смотрю на грязную воду, которую оставляет после себя «Принц Филиппс». Бутылка пустая. Можно ли ее бросать за борт? Наверное, нет. Будет большой штраф. В странах Западной Европы всегда большие штрафы за загрязнение окружающей среды. Они любят окружающую среду: природу, лес, разную панду. В то же время, дети у них работают наравне с взрослыми, а взрослые работают так, как у нас никто не работает. Здесь дело в психологии. Никто не заставит у нас мужика работать по двенадцать часов в сутки. Здесь, это нормально. Здесь люди работают по двенадцать часов в сутки, а потом проявляют заботу об окружающей среде. Проблема преступности и наркомании среди подростков их беспокоит намного меньше. А еще, на западе производят таблеки-витамины, после употребления, которых у вас будут рождаться мутанты: без рук, без ног, просто дауны. Эти таблетки-витамины стоят больших денег и предназначены для лечения какой-то хуйни наподобие депрессии. Странные они люди. Надо их научить вести борьбу с депрессией. Ты просыпаешься в восемь утра и начинаешь большой крестовый поход по барам и пабам родного города. Сначала, я советую вам выпить два литра пива. Лучше всего с жареными сосисками, на худой конец с орешками. Потом нужно бутылку пива чередовать со стопарем водки. Все знают, что наилучший признак того, что ты уже дошли до кондиции, это исчезновения вкуса у алкоголя. Тогда ты уже можешь смело пить водку большими стопарями — граммов по сто. Когда уже солнце садится за горизонт, ты находишь себя в совсем незнакомом уголке города с незнакомыми людьми, которых ты любишь будто родных. В перерывах возможные потасовки один на пять и падения мордой на асфальт. После двух-трех недель такого похода, твоя депрессия исчезнет самая. Исторический факт, подтверждающий мои слова: великий самодур и реформатор Петр Великий (он же Первый) начинал каждый свой день со стакана водки и моченого огурца. Это помогало ему не только вершить великие дела, но и избегать такой хуйни как депрессия, которая может быть полезной только для людей творческой натуры — в создании гениальных депрессивных произведений, но крайне вредна для «инженеров» и «конструкторов», которые должны создавать материальное.

Я бросаю, пустую бутылку за борт парома. Вижу, как она довольно долго летит, а потом исчезает в мутных водах Ла-Манша. Снова начинает идти дождь. Поднимаю воротник своей куртки и иду искать какое-то не очень дорогое кафе. Нахожу. Кафе без названия. Просто написан «Caffe». Его от коридора отделяет дверь из разноцветного стекла. Рядом находится детская комната, в которой я вижу разноцветные мячики. Далее по коридору находятся игральные автоматы и откуда исходит запах табачного дыма. Я захожу в кафе. В нем восемь столов на четырех лица каждый.

На стенах веселые репродукции с изображением леса и сельской местности. По замыслу это может улучшать пищеварение. В кафе кроме меня еще четыре человека: два мужчины сидят и говорят, поедая между словами жирные куски яичницы с беконом. Еще один мужчина сидит около одного из двух окон и пьет кофе. Он смотрит в окно. Еще за одним столиком сидит толстая дама, похожая на итальянку, лет сорока. Она пьет чай с пирожными.