— Жара невыносимая. — Леннокс, даже сидя в тени, еле ворочает языком. Они с Труди взяли еще по коктейлю, на этот раз «Морской бриз». И прошли-то всего один квартал — по Коллинз-авеню к Оушен-драйв. Мимо дефилирует золотая молодежь, берет от жизни все — лоснятся загаром накачанные мачо, девушки в бикини и саронгах хихикают и надувают губки; женщины постарше тщатся с ними конкурировать при помощи гормонов,
пластики и химического пилинга. Знойные, смазливые выходцы из Латинской Америки, все в белых штанах, курят кубинские сигары под цвет собственных подружек. Отовсюду слышатся ритмы сальсы и мамбо, где-то старается неизбежный басист. Океан близко, только улицу с двухсторонним движением перейти. Затем миновать два узких газона, засеянных бермудской травой и разделенных шоссе, и за пальмовой рощицей будет полоска пляжа.
Отсюда не видно, но чувстэуется: океан близко.
— Рэй! — Ладонь Труди обжигает лоб. Леннокс вздрагивает.
Труди будто тавро поставила. — Да ты же просто раскаленный!
Труди подхватывается, бежит к ближайшему магазину и возвращается с бейсболкой. На бейсболке символика ныо-йоркских «Янки». Труди нахлобучивает бейсболку на Леннокса. Сразу легче становится.
— Нет, главное, сидит и мозги поджаривает! Да еще постригся чуть не под ноль, будто не знал, куда мы едем!
Труди роется в пляжной соломенной сумке, находит крем от загара и мажет Ленноксу шею и руки, не забывая зудеть.
— Еще и футболка черная! В такую-то жару! И вообще, не понимаю, почему ты шорты не надел.
— Я думал, в шортах неприлично, — бормочет Леннокс.
Когда он был мальчиком, мать вот так же командовала, причем везде. И дома, в крохотном садике с подстриженным газончиком и извилистой мощеной дорожкой, ведущей к ветхому навесу. И в то лето в Дингуолле: они гостили у Ленноксовой тетки, стояла нехарактерная для высокогорья жара. Потом еще в Льорет-де-Мар — Ленноксы тогда впервые выбрались отдыхать за границу, с приятелем и сослуживцем отца Джоком Аллардайсом и его женой Лиз; вскоре Джок с ней развелся. Первый отпуск за границей стал и последним, поскольку Авриль Леннокс была беременна младшим братом Рэя, а его старшая сестра Джеки входила в возраст, когда отдыхать с родителями не принято. Леннокс нашел на пляже старого шелудивого пса, привязался к нему. Реакция отца его напугала.
— Чтобы я тебя рядом с этой грязной тварью не видел. Он, наверно, бешеный, — горячился Джон Леннокс. — Испания — это тебе не Шотландия, тут заразы хватает.
Леннокс стаскивает бейсболку, разглядывает вездесущую символику. С кислым видом снова надевает. Есть в этой бейсболке что-то отвратительное. Подобные головные уборы любят те, кто ни на бейсбольном матче сроду не был, ни в Нью-Йорке. Такая бейсболка вполне могла валяться в шкафу у Мистера Кондитера.
- Что тебе не нравится? — спрашивает Труди.
— «Янки» мне не нравятся. А не было ничего с символикой «Бостон Ред Сокс»?
— Кепок полно, я только не знала, какую тебе взять. Я просто не хотела, чтобы у тебя мозги расплавились! «Янки» первые под руку попались.
— А мы во Флориде. — Леннокс поводит плечами, пытается вспомнить название флоридской бейсбольной команды.
«Мерлине». Кажется, были такие. «Мэджикал Мерлине».
— Ну и что, что во Флориде. Всё равно мы в Америке. — Труди пригубливает «Морской бриз» и снова углубляется в записную книжку. — Сходи спроси, может, тебе бейсболку и обменяют... Я все же думаю, Мэнди Девлин и ее друга лучше пригласить на вечеринку, чем в церковь или на обед. Как по-твоему?
— Угу, — отвечает Леннокс. Он встает, потягивается, заходит в магазин. Футболки с символикой в ассортименте: мадридский «Реал», «Манчестер Юнайтед», «Барселона», «Милан». Бейсболки тоже. Леннокс берет бостонских «Ред Сокс», сразу же надевает. Возвращается в патио, нахлобучивает Труди на голову нью-йоркских «Янки». Труди вскидывает руку, словно Леннокс испортил ей прическу, но на полпути останавливается.
Она смотрит снизу вверх, хлопает ресницами, сжимает его здоровую кисть. В Ленноксе поднимается нечто похожее на надежду, голос Труди выполняет роль волнореза.
— Рэй, я очень счастлива. —-. Признание звучит как угроза. — Ты расслабился? Может, пойдем в отель?
— Мне надо узнать счет между «Хартс» и «Килмарноком».
Есть тут где-нибудь интернет-кафе?
Труди поджимает губы, но в следующую секунду лицо ее светлеет.
— Заодно покажу тебе сайт, где можно для вечеринки музыку заказать.
Труди читает уже другой журнал, о телезвезде Дженнифер Энистон, как она тяжело переживала развод с Брэдом Питтом, который теперь с другой актрисой, Анжелиной Джоли. Оба журнала лежат на столе. Оба об отношениях между мужчиной и женщиной: у одного в фокусе день счастья, у другого — годы неуверенности, размолвок и измен. Леннокс еще в самолете пролистал этот, второй. У Дженнифер Энистон сейчас, кажется, роман, опять с актером, имени его Леннокс не запомнил. Труди указывает на фото.
— Ей, наверно, было очень тяжело. Вот и лишнее подтверждение: счастья за деньги не купишь. — Труди смотрит на Леннокса, тот успел поймать вопросительный взгляд официанткии заказал еще два «Морских бриза». — Но у нас-то с тобой все хорошо, правда?
— А? — Леннокс пытается вспомнить последний достойный фильм с Брэдом Питтом. Приходит к выводу, что римейк
«Одиннадцати друзей Оушена» совсем неплох.
— Что ж, спасибо за вотум доверия! Мы всего-то решили провести вместе остаток жизни! — Труди сверлит Леннокса взглядом. Леннокс внезапно видит, какой она станет в старости. Она будто перенеслась на сорок лет вперед. Труди швыряет записную книжку на стол. — Хоть бы притворился, что тебе интересно!
Дженнифер Энистон и Анжелина Джоли. Разные женщины. Разные лица, разные тела.
Тело, выброшенное на камни к подножию утеса, казалось неестественно маленьким. Странно, что тогда Леннокс не думал об этом свойстве смерти. То есть он думал, но мысли еще не переросли в навязчивую идею. Леннокс вспоминает Леса Броуди, друга детства. Они с Лесом, бывало, стреляли чаек из духовых ружей. Подстрелить чайку и подстрелить голубя — не одно и то же. Лес держал голубей. Убитая чайка уменьшается в размерах, сходит на нет, как проколотый воздушный шар. Разница между мертвым телом взрослого и мертвым телом ребенка (до Бритни Ленноксу не случалось видеть мертвых детей) — в несостыковке у тебя в голове. А может, ты просто впервые осознаешь, какой крохой на самом деле была погибшая.
У Леннокса снова учащается сердцебиение, ладони потеют. Он вымучивает несколько глубоких вдохов. Синюшный трупик с печатью потусторонности — всего лишь тело; Бритни больше нет; важно только одно — отдать под суд мерзавца, который ее убил. Но сейчас воображение шутит с Ленноксом шутки: он видит, как глаза Бритни вылезают из орбит, как сосудики на веках наливаются кровью, когда насильник, проникая в плоть, стискивает хрупкое горло, выжимает жизнь, как воду, ради скоротечного удовлетворения.
Человеческая жизнь в обмен на оргазм.
Так ли происходило на самом деле, как ему видится? Образы полезли, когда Леннокс попытался представить ужас девочки, последние секунды перед смертью. Но, может, не было ни выпученных глаз, ни набухших сосудиков? Может, просто воображение заполняет лакуны?
Нет. Они нашли видеокассету. Ленноксу не следовало ее смотреть. Но явился Гиллман, уставился на экран, и от снятого Мистером Кондитером в лице у него ни один мускул не дрогнул. И Леннокс, как главный следователь по делу, вынужден был усесться рядом со своим подчиненным и медленно убивать собственную душу.
Он думал о мгновении до спуска курка, когда чайка уже на мушке. Вечность до выстрела; тошнотворная опустошенность после, когда чайка, маленькая, бездыханная, валяется на асфальте или на камнях в устье Форта, в Сифилде.
Лес Броуди. Голуби.
Внезапно Леннокс настраивается на голос.
— ...Рэй, ты со мной не разговариваешь, ты до меня не дотрагиваешься... в постели. Ты потерял ко мне интерес. — Труди встряхивает головкой. Поворачивается в профиль. Закрывает глаза, поджимает губки. — Иногда я думаю, а не лучше ли отменить свадьбу? Ты ведь этого хочешь? Этого?
В груди у Леннокса разгорается гнев. Огонь рвется из глубин, из тупика, где был заперт много лет. Рэй Леннокс смотрит на Труди спокойно, хочет сказать: «Я тону, пожалуйста, помоги мне...», а получается:
— Просто надо хорошенько прогреться. Нам солнечного света не хватает, вот в чем беда.
Труди делает глубокий вдох.
— Рэй, у нас сложный период. Но мы должны всерьез заняться подготовкой к свадьбе. Наверно, свадьба и есть основной источник стресса. — На слове «стресс» у Труди иссякает запас воздуха. —- До сентября всего-то чуть больше восьми месяцев!
— Давай сегодня расслабимся. — Тон у Леннокса примирительный. — Пойдем в отель, Джинджер скоро приедет.
— А как же счет между «Хартс» и «Килмарноком»?
— Подожду, пока в газетах напечатают. Мы ведь на отдыхе, верно?
Труди вскидывает ресницы, взгляд ее проясняется, потому что по Оушен-драйв ползет карнавальная платформу с толпой нарядных детишек.
3 Форт-Лодердейл
С Атлантики набегают полосатые предвечерние облака, пальмы вразнобой покачиваются под морским ветерком. Труди и Леннокс уселись в патио своего отеля, ждут Джинджера, рассматривают толпу на Коллинз-авеню. Леннокс из принципа заказал минеральную воду, тянет по глотку, а между тем потребность в алкоголе так велика, что он за порцию водки готов на любое преступление.
Леннокс переоделся в голубую рубашку с короткими рукавами и бежевые парусиновые брюки. На Труди желтое платье и белые туфельки. Слой облаков стал плотнее, и, хотя столбы пульсирующего света временами его пробивают, руки и ноги у Труди в гусиной коже. Голос со знакомым акцентом выкликает фамилию, в написании которой Труди украдкой упражнялась, но видит она только внедорожник «додж», затормозивший у отеля. Тонированные стекла опущены, при этом ощущение отсутствия водителя. Дверь распахивается. Вылезает толстяк в кричащей желто-зеленой рубахе, щурится на солнце, потом на Труди, тянет:
— Привет, принцесса!
Труди уверена, он просто не помнит ее имени, они виделись всего один раз, еще в Эдинбурге, перед тем как Джинджер вышел в отставку.
— Джинджер! — улыбается Леннокс, встает и обнимает старого друга. Ну и разъелся же Джинджер. Он теперь что огромный коричневый кожаный чемодан, обтянутый гавайской рубахой.
— Послушай, Рэй, — кривится Джинджер, — не называй меня так, лады? Мне эта кличка никогда не нравилась, она больше для гомика подходит.
Леннокс кивает без энтузиазма — отвыкнуть будет нелегко. Труди освежает в памяти основную информацию об Эдди Роджерсе, известном также как Джинджер: почти сорок лет на службе в полиции Эдинбурга, первая жена умерла за год до его выхода в отставку. Он женился на Долорес Ходж, американке, с которой познакомился в чате любителей бальных танцев. Результатом любовной переписки и нескольких трансатлантических перелетов стало решение связать судьбы, и Джинджер переехал к своей невесте в Форт-Лодердейл.
— А это что? — Джинджер кивает на Ленноксову забинтованную руку. — Тихо сам с собою переусердствовал? — Внезапно вспомнив о Труди, натягивает покаянную улыбку. Они садятся в «додж», Труди на заднее сиденье, едут по Вашингтон-авеню, потом по Пятой улице. Минуют длинный мост, за которым, по словам Джинджера, начинается настоящий Майами.
Труди смотрит на заржавленный, покрытый водорослями танкер, ползущий мимо дока с ослепительно-белыми круизными судами, словно бомж мимо зала, где играют свадьбу. «Додж» выруливает на пятиполосную автомагистраль. Полосы широченные, развязка похожа на ленты Мёбиуса.
Манера вождения у Джинджера агрессивная, как у сериального копа — он то и дело меняет полосы. Труди думала, американцы в большинстве своем надежные водители, по сравнению с британцами, они ведь всю жизнь ездят по дорогам, спроектированным именно для этой цели. Джинджер, похоже, намерен подтвердить свою репутацию безбашенного — в данном случае безбашенного водителя. Он подрезает кабриолет с компанией студентов. Студенты сигналят, Джинджер, хотя и неправ, показывает средний палец, что вполне в американском духе.
— Сучата избалованные, — хмыкает Джинджер, прежде чем сплюнуть. — Думают, они тут круче всех. — Он подсекает другой автомобиль, оттуда тоже сигналят. — Здесь негатив копить не привыкли. Разве только яппи да индейцы — у первых он запределы рабочего места не выходит, у вторых — за пределы резервации, — оглядываясь на Труди, склабится Джинджер. — Верно, принцесса?
Резиновая гримаса Труди на улыбку не тянет; впрочем, Джинджер все равно уже смотрит вперед. Одной рукой Труди проверяет ремень безопасности, другая вцепилась в поручень, да так, что костяшки побелели.
Джинджер живет рядом с пляжем. Квартира у него в кондоминиуме Карлтон-Тауэр, двадцатиэтажном здании рядом с гостиницей «Холидей-инн», всего в квартале от Атлантического океана. А здесь пляж ближе к шоссе, чем в нашем районе, отмечает Леннокс. Снаружи, да еще издали, высотка кажется Ленноксу похожей на муниципальные дома в Британии, но, едва приблизившись, он видит, что ошибся. На первом этаже вместо стен — зеркальное стекло. Джинджер, Леннокс и Труди шагают в просторный холл с ресепшеном, мраморные полы и стены производят впечатление на Леннокса, и на Труди тоже, это видно по изгибу ее тоненьких, в ниточку, бровей. Кругом диванчики и журнальные столики, заваленные глянцем и украшенные пышными композициями из экзотических цветов; Леннокс только со второго взгляда определяет, что цветы искусственные. На ресепшене восседает консьержка, тучная негритянка. Она улыбается Джинджеру, тот жизнерадостно машет в ответ.
— Славная тетка, — бормочет он, как бы оправдываясь перед Ленноксом за презрение к черномазым и узкоглазым, которое, бывало, выражал в полицейской столовке, и подчеркивая, что дело прошлое.
Леннокс душит смешок. Когда дело касается национальной принадлежности, типичного шотландца постигает раздвоение сознания. Поскольку редкий житель этой самой белой в мире страны регулярно видит черные лица, он выбирает как расистские, так и антирасистские взгляды одинаково легко, пользуется даровой определенностью.
В лифте Джинджер нажимает на кнопку четырнадцатого этажа. Игриво и небольно щиплет Ленноксово плечо, подмигивает Ленноксу и Труди, как паре. Труди натянуто улыбается. Они ныряют в коридор, теснота обещает квартирку, где темные, как кроличьи садки, комнатушки разделены обитыми коленкором дверьми, но ожидания снова рушатся — квартирка оказывается квартирой, роскошной и просторной. Гостиная и кухня объединены, из кухни через раздвижные стеклянные двери можно выйти на балкон, две спальни, каждая со своей ванной, плюс еще одна ванная, побольше.
Леннокс недоумевает, зачем в квартире с двумя спальнями три ванных. Он хочет озвучить свои соображения, но тут открывается дверь и входит изящная, элегантная женщина лет под шестьдесят. На поводке у нее вестхайлендский терьер. Терьера отпускают, он бросается к Труди и Ленноксу, виляет хвостом, шумно сопит, тычется в ладони.
— Это Долорес, — говорит Джинджер. Труди и Леннокс сталкиваются с неподдельным восторгом со стороны Долорес. — А этого маленького паршивца зовут Храброе Сердце.
Леннокс терьеру определенно не по вкусу, и «общие корни» не способствуют. Терьер с ненавистью морщит темные, как резиновые, десны, обнажает крошечные зубки. Мерзкая маленькая злюка, того и гляди тяпнет, прикидывает Леннокс.
— Храб-ру-ля! — осаживает Долорес.
Пес будто убавляет пару дюймов в холке, на полусогнутых ползет к сидящему на диване Ленноксу. Вскидывает головенку, словно намеревается тявкнуть, но тут же сворачивается вокруг Ленноксовых ног.
— Видите! — торжествует Долорес. — Вы ему понравились!
— Хороший песик, — произносит Леннокс без энтузиазма, замедленным, сторожким движением тянется к мохнатой холке, ерошит шерсть, смелеет, нащупав дробные косточки. Одной рукой раздавить можно, думает Леннокс, с нескрываемым злорадством откидываясь на спинку дорогущего дивана.
Долорес, похоже, очарована Труди.
— Деточка, вы же просто прелесть. — Тона высоковаты, во взгляде одобрение. Труди смущена, это очень заметно, когда ее рука сама собой тянется к прическе. В следующую секунду лицо Труди застывает при мысли, что придется удлинить список приглашенных на свадьбу.
Долорес берет у Труди сумку и вальсирует в кухню. Джинджер говорил, она преподавала танцы. У Долорес легкие ноги, и вообще она отлично сохранилась, если не считать несколько отвисшего живота. Глаза, как и у Джинджера, сверкают из-под цалаченной челки; Леннокс и некоторые его сослуживцы людей с таким блеском в глазах характеризовали как «всегда готовых». Эти двое и в старости не ограничатся газеткой на сон грядущий.
Долорес уводит Труди; Джинджер в распоряжении Леннокса. Квартирка с иголочки: вещи новенькие, незахватанные, аж блестят. Леннокс отмечает запах — запах курительных палочек, столь характерный для жилищ американцев. Возможно, в Штатах этим средства для уборки ароматизируют. Задумывается, ассоциируется ли Британия с каким-то конкретным запахом, и если да, то с каким. В спальне Джинджер показывает гостю электронный сортировщик монет.
— Сюда мелочь сыплешь, а машинка ее сортирует. До двадцати монет в минуту обрабатывает. Складывает по кучкам и каждую кучку в бумажку заворачивает. Здорово, да?
— Если столько мелочи накопилось, может, просто в банке ее обменять?
— К черту банки. — Джинджер понижает голос, стучит себя по темени и подмигивает. — Они и так с нас дерут не пойми за что.
В соседней комнате, наедине с женщиной, которая старше ее собственной матери, Труди неожиданно для себя оттаивает. Простой человеческой теплоты этой американке не занимать.
— Моя мама вышла за копа и наказала мне не повторять ее ошибку, — сетует Долорес. — А я повторила, причем два раза.
Послушайте опытную женщину: держите его на коротком поводке.
— Я это учту.
Болтовня о свадьбах, платьях и вечеринках просачивается сквозь стены; Джинджер шепчет:
— По-моему, девочки нашли общий язык. А значит, можно безнаказанно слинять. Я тебе такое местечко покажу, супер!
— Идет, — вяло соглашается Леннокс, размышляя, как преподнести это известие Труди. Он принял бы диагноз «депрессия» или хотя бы более мягкий его вариант, «стресс»; проблема в том, что такое принятие априори означает отказ от собственной личности. Во всяком случае, по напряжению, сопровождающему каждое его высказывание, Леннокс понимает: в высказываниях ищут и успешно находят симптомы. И чувствует: методов управления его предполагаемым состоянием, избранных Труди, два — контроль (для нее) и лишение гражданских прав (для него). Логика Труди проста: Ленноксовы мысли будут водить его по замкнутому кругу, в то время как всякая не-подконтрольная рефлексия вредна ему по определению. У нее же, Труди, собственные планы на рефлексию: заменить ее позитивом, например мыслями о свадьбе, о новом доме, о мебели, о будущих детях, о другом доме, попросторнее, и так далее, по накатанным рельсам, по туннелю, в конце которого — смерть. Внезапно появляется Долорес.
— Рэй, я намерена умыкнуть вашу прелестную невесту, мы решили пройтись по свадебным салонам. Надеюсь, мальчики, вы найдете, чем заняться.
— Отлично, — кивает Леннокс. Труди лукаво улыбается ему, Джинджер сально подмигивает.
После ухода женщин Леннокс и Джинджер выжидают несколько минут, садятся в «додж», выруливают на бульвар Бровард, минуют полицейский участок и наконец останавливаются на Двадцать четвертой авеню, возле мужского клуба «Торпеда». Клуб представляет собой одноэтажное бетонное здание, снаружи напоминающее бункер. Над главным входом программа — «Зажигательные танцы».
— «Торпеда» рулит, — сообщает Джинджер.
Дверь подпирает огромных размеров латинос в черной футболке, накачанный тренажерами и стероидами. При виде Джинджера его угрожающий оскал плавно переходит в широченную улыбку.
— Привет, Жеребец! Как жизнь?
— Все в ажуре, Мэнни, — отвечает Джинджер, хлопая Мэнни по мощной спине. — Познакомься: мой друг Рэй, из Шотландии.
— Не «в ажуре» надо отвечать, а «путем», — поправляет Мэнни. Леннокс натягивает улыбку. Их с Джинджером препровождают в темный, похожий на пещеру зал. Леннокс мысленно относит зал к категории заведений, популярных среди копов, мерзавцев, безмозглых молодых и опечаленных жизнью, пожилых мужчин западного мира. Начинает прикидывать, под какую из этих категорий сам сейчас подпадает. Длинный «язык», развет вляющийся на несколько подиумов для танцев вокруг шеста, ведет, как в Мекку, в сверкающий, внушительных размеров бар.
Хотя еще рано, народу хватает, и за редким столиком из тех, что стоят по обе стороны от «языка», есть места. Леннокс выделяет группу полицейских — они в штатском, но неловкость людей, привыкших носить что предписано, бьет в глаза.
На официантках облегающие белые футболки, которые при неоновом освещении отливают голубым. Официантки следят, чтобы бокалы не пустовали; шоу в разгаре. Сначала все довольно вяло, но каждая новая кружка пива добавляет девушкам сексуальности и прямолинейности. Джинджер и Леннокс заказывают ребрышки с жареной картошкой.
— Долорес скажешь, что я ел салат с тунцом, — серьезно говорит Джинджер, — причем без майонеза. Ей не нравится, что я толстею. На будущей неделе у нас финал по бальным танцам.
Леннокс медленно кивает. Скребет стриженую голову.
— Вышибала тебя Жеребцом назвал. Почему?
— Просто кличка такая. В этом заведении я — Жеребец, — с вызовом произносит Джинджер.
Леннокс берет данный факт на заметку. Стискивает стакан, чокается со старым другом.
— За двадцать пятый век.
Пиво хорошо идет, да и текила не хуже. Леннокс поднимается — ему нужно в уборную. Он нетверд на ногах, видимо, от сочетания алкоголя с антидепрессантами. Приходится опереться о край писсуара. Над густой, мощной струей поднимается пар.
«Жизнь не так уж плоха. Мы вычислили сукина сына, который убил Бритни. С ним покончено».
— С тобой покончено, грязная тварь. — Леннокс плюет в большое зеркало, встроенное в кафельную стену. Левой рукой он поднимает правую, словно приносит клятву, сжимает кулак, борясь с ослабшей повязкой и притуплённой алкоголем болью.
Многократно усиленный проигрывателем голос Тины Тернер задается вопросом «При чем здесь любовь». Леннокс идет на свое место, однако дорогу ему преграждает танцовщица. Отработанным движением девушка прижимается лобком к его бедрам. Она раскрашена почти как клоун, вульгарно и ярко, но софит прямо над ними, и даже толстый слой тонального крема не может скрыть глубоких рубцов от прыщей. Круг под софитом как лобное место: видны и глаза с расширенными зрачками, и хищный изгиб узкого рта.
Леннокс в столбняке. Он не чувствует ни рук, ни ног, жизнь сконцентрировалась в области паха. Вот что такое зажигательные танцы. Девушка не прекратит вращательных движений, пока не добьется своего. В Ленноксе поднимается гнев. «Развлечение для стариков и лузеров, для ботаников и тормозов». Глаза у девушки бешеные; Ленноксу ясно: теперь для нее возбудить его и заставить кончить — дело чести. Втянуть его в этот балаган, низвести до отчаянности собственного положения для обкуренной стриптизерши один из способов сохранить лицо. Леннокс понимает это, потому что много раз участвовал в подобных забавах дома, в Эдинбурге, во время холостяцких вечеринок. За агрессией на лицах мужчин Леннокс различает стыд. Знает, что своим нежеланием участвовать в игре, умением быть выше остальных путает им карты, а женщину унижает, отказываясь от единственного товара, который она может предлбжить, от ее сексуальности, пусть даже карикатурной. Для женщины дело не столько в самооценке, сколько в профессиональной гордости, ведь именно таким способом она зарабатывает на хлеб.
Но Леннокс не может поступить иначе, ему приходится одержать победу в этом кошмарном противостоянии.
Внезапно девушка прекращает вращения, лицо ее искажено.
— Гомик, — выплевывает она Ленноксу в ухо и с вязкой улыбочкой переключается на другую потную мошонку. Мужчины за барной стойкой громко подначивают, их облегчение почти осязаемо.
Леннокс садится рядом с Джинджером. Джинджерова голова пульсирует в психоделическом свете лилового софита. Старый друг смотрит на Леннокса сначала враждебно, потом с сальным восхищением.
— Твою мать, Леннокс, этот танец влетел мне в двадцатку, а ты даже не плюнул! Ни на кого, кроме красотки Труди, больше не встает, да? На зверя лассо набросили!
Джинджеров жаргон Леннокса бесит.
— Извини, что пришлось потратиться. — В следующую секунду ход его мыслей меняется: пусть Джинджер думает что хочет. Но направление мыслям уже задано, они далеко от стриптизерши, Труди и Джинджера. Сначала алкоголь дистанцировал преступление; теперь он же, словно крепкий кофе, освежает в мозгу подробности.
Бритни Хэмил. Теперь на зверя действительно набросили лассо. Как Мистер Кондитер отбывает срок? Чем он занят в эту вот секунду? Сошла ли с него спесь сейчас, когда он изолирован от прочих заключенных — даже от прочих насильников — для его же безопасности? Леннокс чувствует внезапное желание узнать наверняка.
— Ты когда-нибудь думаешь о мерзавцах, осужденных за особо тяжкие? — спрашивает он Джинджера. — Как они живут с тем, что совершили?
— Прекрасно живут — потому что они отморозки. Им пофигу. Ну их к чертям, пускай догнивают. — На побагровевшем лице Джинджера замешательство, он машет официантке, дескать, еще пива.
У Леннокса впечатление, что тирада относится к нему в той же мере, что и к каждому преступнику, которого помнит Джинджер. Они чокаются, пьют, но Леннокс чувствует некоторое охлаждение.
В следующий раз Джинджер открывает рот, чтобы пресечь дальнейшие возлияния.
— Хватит, я и так лимит превысил, — отдувается он. Стриптизерша демонстративно облизывает пальцы, которыми только что касалась своей промежности, вертится на шесте у них перед столиком. — Давай выдвигаться потихоньку, — говорит Джинджер, не сводя глаз с девушки, и поднимает стакан одобрительным жестом. — Только пускай сначала эта маленькая киска танец закончит. Черт, Рэй, будь я на двадцать лет моложе...
— Ты все равно годился бы ей в отцы.
— Ах ты сученыш.
Из подвыпившего Джинджера водитель лучше, чем из трезвого: он осторожнее, даже на дорогу смотрит. Они въезжают в прибрежный квартал. В сумерках на всем видится печать запустения. Предприятия малого бизнеса здесь либо разорились, либо держатся на честном слове, думает Леннокс. В квартале, соседнем с «Холидей-инн», бары и дешевые забегаловки набиты пьяными отпускниками, поденными рабочими и попрошайками — последние две категории выживают попустительством и безалаберностью первой. Кругом старики, одинокие и отчаявшиеся. Леннокс с Джинджером заходят в засаленный патио при баре; он существенно отличается от ослепительно-стерильных баров Майами-Бич. Леннокс озвучивает свои наблюдения.
— Во Флориду сотни пенсионеров переехали со своими половинами. Половины успели ласты склеить, а оставшиеся не могут теперь отсюда дернуться. У меня куча знакомых, которые в такой ситуации оказались. — Джинджер проглатывает пиво и требует текилы. — Мечта об обеспеченной старости превращается в ночной кошмар, — продолжает он. Входят, держась за руки, двое мужчин, садятся в углу. — Это заведение за
думывалось как бар для пенсионеров. А теперь сам видишь, что здесь — сплошная голубая луна, тьфу.
Они опрокидывают по нескольку порций текилы и совершают энергичную прогулку по пляжу, чтобы просохнуть перед встречей с женами, настоящей и будущей.
Труди и Долорес явно получили удовольствие от вечернего шопинга.
— В такую жару надо ближе к вечеру по магазинам ходить, — поясняет Долорес.
Труди с вызовом стискивает свертки и пакетики.
— Все это, Рэй, мне необходимо. Конечно, мы должны экономить... но я ведь не спрашиваю, на что ты тратишь деньги.
В Ленноксе поднимается возмущение. «Можно подумать, мне не параллельно, что она покупает».
— Труди, и я не спрашиваю! Я ни слова не сказал!
— Зато посмотрел. Знаю я этот твой взгляд, Рэймонд Леннокс.
— Да какой еще взгляд? — нетвердым языком отпирается Леннокс. — Вечно ты из мухи слона делаешь. Взгляд у меня не правильный, надо же, — взывает он к Джинджеру.
Но разруливает ситуацию Долорес.
— Шопинг у нас лучше всего получается. Придется привыкнуть, юноша. — Долорес игриво ворчит, косится на Джинджера. — Я права, мой жеребчик?
— А то. — Красное Джинджерово лицо багровеет. Или от гордости, или от смущения; а может, и от того, и от другого в комплекте, прикидывает Леннокс.
Джинджер Роджерс предлагает гостям два варианта: либо Долорес везет их обратно в Майами-Бич, потому что он малость перебрал, либо они все вместе идут в его любимый ресторан и ночуют у них с Долорес.
— Мы такси можем взять, — смущается Труди.
— Никаких такси. Пятьдесят баксов — это же грабеж! Утром я вас мигом в отель отвезу. Или Долорес отвезет.
— Ладно, — соглашается Леннокс. Он выходит на балкон, облокачивается о перила. «Холидей-инн», конечно, несколько портит вид на океан. В сгустившейся тьме все еще веет дневным жаром; правда, слабенький бриз холодит голые локти. Из диско-бара доносятся приглушенные высотой пульсирующие звуки. Ленноксу ясно: Труди недовольна. Подобно ей, он мог бы сказать: «Знаю я это выражение лица».
На балконе появляется Джинджер с двумя банками «Миллера». Задвигает за собой стеклянную дверь, протягивает банку Ленноксу.
— Настоящий рай, верно? — Джинджер с интересом ждет Ленноксовой реакции.
— Да, — отвечает Леннокс. Они чокаются банками. Леннокс знает, он бы здесь свихнулся, но он — это он, а Джинджер — это Джинджер.
— Чего тогда вид такой кислый, а, Рэймондо?
— Она меня достала! — Леннокс резко разворачивается, выпитое туманит разум, тяжелит сердце. — Мне по барабану, чего она там накупила. А она от этого только больше бесится. Знаещь, что я должен был сказать? «Давай, детка, продолжай втом же духе — мы ведь на свадьбу копим». А она бы тогда в ответ: «А ты на выпивку перестань транжирить». Я не дал ей возможности меня упрекнуть, так она не растерялась и сама с собой сцену разыграла. Только теперь все еще хуже, она ведь решила, что мне на эту гребаную свадьбу плевать.
В глазах Джинджера появляется мстительный огонек. Он не сводит взгляда с Ленноксова темени. Ленноксу кажется, Джинджер смотрит на что-то живое позади него.
— Вы только сегодня прилетели?
— Да. — Леннокс быстро оглядывается, но за спиной ничего нет.
— Отдохнуть собрались?
- Да.
— А ты вдобавок на бюллетене после нервного срыва?
Ленноксу понятно, куда клонит Джинджер.
- Да.
— Решил навестить приятеля, которого пять лет не видел?
— Да, — неохотно соглашается Леннокс, — но я бы так и так...
Джинджер перебивает:
— А она тебя свадебными планами достает?
— Ну, да, вроде того...
— Так скажи ей три волшебных слова, которые время от времени необходимо слышать каждой женщине. — Джинджер
вызывающе улыбается: — Иди к черту!
Стеклянная дверь ползет в сторону, на балкон выскакивает Храбруля, бегает кругами, кокетливо лает.
— Эй, Жеребец! Тащи сюда свою каледонскую задницу. Рэй, тебя тоже касается! Билл с Джессикой приехали!
Билл Риордан — офицер нью-йоркской полиции в отставке. Билл тощий, узкий, однако крепкий, как из гранита; впечатление, будто у него суставов вовсе нет, сплошная кость. Он из тех, кто к старости не оплывает, а усыхает. Его жена Джессика — женщина хрупкая, смотрит с прищуром, улыбается с ленцой. Время наделило ее вторым подбородком, но в целом на жир сильно поскупилось. Билл и Джессика тоже участвуют в финале по бальным танцам, и объективный Леннокс мысленно убавляет Джинджеру шансов. Вся компания перемещается в кухню. Джинджер отводит Леннокса к хот-дожнице.
— Кладешь в вертикальные щели булочки и сосиски, и через секунду все готово, — шепотом хвалится он. — Долорес не одобряет моих восторгов по поводу хотдожницы. — Джинджер косится на Билла, который разговаривает с женщинами. — Хочет, чтоб я за весом следил, у нас же на следующей неделе финал в Палм-Бич.
Они продолжают пить, не замечая, что вечер плавно перетекает в ночь. Решают не ходить в ресторан и заказывают пиццу. Постепенно перемещаются на балкон, рассаживаются в пластиковые кресла. Джинджера заносит. Ленноксу смутно помнятся эдинбургские возлияния. Джинджер, когда пьян, воистину отвратителен.
— Вы, ирландцы, мать вашу, — обращается Джинджер к Риордану, — что вы Нью-Йорку дали, кроме рабочей силы? Всегда количеством берете, знай себе плодитесь, мураши гребаные.
А вот мы, шотландцы, мы прирожденные изобретатели. — Джинджер бьет себя в грудь. —. Верно, Рэй?
Леннокс криво улыбается.
— Нет, Жеребец, это тебе каледонские туманы перспективу застят. — Билл Риордан ничуть не обижен.
— А как же Йейтс, Джойс, Беккет, Уайльд? — вмешивается Труди. — Ирландцы внесли огромный вклад в западную культуру.
Джинджер достаточно пьян, чтобы смеяться над Труди в открытую.
— Эти чуваки нашему соловью и в подметки не годятся. Я о Робби Вернее говорю. Согласен, Рэй?
— Вот уж меня в этот спор не надо втягивать.
— Прекрати, — кричит Долорес, кулачком пихая Джинджера в грудь. — Я сама ирландка. И датчанка. И шотландка.
У меня дедушка со стороны отца из Килмарнока.
«Килмарнок» она произносит как «Кил-мир-нок».
— Вовремя старик эмигрировал, - поддразнивает Джинджер, добрея на глазах.
Леннокс стращается к Риордану.
— Наверно, в Нью-Йорке на службе несладко приходилось?
Риордан не спешит соглашаться.
— Сейчас, Рэй, Нью-Йорк уже не тот, что раньше. Но я не жалею, что всю жизнь служил в полиции. Ни о едином дне не жалею.
— Как, должно быть, в Нью-Йорке опасно, особенно по сравнению с Британией. На каждом шагу вооруженные банды. — Труди бросает быстрый взгляд на Леннокса, ежится.
На сей раз Риордан машет рукой, даже не дослушав.
— Вот уж не хотел бы я работать в британской полиции без револьвера.
Труди щелкает зубами. Леннокс знает эту привычку, индикатор нервозности.
— Но разве тогда опасность не увеличивается? По-моему, если правонарушителю известно, что полицейский вооружен, вероятность, что он сам задействует оружие, куда выше. Вы, наверно, не одного и не двух человек подстрелили. Я права?
Риордан добродушно улыбается Труди, опускает бокал.
— Деточка, я за все годы службы никогошеньки не подстрелил. Хотя работал в самых опасных кварталах — Бруклине, Бронксе, Квинсе. Можете сами список продолжить. Я вам больше скажу: я не знаю ни одного копа, который бы в человека стрелял. За двадцать пять лет я только дважды вынул револьвер из кобуры.
Труди чуть ли не мурлычет, игра в юное создание и убеленного сединами дядюшку явно затянулась. Перед Ленноксовым мысленным взором список приглашенных удлиняется на два пункта.
— Ох, опять разговоры о работе, — ворчит Долорес. — Девочки, пора оставить мальчиков одних. — Долорес поднимается, пластиковый стул скрежещет по плиточному полу. Джессика следует ее примеру. Труди с минуту колеблется, явно предпочла бы общество двоих пожилых мужчин и одного помоложе обществу двух пожилых женщин, но понимает, что по протоколу шотландских шовинистов на сегодня запланировано дружеское общение, и идет в гостиную.
Джинджер выгибает шею, убеждается, что раздвижные стеклянные двери плотно сомкнулись.
— Потому что теперь в полиции все не так. — Джинджер проглатывает окончания, речь его неразборчива. — Все к такой-то матери полетело. Причем всюду. Выскочек развелось, что собак нерезаных, так и норовят нас, старых коней, поучать.
Верно, Билл?
— Пожалуй, — криво улыбается Риордан. Как и у Леннокса, у него хватает ума не лезть в драку, усердно распаляемую хозяином дома.
— Рэй, а ты что скажешь? — Джинджер бросает вызов, с прищуром смотрит на бывшего сослуживца.
Леннокс судорожно, одним глотком, допивает пиво. Повышение в звании было восемь лет назад. С тех пор его карьерный рост заглох, и все из-за отдельных ублюдков. Пожатием плеч Леннокс в очередной раз уклоняется от ответа.
— Наверно, Жеребец, так уж мир устроен, — хмыкает Билл Риордан.
— Да, но это неправильно. — Джинджер прищуривается, смотрит на Леннокса взглядом прокурора. — И их еще полицейскими называют. Твое дело только Роббо мог осилить. Вот это был настоящий коп!
Леннокс делает глубокий вдох через нос, с удовольствием отмечает, что и на его синусит есть управа.
— Роббо на почве работы свихнулся, для него все кончилось раньше смерти, — чуть не выплевывает Леннокс. Хочет добавить: «А теперь и меня та же участь постигла. И вас заодно».
— Отличный был коп, мать его, — бормочет Джинджер — он, похоже, выдохся. — Внезапно Джинджер спрашивает: — А как там Даги Гиллман? Не изменился? А, Рэй? А? — Голос сходит на нет.
— Гиллман все такой же, — цедит Леннокс.
— Ну конечно... я и забыл, что вы ту куколку поделить не могли. Так он женился?
— Нет.
Повисает пауза. Чтобы при ней не присутствовать, Леннокс поднимается и идет в гостиную, где Джессика играет с Храбрулей, а Долорес разучивает с Труди танцевальные па.
— Я на боковую, — объявляет Леннокс. — После перелета никак не оклемаюсь.
— Эх ты, легковес, — поддразнивает Труди, голова у нее кружится от спиртного и танцев.
В ванной, примыкающей к гостевой спальне, Леннокс заглатывает две последние таблетки и готовится к очередной ночи, надеясь, что антидепрессантов на сегодня достаточно и кошмары отступят. Леннокс ныряет под одеяло. Болтовню и смех из гостиной в его мозгу поглощает привычная пульсация мыслей. Стартует обратный отсчет, как всегда, он предрекает, что измученному, выжатому Ленноксу и сегодня будет отказано в сне. Вместо сна ему полагаются мысли.
«Как тогда, на пятиминутке, Тоул отозвался об Анджеле Хэмил? — Типичная потаскушка, заметил он, снова сунул в рот свою трубку и принялся ее сосать. Курение в офисе запретили, но Тоул таскал трубку с собой, хватался за нее, как за соломинку, когда нервничал. А потом добавил: — Не сомневаюсь, девочку похитил мамашин хахаль. Вокруг женщин такого сорта вечно всякая шваль вьется, сами знаете».
Леннокс моргает, с головой забирается под одеяло. Образы Анджелы, женщины с соломенными волосами и изможденным лицом, обрастают деталями, множатся вокруг него, но не как во сне — мысль, что он в кровати в Джинджеровом доме, ясна до боли.
Наконец Леннокс видит его, Мистера Кондитера: холодные рыбьи глаза, омерзительные, резиновые, вывернутые губы; у ног беспомощная Бритни.
И Рэй Леннокс думает о балконе по ту сторону трещащей от смеха гостиной. Всего-то шагнуть за ограждение, а дальше оно само произойдет. Ни до Извращенца, ни до Бритни, ни до остального ему не будет дела. Всего-то шагнуть. Всего-то шагнуть?
4 Эдинбург (1)
Бритни исчезла накануне. У затяжного анализа фактов ты урвал несколько часов сна. Проснулся в своей литской
[5] квартире от ощущения безнадежности, как от толчка. Автоответчик высветил номер Кита Гудвина — ты совсем забыл о вчерашней встрече анонимных наркоманов. В шесть утра ты уже сидел в пустой лаборатории отдела обработки информации и прокручивал видеозапись.
Толку от нее было немного. Густая и плотная паутина видеокамер, в поле наблюдения которых каждый британец попадает, в зависимости от образа жизни, от десяти до сорока раз на дню, истончалась по мере удаления от центра города, в квартале же Бритни от нее остались одни ошметки. Несколько эпизодов из вчерашнего утра, однако, были зафиксированы: Бритни мелькнула в смазанной, продолжительностью меньше минуты записи охранной системы своего дома, затем, благодаря камерам слежения за скоростью, появилась на экране еще несколько раз, по пути к дорожной развязке. Ты задействовал все профаммы и функции, способные поднять цену этих расплывчатых кадров.
Ты их растягивал, замедлял, приближал и удалял, чтобы заглянуть в каждый закоулок, в каждую щель, пригодные в качестве места для засады. По затылку Бритни, по ее повернутой в профиль головке ты пытался проследить за направлением ее взгляда, увидеть мир ее глазами. В жару, словно чахоточный старатель, ты просеивал пригоршни фактов, надеясь отыскать крупицу золота, могущую стать ключом к идентификации похитителя.
В полиции Лотиана и Бордерса никто не знал о насильниках больше тебя. И никто больше тебя не стремился раскинуть сеть в полную ширину.
Пока ты просматривал черно-белые записи с промельками обреченной девочки, в голове твоей билось и пульсировало одно имя: Роберт Эллис. Эллис вот уже три года как сидел за убийство двух девочек, одной из Уэлуин-Гарден-Сити, что в Херт-фордшире, другой из Манчестера. Тебе казалось, в деле Бритни много общего с делами Ньюлы Эндрюс и Стейси Эрншоу. Как и следовало ожидать, Эллис заявлял о своей непричастности к этим страшным убийствам.
Потом ты подумал о Джордже Марсдене, члене хертфордширской целевой группы, которая упекла Роберта Эллиса в тюрьму за похищение и убийство двенадцатилетней Ньюлы. Обвинение установило, что Эллис часто слонялся по парку, где в последний раз видели девочку, у развилки, откуда одна дорожка вела к дому ее тетки.
Один только Джордж считал, что осудили невиновного. Да, в деле Ньюлы действительно было немало общего с делом Стейси Эрншоу, труп которой двумя годами ранее нашли в лесу в Лейк-Дистрикт. Для полиции Хертфордшира аргументом явился тот факт, что Эллис незадолго до убийства Стейси регулярно ездил в Престон к своей девушке. Эта девушка, по имени Мария Росситер, выложила таблоиду несколько самых что ни на есть обыденных подробностей их с Эллисом взаимоотношений, таблоид же придал им зловещий оттенок и приправил сас-пенсом. Вкупе со следами, невольно оставленными Эллисом в парке, этот факт способствовал установлению его вины. Джордж Марсден не сомневался: Ньюлу Эндрюс и Стейси Эрншоу из Манчестера убил один человек. Джордж Марсден не сомневался также, что этот человек — не Эллис. В Уэлуин-Гарден-Сити, в переулке, примыкающем к парку, примерно в одно время с исчезновением Ньюлы был замечен белый фургон. Теперь Эллис за решеткой, а Владелец Белого Фургона вернулся.
Ты взглянул на часы. Девять утра. По рукам и ногам разлилась свинцовая тяжесть. С момента исчезновения Бритни прошло уже больше суток. В глаза словно песку насыпали; ты решил дать им отдых и направился в «Стокбриджские сласти», чтобы выпить еще черного кофе и позвонить Джорджу Марсдену. Вы с ним были в дружбе с тех пор, как несколько лет назад, по окончании курсов ДНК-тестирования, вместе набрались в Херрогейте.
— Значит, снова белый фургон, — спокойно подытожил Джордж, выслушав лаконичное изложение событий. Твое лицо исказила судорога; не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть эту подробность, ты надеялся только, что молчишь не слишком красноречиво.
Ты опять засел за просмотр видеозаписей и немедленно был вознагражден. Бритни в очередной раз выбежала из подъезда, повернула головку, и тут-то ты заметил, что она как будто чуть посторонилась, косвенно обозначив появление кого-то справа от себя. Ты увеличил изображение; увеличение только подтвердило твою догадку. Человек не попал в поле наблюдения видеокамеры, но явно входил в подъезд. Ты просмотрел список соседей. Затем загрузил базу данных насильников, и в глаза тебе бросилось фото Томми Локрана.
Вместе с Нотменом вы занялись соседями Бритни и обнаружили, что за кадром остался именно Локран. Это он утром выгуливал собаку. За Локраном тянулась дурная слава: народные мстители регулярно процарапывали на грязных окнах его квартиры и дублировали на кирпичной стене лозунг «Смерть извращенцам».
Охранник, старый эксгибиционист и вдобавок завязавший алкоголик, производил впечатление грешника, с энтузиазмом кающегося, но рассчитывающего, что жизнь, прежде чем начаться с чистого листа, даст еще пару раз полакомиться. Ты сделал вывод, что при такой склонности к самоуничижению выбить из Локрана признание будет нетрудно. Загвоздка состояла в том, что, выгуляв собаку и взглядом проводив Бритни, Локран сел в переполненный автобус и поехал в кинотеатр, где местные студенты организовали утренние сеансы. Трансакция по кредитке «Бэнк оф Скотланд», а также видеозапись из кинотеатра подтвердили, что Локран смотрел документальный фильм Вернера Херцога «Человек-гризли». Ты вспомнил, что этот фильм — о самоуверенном защитнике природы, съеденном зверем, которого он и пытался защитить, — горячо обсуждали в столовой полицейского участка. Вспомнил, что Херцог отмахивался от заявлений погибшего о духовном превосходстве медведя. В звере немецкий режиссер видел только «жестокое безразличие природы». Ты бы с удовольствием поинтересовался у Локрана: «Как по-вашему, в чем состоит посыл этого фильма?» То-то бы у него физиономия вытянулась.
Билли Лумсден, школьный сторож, обыкновенно беседовавший с Бритни (впрочем, он почти со всеми детьми любил поговорить), в день похищения опоздал на работу и был доставлен в участок для помощи следствию. Ты выяснил, что год назад семейная жизнь Билли пошла прахом, он оставил жену и троих детей. Лумсдена уже ловили с поличным — он выпивал на работе. Он признался тебе, что его гнетет одиночество. Глубина сострадания, которое ты почувствовал к этому человеку, шокировала тебя. Вдруг Лумсден и есть насильник? Но он же раздавлен, у него едва ли не тихое помешательство. Позднее выяснилось, что мать Лумсдена в то утро упала у себя в квартире и жестоко расшиблась. Соседи и хозяин местного магазинчика подтвердили присутствие Лумсдена за четыре мили от места похищения девочки.
Дело Бритни мучило тебя почти физически. Время шло. Исчезновение само по себе было ужасно. Но оно также показывало, что на закланье системе правосудия всегда уготованы самые уязвимые. Вероятность судебной ошибки огромна. Эта мысль посеяла в тебе болезненный нравственный релятивизм, твою душу обметало сомнениями и неуверенностью. Ты распалял себя мыслью, что Бритни похитили. Не могла она просто растаять в тумане за три минуты, что отделили ее от Стеллы и Андреа, а их — от поворота на шоссе Карр. Зло имело лицо, имя юфамилию. И ты поклялся их выяснить.
Для начала ты решил проверить всех мужчин, контактировавших с Бритни в школе, дома или через Анджелу. Список подозреваемых медленно сокращался. Отец Бритни отпал сразу: он давно бросил семью и сейчас работал на нефтяной платформе в Северном море. Под вопросом оставался один мужчина; ты похолодел при мысли, что он исчез примерно в одно время с девочкой. До сих пор не нашли Ронни Хэмила, деда Бритни - его квартира в Дэлри пустовала. Соседи сказали, это дело обычное — Ронни исчезает на несколько суток, когда счета приносят. Первым деда заподозрил Гиллман.
— А у сукина-то сына рыльце в пушку, — хмыкнул он, взглянув на фото Ронни с Анджелой и девочками. — Старый Гари Глиттер.
На поиски Ронни Хэмила ты бросил всю группу. Патрульные получили инструкции и фото. Квартиру Хэмила поставили под круглосуточное наблюдение. Группа многие часы потратила на проверку заведений, завсегдатаем которых был Хэмил — букмекерских контор, пивных и забегаловок в Дэлри и Джорджи-роудс. Но сам ты не принимал участия в охоте. Ты разрабатывал другую версию, ты не мог от нее отказаться.
— У меня свои соображения, — сообщил ты Бобу Тоулу.
Тоул, по своему обыкновению, в ответ скривился, будто лимонного соку хватанул. Он понял: ты напал на след. Ты заподозрил, что речь не о типичном случае изнасилования ребенка. Внутренний голос подсказывал: извращенец, к которому приведет след, — не из тех, что нередки на Британских островах. Ты часами смотрел на фото педофилов в базе данных: священники, школьные учителя и вожатые скаутов; дядюшки с нездоровым влечением к племянницам, воспользовавшиеся случаем отчимы и родные отцы, отлично умеющие подвести под патологию объяснение, самонадеянное и створаживающее кровь своей рациональностью. Не то, все не то. Тебе казалось, преступление это в американском духе, точнее, в духе американских триллеров, поскольку ты полагал, что реальные преступления в Америке ничем не отличаются от преступлений в Британии. Нет, данное преступление — американское по духу: охотник-одиночка, хищник; такие не разъезжают по бесконечным и пустынным внутриштатным автострадам обширного континента — такие еле пилят в белых фургонах по перенаселенной, подозрительной Британии.
И вот что ты сделал: ты тайно поехал в аэропорт, успел на дневной рейс до Гэтвика, там запрыгнул в поезд до Истбурна, где теперь поселился Джордж Марсден. После дела Ньюлы Эндрюс он вышел в отставку и жил тем, что устанавливал охранные системы и давал советы нервным пенсионерам. Биография Джорджа Марсдена не отличалась оригинальностью. Служил в морской пехоте, участвовал в первой войне в Персидском заливе. Давно развелся и принципиально снова не женился. Плечи игрока в рэгби, буйная грива седых волос и обаятельная улыбка как подтверждение: по ночам Марсден редко мается в одиночестве. Неизменно отутюженные брюки, свежая рубашка и прочее предполагали такой же педантизм при ведении расследования. Кроме случаев, когда очевидный ему расклад не сходился с ответом — тогда Марсден впадал в отчаяние.
За чашкой эспрессо в кафе вы с Джорджем глазели на его потенциальных клиентов, фланировавших по набережной. Джордж рассказывал про Эллиса. Эллис в свое время был грозой родного Уэлвина. Прирожденный манипулятор, сам он в юности не совершал особо тяжких, хотя под его дудку плясали многие. Эллис привлекался неоднократно, главным образом за кражи со взломом, однако имелось и обвинение в изнасиловании, снятое за недостатком улик. Несмотря на то что Эллис не трогал несовершеннолетних, презирали его все без исключения: он являл собой образчик отщепенца, от появления которого ни один слой общества не застрахован. Ни полиция, ни обыватели не стали бы оспаривать изрядный срок, назначенный Эллису обвинением. Совсем иное впечатление производила Ньюла Эндрюс — маленькая, хрупкая, личико полупрозрачное, как у эльфа, невинная жертва, вдобавок и близко не тянувшая на свои двенадцать лет. Тебе вспомнилась фотография в рубрике «Объявлены в розыск»: сияющие, кроткие, как у лани, глаза ни одного британца не оставили равнодушным. Ньюла шла к тетке, чтобы помочь по хозяйству — ни дать ни взять Красная Шапочка, а Эллис, соответственно, злой и страшный Серый Волк. Роберт Эллис стал самым ненавидимым человеком в Британии, подобно Хантли или Брейди. И в извращенной погоне за славой он по собственной инициативе сделал своего рода признание.
Однако, кем бы ни был Эллис, данное преступление не следовало записывать на его счет. Джордж Марсден и слушать не хотел о виновности Эллиса; уйти в отставку и завершить карьеру столь бесславно его вынудила честь. Джордж верил в добро и зло; вера эта сильно мешала жить. Можно назвать ее религией, с оговоркой, что к перестраховке, ради которой большинство людей по воскресным дням заглядывают в церковь, вера Джорджа не имела никакого отношения. Итак, Джордж обсуждал с тобой убийство Ньюлы Эндрюс, перечислял схожие моменты и отличия от убийства Бритни. Потом вы говорили о Стейси Эрншоу, убитой возле торгового центра в Сэлфорде.
— Эллис тут ни при чем, — горячился Джордж. Ни один город не обходится без своего Эллиса. Боб Тоул каждого эдинбуржца примерял к делу Бритни. Сам он уже несколько лет грозился уйти в отставку и теперь, когда срок замаячил на горизонте, хотел запомниться успешным раскрытием громкого дела. Газеты, первоначально распявшие Эллиса, теперь, в свете дела Бритни, принялись намекать на фатальную судебную ошибку. Общественность тем временем занималась обычным для таких случаев делом — жаждала мести.
Ты ни одной живой душе не сказал о поездке в Истбурн, ты страшился телефонного звонка, могущего тебя выдать, но получил только сообщение о том, что дедуля Ронни пока не обнаружен. Чувство вины не отпускало тебя; тебе казалось, надо колотить в каждую дверь и вместе со следственной группой сутками сидеть в засадах. По пути в Эдинбург, в самолете, ты отключился и окончательно очнулся не ранее, чем взгляд твой, уже в аэропорту, упал на газетный стенд: с фотографии открыто и весело, и прямо на тебя, смотрела Бритни. Завтра ее причислят к лику святых. Ты взял такси до своего дома в Лите, новом районе возле доков. Ты планировал поговорить с Тоулом о деле Эллиса. Потом до тебя дошло, что, усталый, ты забыл по выходе из самолета включить мобильник. Обнаружилось одно звуковое сообщение от Труди и два — от босса. Во втором из них Тоул чуть ли не визжал.
— Рэй, кажется, мы его сцапали! Ты не сомневался, что знаешь, кто похититель; тем более ты был удивлен, когда по приезде в участок обнаружил, что Ронни Хэмила до сих пор не нашли, а под следствием находится юнец по имени Гари Форбс. Форбс признался, что похитил Бритни, убил ее и спрятал тело в Пертширском лесу. Ты бросил взгляд на Боба Тоула, теперь совершенно подавленного; за время, прошедшее между его звонком и твоим приездом, Тоулова уверенность в правомерности ареста полностью улетучилась. И неудивительно: Форбс был идиот, жаждущий внимания к своей персоне. Неуклюжий, дерганный интроверт, он помешался на убийствах и маньяках, собирал газетные вырезки на эту тему. Обделенный, заброшенный подросток упивался фальшивым статусом плохого парня. Форбс уже в открытую мечтал, как толпы сумасшедших женщин станут ему писать, а там и на тюремные свидания набегут. Хуже всего, однако, были неуклюжие попытки следственной группы подогнать Форбса под шаблон. Твои коллеги цеплялись за хрестоматийные истории — о соседе, заявлявшем, что замучил волнистого попугайчика, о двоюродном брате, по которому колония плачет.
— Мы что, больше ни на что не способны? — Одно за другим ты оглядел лица коллег: Хэрроуэр, Нотмен, Гиллман, Драммонд, Маккейг.
Вокруг Тоула сгущалась злокачественная тишина.
— Мы, конечно, можем поверить этому недоумку на слово и прочесать Пертширский лес, только это, Боб, будет пустая трата сил, — произнес ты. — Пусть он покажет паре наших людей, где якобы спрятал тело, а тогда уж мы его привлечем за умышленное введение в заблуждение.
— Ты прав, — бросил Тоул, почти не разжимая губ. — Выполняйте, — отрывистым кивком велел он Гиллману. Остальные гуськом вышли из кабинета. Тоул закрыл дверь, выражение лица и жесты его не предвещали ничего хорошего. — Леннокс, где тебя черти носили? Почему ты телефон отключил?
— Тебе это не понравится.
У Тоула на лице ни один мускул не дрогнул.
— Я летал в Гэтвик и говорил с Джорджем Марсденом. Он вел дело Ньюлы Эндрюс...
— Мне известно, кто такой Марсден, — процедил Тоул. — Геморрой ходячий, вот кто!— Затем босс покачал головой, как бы не в силах поверить. — Ты прохлаждался с бывшим копом, со слабаком, в то время как твоя группа искала пропавшую девочку и главного подозреваемого? Не ожидал я от тебя. Честное слово, Рэй, не ожидал.
Ты хотел вслух сравнить преступления в Уэлвине и Манчестере, но время было неподходящее. Всякий, кто серьезно занялся бы манчестерским делом, понял бы, что Роберт Эллйс никак не мог похитить Стейси Эрншоу. Да и улики, собранные против него по делу Ньюлы Эндрюс, были ввысшей степени спорны. Но такая дискуссия явилась бы выпадом против высших полицейских чинов и судебной системы. А ты не чувствовал в себе сил начать эту войну, не говоря уж о надежде ее выиграть.
Тоул был настроен скептически.
— Тебе известно, что Ронни Хэмила до сих пор не нашли?
— Мы делаем все, что можем. — Твои слова прозвучали жалко.
— Нет. Это твоя группа делает все, что может. — Тоул повысил голос. — Ты не раскроешь это дело, ошиваясь в Уэлвине да Манчестере. Попомни мои слова: копать надо гораздо ближе - в семье. Найди Ронни Хэмила, Рэй!
Ты покорно кивнул и настроился на очередную бесконечную ночь.
ДЕНЬ ВТОРОЙ - 5 Две женщины Ч.1
Полдень, автострада почти пуста, Леннокс сидит на переднем сиденье Джинджеровой машины, Джинджер против обыкновенного хмур и молчалив. Леннокса это устраивает — ему легче, когда ближнему скверно. Он изнурен, но утреннее солнце в гостевой спальне обрадовало его, потому что избавило от липкого кошмара. Леннокс с дрожью вспоминает одно из сегодняшних мучительных сновидений. Он стоял на Джинджеровом балконе. В квартире, за стеклом, ухмылялся Мистер Кондитер, держа под мышкой перепуганную Бритни, которая вскоре превратилась в белую от ужаса Труди. Ленноксова мать, Авриль, сидела в кресле и наблюдала, чуть ли не подначивала Извращенца. Леннокс пытался отодвинуть дверь, дверь не поддавалась. Леннокс молотил по стеклу, пока на руках не выступила кровь. Он оглянулся. Перил уже не было. Просторная лоджия скукожилась до козырька.
Гудок вырывает Леннокса из тисков.
— Псих! — рычит Джинджер, проскакивая перед фурой. На мгновение Леннокс ослеплен солнечным светом, отраженным от хромированного крыла. Джинджер поворачивается к Труди. — Я, наверно, вчера не в лучшем виде себя показал?
— Нет-нет, — чуть поспешнее, чем следовало бы, говорит Труди. — Вы с Долорес такие гостеприимные, я прекрасно провела время, только мне еще нездоровится из-за перелета и смены климата.
Задний двор отеля — джунгли в миниатюре; кипарисы, дубы, сосны и неизбежные пальмы, специально, чтобы вернувшиеся под утро могли проскочить в свой номер, никому не попавшись на глаза. Там они прощаются. На Леннокса и Труди жалко смотреть. У консьержа для них заготовлена заговорщицкая подобострастная улыбка: дескать, вы на курорте, ребята.
— Мне срочно нужно лечь, — стонет Труди, прикладывая пластиковый ключ к замку. Стоны прекращаются, когда вспыхивает зеленый.
Это у нее похмелье, заключает Леннокс. Он идет в ванную. Несколько часов сна в Джинджеровой квартире не считаются, антидепрессанты кончились. Труди он об этом сказать не может. Что-то должно произойти. Он это чувствует, сидя на унитазе. Произойти. Изойти, только не из его кишок. Из кишок ничего не изойдет.
Леннокс выходит из ванной. Труди уже легла. Ладонью прикрыла глаза от солнца. На ней только небесно-голубые стринги. Которые красиво оттеняют ровный салонный загар. Почему она одеялом не укроется? Свет точен, как резец скульптора. Леннокс отмечает, какое крепкое у Труди тело. Фитнес и диета. Внизу живота у него некоторое движение. Во рту скапливается слюна.
Леннокс садится на кровать и хватает Труди за грудь; жест неуклюжий, подростковый, Леннокс удивлен не меньше Труди. Она отстраняется, морщится.
— У меня соски ноют, — оправдывается она жалобным голосом. — Месячные скоро.
Леннокс ничего не чувствует, кроме облегчения. Секса опять не будет. Он поверить не может: это обстоятельство его радует. Он делает все возможное, чтобы уклониться от секса с Труди. Только этого и хочет. Сколько уже так продолжается? На лбу выступает холодный пот, на спине тоже. Леннокс знает: если в ближайшее время они не займутся сексом, их отношениям придет конец.
Они накрываются одеялом. Труди поворачивается к Ленноксу спиной, он обнимает ее сзади. Поза ложки. Раньше она Труди нравилась. Давала ощущение, что она защищена и любима. Труди сама говорила. Вскоре Труди начинает вертеться. Взмокает. Отпихивает Леннокса.
— Рэй, не трогай меня. Жарко, сил нет.
Теперь у Труди ощущение, что Леннокс поймал ее в силок. Сковал по рукам и ногам. Леннокс ложится на спину. Труди быстро засыпает. Ленцокс лежит без сна, сгорает в своем черепном аду. Ему вспомнился юнец в пабе «Джини Дине», что в эдинбургском районе Саут-Сайд. Остряк-самоучка, каких хватает, он травил своим дружкам грязные байки; и рассказчик, и слушатели были слишком молоды, чтобы иметь представление о боли, утратах или морали. Леннокс сыграл партию в бильярд. Изрядно выпил. Забыл, где находится.
Как раз недавно после пересадки костного мозга умер маленький мальчик по имени Мартин Макфарлейн. Это был славный, храбрый малыш; его печальная история широко освещалась в местных газетах. Общественность собирала деньги на операции в американских и голландских клиниках. Операции не помогли: болезнь победила. Юнец в пабе громко спросил своего приятеля: