Славный Жанвье! Он и Люка были самые старые сотрудники Мегрэ, и все они понимали друг друга без лишних слов.

— О чем ты? — нахмурился Злодеев.

— Твои вопросы потом, сначала я спрашиваю, а ты отвечаешь, как в отделе кадров. Итак?

— Кто? Я бы очень хотел знать это… Никому не говори об этом деле. Наш главный шеф рассматривает его как государственную тайну. Если у тебя будет время, постарайся разузнать о Жане Приере…

— Я согласен.

— Пожалуй, в инстинкте самосохранения тебе не откажешь. Я хочу знать фамилию человека, который тебя нанял следить за фирмой «Герат».

В тот момент, когда Мегрэ собрался выйти из комнаты, Жанвье пробормотал:

— Как ты проверишь, что я назвал именно того, кто меня нанял?

— Не расстраивайтесь, патрон…

— Я сказал, что подам в отставку, но я остаюсь. Если только меня не выгонят. Решил защищаться…

— Логично, — согласился Савелий. — Давай так: рискни обмануть меня и увидишь, чем это для тебя кончится.





— Ты так убедительно говоришь, что у меня, похоже, действительно нет другого выхода, кроме как сказать правду.

Мегрэ взял такси и через несколько минут уже входил в бистро «У Дезире». Хозяин стоял за стойкой и обслуживал группу штукатуров в белых блузах, которые зашли опрокинуть по стаканчику красного вина. В углу сидел пожилой мужчина и писал письмо. Возле него стояла чашка кофе.

— Очень верное решение.

Дезире достаточно было одного взгляда, чтобы узнать в Мегрэ своего ночного посетителя. Но он ничем не выдал этого. Избегая смотреть на него, он принялся переставлять стаканы и бутылки.

— Это Жарковский, работает…

— Стакан белого вина… На сей раз незапечатанного…

— Я знаю, где работает Геннадий Александрович, — прервал его Савелий, — что еще он заказал, кроме устранения Олега Вишневецкого?

— Шестьдесят сантимов…

— Я не убивал его! — истерично воскликнул Злодеев. — Поверь, не убивал, — тихо добавил он.

Штукатуры не обращали внимания на Мегрэ. Человек с письмом тоже. Тем более, что у него были затруднения с вечным пером.

— Да, не убивал, но заплатил за то, чтобы ему подстроили аварию, так?

— Скажите, пожалуйста, хозяин…

— Да, заплатил, но я был уверен, что все кончится благополучно: «лексус» очень надежная машина. Я был уверен, что Олег поймет это как предупреждение и пойдет навстречу просьбам Жарковского. Это Жарковский приказал убить Вишневецкого! — чуть ли не выкрикнул Злодеев.

Дезире нехотя повернулся к нему.

— Я ничего не забыл у вас вчера вечером? Не оставил здесь свой зонтик?

— Он так и сказал: убить?

— Никто не оставлял зонтиков.

— Нет, он сказал «убери его, но так, чтобы комар носа не подточил!» Разве не понятно, что имелось в виду? Прошу тебя, не убивай, даю слово офицера, что всей оставшейся жизнью докажу, что я не такая уж сволочь.

— Вы помните молодую девушку, которая ждала меня, после того как позвонила мне по телефону? Она попросила у вас один или два жетона?

— Какой ты офицер? Ты баба! Застукал жену в постели с другим, выгнал ее — твое право, а потом рассопливился, как баба, и исковеркал свою дальнейшую судьбу и службу, правда ведь? — Почему-то Савелию было жаль этого парня, то ли потому, что он тоже бывший «афганец», то ли из-за его заботливого отношения к матери, трудно сказать.

Хозяин молчал с упрямым видом.

— Прав ты, парень, — тихо проговорил Злодеев, — на все сто прав. Получив задание следить за ним, я както не въехал, что Вишневецкий — «афганец». Он был для меня очередным «объектом», за которым я должен был следить, и все. Да и деньга хорошие платили, а на мне мать-старушка да еще брат-инвалид с детства; сейчас я отправил его на полгода в санаторий, а это такие бабки…

— Это меня не касается. Кроме того, я не помню, что происходило вчера вечером, и не обязан об этом говорить…

Только не подумай, что это я говорю, чтобы оправдаться или вызвать сочувствие. Совсем нет, мне хочется, чтобы ты понял мое состояние теперь, после того как я побывал на похоронах Олега Вишневецкого, увидел, сколько народу пришло проводить его, встретил там тех, с кем воевал не один год…

— Кто-то приходил сегодня утром и рекомендовал вам помалкивать, не так ли?

Господи! Да мне самому жить не хочется после того, что я натворил. Только на похоронах до меня, тупого идиота, дошло, что Олег, как и я, бывший «афганец». Господи, если бы не мать и не брат, которые не выживут без меня, я бы собственными руками придушил эту гадину Жарковского, а потом бы и себя наказал. До конца дней придется нести мне на себе этот груз позора и вины. — Он замолк и виновато опустил глаза.

Рабочие стали прислушиваться и осматривать комиссара с головы до ног.

Савелий, не перебивая, выслушал монолог этого, не совсем еще потерявшего совесть, парня. И конечно же он «слушал» не только произносимые слова, за которыми можно скрыть все, что угодно. И конечно же вспомнил, что видел его на похоронах.

— Считай, что тебе выпал еще один шанс вновь стать нормальным мужиком, — сказал Савелий и добавил: — Надеюсь, не нужно специально убеждать тебя в том, что я в этом доме никогда не был?

— С вас шестьдесят сантимов… — повторил старый упрямец.

— Ты… Вы оставляете мне жизнь? — удивленно спросил Валерий. — Вы поверили мне?

Мегрэ положил на стойку монету в один франк и направился к двери.

— Не тебе, а твоей матери, твоему брату, наконец… А-а! — Савелий махнул рукой, встал и направился к выходу.

— Вы забыли сдачу… Я не беру чаевых…

— Извините, — остановил его Злодеев, — вы обещали сказать, что скрывает от меня мама, — напомнил он.

В отеле «Савой» на улице Эколь произошло почти то же самое. Хозяйка, полненькая женщина с крашеными рыжими волосами, сидела за бюро возле доски с ключами.

— Здравствуйте, мадам…

— Как ты думаешь, куда каждый четверг она ездит? — Савелий считал, что отцу следует знать, что у него есть дочь.

— Я не думаю, я знаю: в собачий питомник…

— Сам ты собачий питомник, — съязвил Савелий. — Она ездит к твоей дочери.

— У меня нет никакой дочери, — растерялся Злодеев.

По взгляду, которым она его одарила, Мегрэ сразу понял, что она знает, с кем разговаривает. Однако хозяйка сделала вид, что он ей не знаком.

— Представь себе, есть. Твоя бывшая жена родила ее после вашего разрыва. Они сильно бедствуют… а твоя мать тайком от тебя и поддерживает их…

— Комиссар Мегрэ из уголовной полиции…

— Это правда? — На его лице появилась глуповатая улыбка.

— Кто?

— Зачем мне тебе врать? — Савелий пожал плечами и повернулся к выходу.

— Прошлой ночью я привел сюда молодую девушку. Я пришел заплатить за комнату, так как у нее не было денег…

— Вы мне ничего не должны.

— Спасибо тебе, земляк, — бросил вдогонку Валерий дрогнувшим голосом.

— Она уплатила?

Перед входной дверью Савелий снял маску, сунул ее в карман и вышел из квартиры. Спускаясь в лифте, он подумал, что, вероятно, не зря пощадил этого парня, у него действительно есть возможность искупить свою вину. Особенно убедила Савелия в его правоте реакция Злодеева на то, что у него растет дочка.

— Не важно. Вы мне ничего не должны.

— Значит, кто-то приходил сегодня утром, уплатил за нее и допросил вашего ночного дежурного?

В машине Савелий подвел итог дня: еще одно звено цепочки отпало, впереди более крупная рыба — Жарковский. Он набрал номер Воронова и спросил:

— Послушайте, господин комиссар, я знаю, кто вы, и ничего против вас не имею. Но я не хочу неприятностей. Мне ничего не известно об этой особе. Мои книги в порядке. Ни полиция, ни налоговый инспектор никогда не могли нас упрекнуть…

— Ну что, удалось «процедить» второго кандидата?

— Благодарю вас…

— Ну и рыбина, доложу тебе. Где ты только таких выискиваешь?

— Простите, что я не могу ответить вам иначе…

— Места знать нужно. Давай рассказывай.

— Я вас понимаю.

Выслушав все то, что Воронов «накопал» на Жарковского, Савелий не выдержал:

Времени зря не теряли, ничего не скажешь! Бесполезно звонить Мартине Буэ, подруге, у которой мадемуазель Приер провела вчерашний вечер, слушая пластинки. Она не скажет больше других. Мегрэ нисколько не сомневался, что Николь звонила вчера из кафе на бульваре Сен-Жермен.

— Как же ему удается всякий раз всплывать?

Конечно, префект здесь ни при чем. Это дело не его рук. Он не любит полицейских старой школы. Это его право. Он не любит персонально Мегрэ, о котором слишком много, по его мнению, пишут газеты.

— Говно ведь никогда не тонет. Никто из тех, кто ходатайствовал за него, не был с ним близок, а запах издали не доносится, пока ветра нет. Те же, кто знает его сущность, боятся нарваться на неприятности и обходят его стороной, чтобы не нюхать. Их тоже можно понять.

Это тоже его право.

— Да, — согласился Савелий, — довольно противно описал, но образно и точно. Что поделаешь? И говно кому-то нужно убирать…

С Жарковским оказалось сложнее, чем со Злодеевым, но это и естественно: чем выше поднимешься по цепочке, чем ближе к главной фигуре, тем сложнее и опаснее становится задача.

Министр внутренних дел позвонил ему сегодня утром, чтобы сообщить о деле, которое было чревато большими неприятностями для них.

Савелий приступил к наблюдению, чтобы определить оптимальную тактику. Почти две недели, изо дня в день, с раннего утра он, как на работу, приезжал к дому Жарковского. Еще повезло, что Богомолов вошел в положение, и на имя Воронова выделялась машина, якобы для выполнения «спецзадания». «Лексус» гератовцы продали, чтобы ничто не напоминало о трагедии. К счастью, в гараже ФСБ машин хватало, в крайнем случае номера можно было менять хоть два раза в день.

Эти люди не были ни героями, ни святыми. Они достигли занимаемых ими постов путем интриг, о которых предпочитали забыть. Чтобы удержаться на своих местах, им приходилось маневрировать.

Мегрэ попал в сомнительную, если не сказать скандальную историю. Влиятельный государственный сановник пожаловался на него и грозил обратиться в более высокую инстанцию.

Вскоре Савелий без труда установил, что Жарковский живет в одиночестве. Семья от греха подальше отправлена за границу. Он никогда и нигде не появляется один без сопровождения — коллеги по работе, просто знакомые, водители, и у него нет никаких привязанностей или интересовано работы и дома. Да и маршруты его перемещений были до нудности однообразные: утром за ним заходил водитель, и через несколько минут они выходили из подъезда, садились в машину и ехали в департамент.

Все это было в порядке вещей. А какое удовлетворение должен был испытать префект-метла, получив такую неожиданную возможность отчитать человека пожилого и пользующегося большой популярностью!

Ровно в шесть часов вечера он садился в машину и ехал домой. Водитель сопровождал его до дверей квартиры, после чего возвращался к машине и уезжал. Пару раз были неожиданные вызовы машины поздно вечером, когда ему нужно срочно с кем-то встретиться в «Рэдиссон-Славянской», но Савелий не рискнул следить за ним в самой гостинице. Эти встречи были в разные дни и продолжались не более часа. Однако, как говорится, терпение должно быть вознаграждено.

— Жанвье!..

Обладая феноменальной памятью, Савелий однажды обратил внимание на то, что в подъезд дома, где жил Жарковский, вошла миниатюрная девица, которую он уже раньше заметил среди служащих, входящих и выходящих из здания департамента, где работал Жарковский, и это не могло быть простым совпадением. Вскоре он узнал, что Надежда Соломоновна Вайнштейн работает секретарем Жарковского. Открытие это стоило того, чтобы убить уйму времени и сил на утомительную и весьма нудную слежку. Скорее всего, эта девушка и явится тем ключиком, который откроет Савелию путь к Жарковскому…

— Иду, патрон…

Жанвье зашел в кабинет комиссара, неся перепечатанные на машинке листы. Мегрэ прочитал несколько строчек, остановился:

Надя Вайнштейн жила вдвоем с матерью в районе Кутузовского проспекта. Ее детство пролетело беззаботно и счастливо. Отец был видным ученым и хорошо зарабатывал, мать нигде не служила, домашним хозяйством занималась домработница. Казалось, все так и будет длиться вечно, но… Когда Наде исполнилось четырнадцать лет, отец скончался от инсульта, и с его смертью все внезапно рухнуло.

— Ты уверен, что ничего не пропустил?

Мать, ничего не умевшая и ни к чему не приспособленная, стала постепенно распродавать вещи, роскошная в прошлом квартира все больше и больше приходила в запустение: убирать ее было некому, ни мать ни дочь к черной работе не привыкли. Устав от материнских слез и ее бесконечных причитаний. Надежда уединялась в своей комнате и одна-одинешенька горевала об ушедшем навсегда счастливом детстве.

— Я сличил с оригиналом. Но все же предпочел бы, чтобы вы сами…

Постепенно она пришла к не слишком оригинальному выводу, что единственным шансом для нее выкарабкаться из нищеты является мужчина. Кое-как закончив школу, Надя без колебаний продала бриллиантовое кольцо, подаренное отцом незадолго до его кончины, которое до сей поры прятала, оставляя на «черный день». На вырученные деньги она обновила свой гардероб, приобрела модные наряды и начала искать работу. Причем не просто любую, но работу, что называется, в престижных местах: в богатой фирме, в банке, в посольстве. Ей здорово помогло то, что отец нередко просил ее перепечатывать рукописи своих научных сочинений и она мало-помалу научилась вполне прилично печатать на машинке.

— Нет! — У Мегрэ не было никакого желания перечитывать свои собственные слова. Он подписал бумагу, взял в ящике стола официальный конверт, написал на нем адрес и позвал служащего. — Немедленно отправить с нарочным в кабинет префекта полиции… Слушаю тебя, Жанвье…

— Я позвонил одному из моих друзей, адвокату, который вхож в самые высокие административные круги.

И вот судьба свела ее с Жарковским, который питал слабость к маленьким женщинам: его жена была и внешне, и особенно по характеру настоящим гренадером, и он ее откровенно побаивался. Их случайная встреча произошла в банке, где у Жарковского был открыт счет, а Надежда оказалась там в поисках работы. Девушке в очередной раз отказали, но Жарковский, став невольным свидетелем этой краткой беседы, оглядел с ног до головы незнакомку и ни с того ни с сего протянул ей визитку:

— Он знает нашего Приера?

— Извините, получилось так, что я все слышал, как раз ищу секретаршу, и если вы не найдете себе нечто лучшее, милости прошу.

Мельком взглянув на визитку. Надежда поняла, что наконец ей улыбнулась удача, но не проявила бурного восторга и безразлично спросила:

— Да. Приер первоклассный юрист, был женат, но его жена погибла в автомобильной катастрофе лет десять назад. Его отец был судовладельцем…

— Какая зарплата положена вашему секретарю?

— В Ла-Рошели?

— Думаю, вам будет вполне достаточно для нормальной жизни, — с намеком ответил Жарковский.

— Вы угадали.

Они оба улыбнулись. Человек, когда лжет, очень редко придумывает все от начала до конца. Молодая девушка, которая рассказала ему по телефону такую трогательную историю, говорила, что она из Ла-Рошели. Ее отец судья, а отец подруги — торговец рыбой…

На следующий день она позвонила ему, а еще через день была зачислена на должность секретаря, в которой пробыла не более месяца, в течение которого «раскалила» бедного шефа так, что тот, когда девушка смилостивилась над ним и раскрыла на диване в его рабочем кабинете свои прелести, не успел даже донести свой любовный нектар и расплескал по дороге…

— Продолжай.

— Там же живет и его брат, он торгует судами. Что касается самого Приера, то он очень богат. Занимает огромную квартиру на бульваре Курсель. Еще один брат, Кристоф, был женат, имел дочь и жил в Марокко. Он покончил с собой при обстоятельствах, о которых мой друг ничего не знает. Жена его исчезла. Предполагают, что она снова вышла замуж за американца и живет в Техасе. Что касается дочери, то это и есть Николь Приер, которую вы знаете…

На следующий день Надежда уже была его личным помощником. Между ними было заключено нечто вроде договора, что она будет его любовницей, а он обеспечит ей безбедное существование, однако на работе никто не должен об их связи даже подозревать. Поэтому Жарковский был вынужден устраивать ей демонстративно прилюдные головомойки, хамить. Для него это было невыносимо, и каждый раз после подобной сцены он всячески задабривал ее дорогими подарками. И, естественно, она с ним делилась любой полезной информацией, оберегая своего покровителя, — ведь он единственный приносил ей пользу.

— Что еще?

— Девица слушает лекции в Сорбонне…

Жарковский, всю жизнь усердно лизавший начальственные задницы, панически боялся, что снова окажется у разбитого корыта, и потому, будучи маниакально подозрительным, не только поощрял ее наблюдения за людьми и сбор информации о них с обязательными докладами ему, но и достал по случаю миниатюрный магнитофончик, вмонтированный в пудреницу, которым рекомендовал пользоваться по ходу важных встреч. Эта пудреница всегда находилась в ее сумочке, там она была и во время памятного ужина с Беликовым. Однако почему-то она, записав «разговор банкира с Григорием Ефимовичем, не стала докладывать не только о сделанной записи, но и о самой встрече с банкиром.

— Что она из себя представляет?

Когда же она поняла, что Велихов интересуется ее любовником и по совместительству шефом, она задумалась: не пора ли менять «лошадку»? Такие люди, как банкир Велихов, никогда ничего просто так не делают. Когда он пригласил ее в ресторан, Надежде стало любопытно, чем это может завершиться. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она как таковая, к ее огромному огорчению, нисколько не интересует богатого банкира.

— Мой друг не имел случая узнать ее лично, но ему кажется, что его жена встречалась с ней где-то. Он поговорит с женой…

Выждав несколько дней, Надежда как бы дала ему еще один шанс, но банкир не позвонил. Это разозлило ее настолько, что ей захотелось отомстить ему, а заодно и обеспечить себе безбедное будущее. У нее хватило мозгов, чтобы понять, что в ее руках настоящая бомба, за которую она может запросить целое состояние. Но эти же самые мозги подсказали ей, что она затеяла слишком серьезную и опасную игру, в которой, если она допустит малейший промах, не только ничего не получит, но и потеряет все.

Нет никакой видимой причины, чтобы Жан Приер, докладчик Государственного совета, известный юрист, питал враждебные чувства к какому-то Мегрэ, о котором он, скорее всего, даже ничего не слышал. А тем более, чтобы он задумал против него такой коварный план, в котором его племянница рисковала своей репутацией.

После мучительных раздумий она позвонила Велихову и многозначительно сказала, что ей нужно срочно поговорить с ним. Не сомневаясь в том, что речь пойдет о Жарковском, Велихов туг же послал за ней машину, которая подхватила ее за пару кварталов от департамента. Сказав Жарковскому, что ей необходимо пойти к врачу, Надежда отправилась на встречу.

Она с огромным трудом подавляла дрожь в ногах: настолько ей было страшно, но цель, согласитесь, стоила разумного риска.

— Я бы дорого дал за одну беседу с глазу на глаз с этой девчонкой.

Машина доставила ее к ресторану «Маяковский». Велихов сидел у самого окна, и Надежда заметила его, едва выйдя из автомобиля. Ее волнение вполне оправдывалось той информацией, которую она хотела передать банкиру.

— Боюсь, патрон, что вам не дадут этой возможности.

Как только Велихов увидел ее, он заметил страх в глазах девушки и своим звериным нюхом почуял опасность, однако не подал виду. Он встал, галантно чмокнул ее в щечку, пододвинул стул.

— Ты не догадываешься, кто может быть настолько заинтересован в том, чтобы убрать меня с пути, что затеял такую рискованную историю?

— Садись, моя девочка. — Велихов присел напротив, открыл меню. — Что тебе заказать?

— Вы, конечно, мешаете многим… Не говоря о той шайке, которая вот уже два месяца очищает среди бела дня ювелирные магазины города… Сегодня утром на авеню Виктора Гюго был снова ограблен магазин…

— Двойной мартини!

— Они оставили какие-нибудь следы?

Не моргнув глазом, он согласно кивнул, несмотря на то что в прошлый раз она категорически заявила, что ничего из спиртного, кроме шампанского, не пьет. Велев официанту принести даме двойной мартини, а ему виски с содовой, он внимательно посмотрел на девушку, потом мягко накрыл рукой ее почти детскую ручку:

— Никаких.

— Ну, девочка, рассказывай, что случилось?

— Стреляли?

— Даже и не знаю, с чего начать…

— Нет. Спокойно уехали на машине. Сам ювелир так расстроился, что прошла добрая минута, пока он догадался нажать сигнал тревоги… У вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

— Начни с самого начала, и все будет нормально. — Он выдавил из себя улыбку, но она получилась страшноватой.

— Хорошо. Сижу, значит, я, набираю текст, вдруг звонок, я поднимаю трубку и говорю как обычно: «приемная Жарковского, добрый день». А сиплый такой голос бормочет: «Послушай, деваха, ты путаешься с этим денежным дерьмом Велиховым…» Извините, это он так сказал, — поспешила уточнить она.

— Возможно… Где я был вчера в одиннадцать часов утра?

— Ничего, продолжай, — нетерпеливо разрешил банкир.

Жанвье это было известно, так как он сам сидел за рулем маленькой черной машины.

— «Так вот, — говорит он, — передай ему, чтобы готовил мешок денег, сколько, скажу потом…» — Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание и глотнуть воды, чтобы смочить пересохшее горло.

— У Манюэля.

В этот момент официант как раз и принес их заказ. Дождавшись, когда тот удалится, Велихов нетерпеливо спросил:

— А позавчера в то же время?

— И это все?

— У Манюэля.

— Нет-нет, сейчас. — Она сделала огромный глоток, потом еще один.

— Ага…

— Извините, в горле пересохло.

Три раза на одной неделе Мегрэ наносил визит Манюэлю Пальмари, бывшему хозяину «Золотого бутона» на улице Фонтен, который живет теперь как пенсионер в хорошо обставленной квартире на улице Акаций.

— Ну-ну, говори же! — уже раздраженно потребовал банкир.

— А дальше я толком не поняла: «Скажи, — говорит, — ему только два слова: мертвец и „афганец“! «

— Может быть, это и глупо, но у меня появилось желание снова пойти к нему и задать несколько вопросов…

— «Мертвец и „афганец“? — нахмурился Велихов.

Это казалось бессмысленным. Но разве события предыдущей ночи не были так же бессмысленны?

— Господи, — Надя всплеснула руками, — не так! «Покойник и „афганец“! „, а потом добавил: «Он поймет!“ То есть вы поймете.

Пальмари, которого в его кругу чаще называли Манюэль, в течение тридцати лет царствовал на Монмартре, где начинал свою карьеру молодым сутенером.

— И больше ничего?

Занимался ли он еще какими-нибудь делами в то время? Комиссар, тогда еще инспектор, несмотря на подозрения, ни разу не смог уличить его в чем-либо конкретном.

— Сказал, что свяжется со мной.

В течение тридцати лет многие из друзей Манюэля исчезли из окрестностей площади Пигаль. Некоторые уехали совсем, другим после нескольких лет тюрьмы было запрещено жить в Париже. Кое-кто открыл довольно подозрительные таверны.

— Когда?

— Я спросила, но уже были короткие гудки. Я правильно сделала, что сразу позвонила вам? — Наивно улыбнулась она.

Манюэль сумел каким-то образом приобрести «Золотой бутон». Тогда это был всего лишь жалкий кабачок, такого же типа, как «У Дезире», с той только разницей, что в «Золотом бутоне» можно было встретить в основном молодых людей с подмоченной репутацией.

— Конечно, девочка моя! Ты сделала все правильно, — машинально ответил он, погруженный в свои мысли, потом взглянул на нее, натянуто улыбнулся и повторил: — Ты все сделала правильно и заслужила премиальные! — Он вытащил пухлое портмоне, достал пять бумажек по сто долларов и протянул ей.

Кабачок вскоре превратился в современный бар, затем в ресторан на несколько столиков. Ресторан стали посещать уже не прежние желторотые юнцы, а клиенты, приезжающие на больших американских машинах.

— Я как-то… не знаю, — засмущалась она.

Мегрэ иногда завтракал там, порой задерживаясь до того часа, когда маленький зал пустел.

— Бери-бери, заслужила!

— Скажи, пожалуйста, Манюэль…

— Ладно, раз вы так считаете. — Она взяла деньги, сунула их в сумочку, достала из нее пудреницу и стала припудривать носик. — Скажите, вы что, тоже были в Афганистане? — глуповато улыбаясь, спросила она.

— Да господин комиссар…

— В Афганистане? Только этого мне не хватало! — зло ухмыльнулся он, но взял себя в руки и смягчил интонацию. — Мне хватило и Чечни, девочка моя.

— Этот тип со шрамом у глаза, который сидел вон там, у окна…

— Там жутко было? — захлопнув пудреницу, она сунула ее в сумочку.

— Я, господин комиссар, не интересуюсь своими клиентами… Я вижу, как они входят и выходят, даю им пожрать и выпить, кладу в кассу их монеты, и… будьте здоровы…

— Там было по-всякому. Скажи, а как настроение у твоего шефа?

Манюэль был врожденным актером. Он разыгрывал комедию не только для других, но и для собственного удовольствия. Случалось, что, довольный своей ролью, он подмигивал собеседнику:

— Нормальное. Сегодня даже ни разу ни к чему не придрался, даже анекдотом поделился, рассказать?

— Мы давно знаем друг друга, не правда ли? Еще когда оба были более изящными, господин Мегрэ!

— Не стоит.

— У вас какие-то неприятности? — заботливо поинтересовалась Надежда.

— И у тебя еще не было ни гроша за душой.

— А, пустяки, — ответил банкир. — Вот что, если он еще раз позвонит, сразу свяжись со мной.

— Да, я натерпелся лишений, что и говорить. Лишнее доказательство того, что я никогда не марал рук…

— Конечно, Аркадий Романович! — взглянув на часы, ответила она. — Ой, мне пора бежать, я же отпросилась только на полчаса.

— Или того, что ты всегда был очень хитер…

— Хорошо, иди в машину, тебя отвезут. — Он подумал, что не нужно им выходить вдвоем.

— Вы считаете меня хитрым? Да я почти не ходил в школу. Я с трудом читаю газету…

— Хорошо, Аркадий Романович, я пошла. — Она встала, взяла сумочку со стола. — Спасибо вам за премию. — Надя наклонилась, чмокнула его в щеку и пошла к выходу.

— Манюэль!

В ту же секунду телохранитель Велихова, сидевший за соседним столиком, встал и вполголоса спросил банкира:

— Да!

— Может, присмотреть за ней?

— Этот тип со шрамом?..

— Зачем?

— Ладно!.. Понял… Ничего особенного я о нем не знаю… Еще два месяца тому назад у него не было этого шрама… Два месяца — это значит в марте… А в марте…

— Не нравится мне эта вертихвостка…

А в марте недалеко от площади Пигаль, у бассейна, завязалась драка между двумя бандами. В ход были пущены пистолеты. В результате один убитый остался на тротуаре, а двое раненых исчезли, как по волшебству.

— Помолчи, Коля, — с досадой оборвал его хозяин.

Префект-метла, который играет в теннис и который поклялся, что выметет Париж, не любит осведомителей, ему противны старые методы.

Весть, сообщенная девчонкой, одним махом выбила Велихова из душевного равновесия. Он был уверен, что держит ситуацию под контролем. По его мнению, угроза ему лично могла возникнуть не ранее, чем они доберутся до Жарковского. Однако, судя по всему, они пока даже не вычислили.

И вот к одному такому осведомителю — к Манюэлю — и направился Мегрэ в то утро. Манюэль три года назад, открывая на улице ставни своего ресторана, получил с полдюжины пуль в бедро и живот.

«Покойник и „афганец“.

Из больницы, куда его отвезли, он не замедлил перебраться в одну из лучших частных клиник. Все, начиная с врачей, были уверены, что живым он оттуда не выйдет.

Каким образом кто-то мог связать смерть Вишневецкого с его именем, если правду знают на земле только три человека: он сам, Жарковский и Гриша? Жарковский исключается, вряд ли он бы вел себя так беспечно, если бы сдал его. Гриша? Вообще полный абсурд! Это все равно что предположить, что он сам на себя решил донести. Нет, здесь что-то не так. Во всяком случае, горячку пороть пока не стоит. Нужно подождать очередного сообщения: может быть, тогда все и прояснится…

«А почему неизвестный шантажист выбрал для контакта со мной эту девчонку? — осенило Велихова. — Откуда он знает, что я имею с ней какие-то отношения, если мы и виделись-то один раз? Господи! Именно в тот раз и звонил ему Лаврентьев! Неужели в ресторане кто-то подслушал его разговор? «

Мегрэ несколько раз навещал Манюэля в больнице.

Велихов резко встал из-за стола, бросил пятьдесят баксов в чистую тарелку и быстро пошел к выходу. За ним тенью двинулся телохранитель.

Манюэль сказал тогда:

Изо всех сил банкир пытался восстановить в памяти тот вечер, желая вспомнить все мелочи: кто сидел за ближайшими столиками, не громко ли он разговаривал, не было ли чего странного, на что он тогда не обратил внимания? Однако ничего путного вспомнить не удалось; всю память отбил тот чертов звонок, заставивший его прервать ужин и бежать, как собачка, по первому свисту своего хозяина.

— Вы меня огорчаете, господин комиссар… У вас, полицейских, есть один крупный недостаток — вы никогда не верите людям… В машине, конечно, должно было быть два типа — одному трудно справиться с таким делом… Но честное слово, я их не видел… Сами понимаете, ведь я стоял к ним спиной… Когда поднимают железные шторы, поворачиваются спиной к улице, не так ли?

Чертова страна, в которой ты, один из самых богатейших людей, зависишь от какого-то, — пусть и приближенного к Президенту, чиновника!

— Ты их еще не поднимал. Ты только открыл дверь.

Он раздраженно приказал своему водителю:

— Но я уже повернулся лицом к дому… Подумайте сами… Ведь вы образованный человек… Какие-то типы хотели меня убить… Из-за них, как мне сказали врачи, я никогда больше не буду ходить на своих двух ногах… Мне предстоит провести остаток дней в маленькой коляске, словно я впал в детство… Что же вы думаете? Разве мне не хочется видеть в тюрьме этих подлецов?!

— Нет, не в банк, Веня, поехали в Кремль!

Так он ничего и не сказал тогда.

— Так вы еще мне пропуск не оформили, — напомнил сидевший рядом с водителем телохранитель.

Автомобиль выезжал на улицу Акаций. Район был тихий и спокойный, населенный зажиточными людьми.

— У ворот подождешь, ничего с тобой не случится, — тон Велихова исключал любые возражения.

— Мне подняться с вами, патрон?

Водитель резко притормозил, и следующая за ними черная «Волга» с большим трудом избежала столкновения. Водитель высунулся из окна, чтобы извиниться, но «Волга» не остановилась.

— Нет, поищи своего коллегу… Я не знаю, кто сегодня на посту…

— Мне кажется, шеф, что этот кузов мне знаком, — разворачиваясь, сказал водитель.

— Толстяк Лурти…

— И что?

— Ты найдешь его на каком-нибудь углу… Он, вероятно, сможет тебе сказать, куда ходила сегодня Алин…

— Не уверен на все сто процентов, но думаю, что эта тачка из конюшни ФСБ, и я на ней тоже ездил.

Алин тоже была интересным экземпляром. Во времена «Золотого бутона» она работала в ресторане. Тогда это была еще худенькая девочка с черными, всегда растрепанными волосами, с блестящими и печальными глазами. Она была любовницей Манюэля.

Дело в том, что Вениамин Соколов, в прошлом классный гонщик, работал в гараже ФСБ. В период крупной чиновничьей деятельности Велихова он и возил Аркадия Романовича на «вольво». Парень так понравился банкиру, что, когда его отправили в отставку, он пригласил Соколова стать его персональным шофером.

В клинике он добился, чтобы Алин поместили в маленькой комнатке рядом с его палатой. По его указанию она нашла управляющего для «Золотого бутона» и время от времени заходила посмотреть, как там идут дела, и проверить выручку.

— Тебе что, впервой видеть, как меня «ведут»?

За три года она округлилась, перестала ходить с нечесанными волосами, начала кокетливо одеваться. В общем, стала дамой.

— Да нет, я так, к вашему сведению, — заметил Вениамин.

— Спасибо, но впредь, вместо того чтобы говорить об этом, старайся избавиться от хвоста.

Дом, в котором жили Манюэль и Алин, был очень скромным внешне, но довольно, комфортабельным внутри — большой лифт и двери красного дерева. Поднявшись на лифте до четвертого этажа, Мегрэ позвонил в дверь слева. Он довольно долго ждал, затем услышал шум маленькой коляски на резиновом ходу.

— Как скажете, шеф, — обиженно буркнул парень.

— Кто там? — спросил Манюэль через закрытую дверь.

Дело в том, что раньше, когда он сообщал Велихову, что за ними постоянно следуют машины, и причем самых разных марок, тот не принимал это всерьез и говорил, что его охраняют.

— Мегрэ.

Трудно себе представить реакцию банкира, если бы он узнал о том, что за его сегодняшней встречей с секретаршей Жарковского наблюдал именно тот, кого Велихов мысленно прозвал «мстителем»!

— Опять?

В отличие от Велихова Надежда возвращалась из ресторана в радостном возбуждении, довольная собой. Страхи, которые она нагоняла на себя, рассеялись, а пятьсот долларов согревали душу. Чтобы еще больше укрепить чувство радости, она велела водителю остановить машину у одного из шикарных бутиков и купила себе туфли, к которым давно приглядывалась.

Дверь открылась.

Время в магазине для женщин всегда пролетает незаметно, и когда она взглянула на часы, чуть не охнула: шеф, наверное, совсем извелся, бедный. Она торопливо вернулась в машину и приказала тоном хозяйки:

— Войдите… Я один… Только собрался подремать, когда вы позвонили…

— А теперь в департамент.

Удобно развалившись на заднем сиденье, Надежда мысленно вернулась к сегодняшней встрече с Велиховым.

У Манюэля была теперь красивая седая шевелюра, придававшая его лицу благородство. Общей презентабельности его вида способствовали безупречно белая сорочка, шелковые брюки и красные комнатные туфли. Манюэль приспособил для себя маленькую комнатку, выходящую окнами на улицу. Там находились телевизор, радиола, несколько транзисторов разного размера, газеты, журналы и до сотни детективных романов. В углу стоял красный диван и рядом с ним кресло, обитое таким же атласом.

Сначала у нее не было желания записывать их разговор. Но подходя к столу у окна, где уже расположился Велихов, Надежда, словно повинуясь какому-то непонятному импульсу, включила микромагнитофон. А потом едва не пожалела об этом. Когда она рассказывала Велихову о выдуманном звонке, то увидела в глазах банкира такое, что ей стало не по себе.

Манюэль не курил. Он никогда не курил. И не пил.

Не веря ни в Бога ни в черта, она, может быть, впервые в жизни обратилась к высшей силе с мольбой, чтобы Велихов не проявил вдруг интереса к содержимому ее сумочки. И зачем она взяла с собой эту чертову пудреницу? Когда же все благополучно закончилось, она дала себе слово прекратить опасные эксперименты со злополучной пудреницей. Тем более что уже владела бесценной кассетой, которую надежно припрятала.

— Вы знаете, что я не люблю бросать слов на ветер.

Я вас предупреждаю, что в один из ближайших дней рассержусь. Я свободный гражданин. У меня нет судимости. Налоги плачу аккуратно… Живу здесь как мышь в норе… Из-за своей ноги не могу выйти из квартиры.

На всякий случай Надя взяла из сумочки пудреницу и сунула в потайной карман шубки.

Меня одевают и раздевают, как ребенка…

Когда она вернулась на свое рабочее место, в приемной сидело несколько посетителей: видно, ее напарница, совсем еще зеленая и застенчивая, не сумела переправить к замам Жарковского тех, чьи вопросы могли быть решены без вмешательства шефа. Надежда поджала губки, сделала недовольное лицо и уже хотела взяться за отсев жаждущих аудиенции, как по селектору прозвучал голос Жарковского:

Мегрэ, хорошо зная Манюэля, ожидал конца комедии. Сейчас тот играл роль ворчуна.

— Света, Надя еще не вернулась?

— Я уже здесь, Геннадий Александрович, — ответила она бодрым голосом.

— Мой телефон прослушивается. Не качайте головой, я не вчера родился на свет Божий… И вот тоже…

— Зайди!

Мне наплевать на то, что мои разговоры записываются. Но почему не дают покоя Алин?!

— Он уже дважды тебя спрашивал, — сочувственно проговорила напарница.