– Этого недостаточно. Я была… так взволнована, увидев тебя. Твое появление потрясло меня больше, чем ты можешь себе вообразить.
– Мне следовало бы вас предупредить, но я ни на секунду не подумал, что вы можете меня знать. Вы можете доверять мне, Лора. Все, что вы мне расскажете, останется между нами.
Это не было необдуманными словами. Если это будет нужно, я был готов скрыть некоторые вещи от Хэтэуэя.
– Я тебе доверяю, с этим никаких проблем.
– Тогда что не так?
– Есть кое-что, что я никому никогда не доверяла, даже Стивену, моему мужу. С тех пор как ты приезжал ко мне, я много размышляла. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять: я была неправа, храня молчание.
– Это касается моего отца, не так ли? Вы знаете, с кем встречалась Элизабет в ресторане накануне своего исчезновения?
Я увидел, как слеза покатилась по ее щеке. Лора не стала ее вытирать.
– Речь идет не о твоем отце, Дэвид. А о человеке, работавшем на правительство… об агенте ФБР.
Часть третья
Актриса не принадлежит сама себе. Она принадлежит тем, кто ее созерцает.
Ава Гарднер[79]
1
ФБР. Выписка из досье Элизабет Бадина
Министерство юстиции
Федеральное бюро расследований
Лос-Анджелес 17, Калифорния
8 июня 1958 г.
Элизабет Сьюзан Бадина
Уровень национальной безопасности – С
Осведомители, на которых основывается доклад специального агента Джона Сеймура из Лос-Анджелеса, Калифорния, и раньше предоставляли достоверные сведения.
Данный документ не содержит ни рекомендаций, ни выводов любого рода. Его содержание является собственностью ФБР и ни в коем случае не должно быть передано членам Министерства юстиции, не обладающим особым доступом.
Подразделение – Лос-Анджелес
Дата 10.05.1958 г.
Период расследования – с 4.03. по 10.05. 1958 г.
Доклад подготовлен Джоном Сеймуром
Уровень национальной безопасности – С
ОТСЫЛКА:
Письмо подразделения отдела Лос-Анджелеса, датированное 12.02.1958 г. и снабженное подзаголовком «Проникновение коммунистов в киноиндустрию – С».
В упомянутом в отсылке письме указывается, что материалы Бюро относительно Элизабет Бадина отрицательны. Настоящий доклад устанавливает ее личную историю, резюме, а также порочащие сведения, имеющиеся в распоряжении подразделения Лос-Анджелеса.
В настоящее время не имеется никаких оснований утверждать, что Элизабет Бадина является членом коммунистической партии. Ее имя не фигурирует ни в списках Интерпола, ни в обновленном списке коммунистов, имеющемся у подразделения в Лос-Анджелесе. При отсутствии убедительных доказательств не рекомендуется считать ее таковым.
СИНОПСИС
Объект обосновался в Лос-Анджелесе в течение 1953 г., намереваясь сделать карьеру актрисы. Занимал множество мелких должностей и работал манекенщицей, время от времени получая рекламные контракты определенной важности – см. приложение.
В феврале 1954 г., столкнувшись с серьезными финансовыми трудностями, Элизабет Бадина позировала в студии Норд-Сюард, Голливуд, для непристойных фотографий, подрывающих нравственные устои. Как нам стало известно, эти фотографии были сделаны предметом подпольной продажи. Их публикация могла бы стать серьезным препятствием для ее карьеры.
В конце того же года Бадина подписала контракт с «RKO Pictures» – независимой компанией по производству фильмов. В 1955 г. контракт был продлен на шесть месяцев. Затем, освободившись от обязательств, она сотрудничала с различными кинокомпаниями.
В течение последних двух лет объект периодически контактировал с лицами, симпатизирующими коммунистам. Наши осведомители установили, что с осени 1956 г. по лето 1957 г. Бадина состояла в близких отношениях с неким Полом Варденом – журналистом и писателем, зарегистрированным Бюро. Они проживали вместе в квартире в Сотелле, Лос-Анджелес. Варден был безусловно определен как прокоммунистический элемент, член Гильдии писателей Западной Америки. Также установлено, что на собраниях Гильдии сценаристов Варден вел антиамериканские речи и оскорблял «предателей-маккартистов»
[80]
. Наши осведомители указывают, что Бадина могла принимать участие в неофициальных собраниях, проходящих на вилле на Франклин-стрит, однако не играя там заметной роли. В октябре 1957 г. Варден переехал в Нью-Йорк. Здесь его рассказы о будущем имели некоторый успех. Следует отметить, что некоторое количество авторов, подозреваемых в коммунистическом прошлом, проявляют себя в области прогностики и научной фантастики – жанров, благоприятных для развития антикапиталистических идей. Общая цель этих авторов – породить страх у широкой публики и погрузить ее в состояние психической летаргии. Согласно нашим информационным источникам, Бадина и Варден расстались по-доброму, но не стали поддерживать общение.
Несмотря на то что до сих пор Бадина получала лишь второстепенные роли, она была приглашена в «Американ Интернешнл Пикчерз» на главную роль в фильме Уоллеса Харриса, известного своими критическими взглядами в отношении правительства и Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности
[81]
. Наши осведомители указали, что фильм – предварительное название «Покинутая» – содержит резкие нападки на американскую семью и нарушает правила цензуры, представляя в выгодном свете проявления преступного поведения. Элизабет Бадина играет там роль обманутой супруги, которая вынашивает гнусные планы убийства своего мужа. Первые части сценария, находящиеся в распоряжении Американской ассоциации кинокомпаний, наводят на мысли, что женский персонаж, далекий от того, чтобы вызывать отвращение и осуждение, может внушить публике симпатию. Роль супруга в исполнении знаменитого актера Дениса Моррисона предстает как карикатура на преуспевающего в делах алчного мужчину. За в общем-то обыденной детективной интригой скрывается осуждение капиталистических и патриархальных ценностей. Растущая известность Уоллеса Харриса, фильм которого «Путешествие в пустыню» был награжден «Оскаром», а также прием, который публика оказывает этому фильму, дают возможность утверждать, что объект мог бы в ближайшие годы стать актрисой первого плана.
Федеральное Бюро Расследований
Вашингтон
28.05.1958 г.
Элизабет Сьюзан Бадина
Уровень национальной безопасности – С
На допрос Элизабет Бадина никаких заявок не поступало. Однако учитывая ее прежнюю деятельность, а также сведения о связях, которые она поддерживала или может поддерживать в будущем, слежка за объектом представляется необходимой. Любая новая существенная информация должна быть самым детальным образом предоставлена Бюро.
ФБР. Выписка из досье Уоллеса Харриса
Правительство Соединенных Штатов
Пояснительная записка
Дата 10.06.58
Кому: Директору ФБР
От: Легат, Мехико
Объект: Уоллес Харрис
Нижеизложенные сведения ни в коем случае не должны выходить за пределы Бюро во избежание раскрытия источников, состоящих в контакте с объектом.
Наши осведомители установили, что Уоллес Харрис, знаменитый голливудский режиссер, недавно находился в Мексике и общался с членами Американской коммунистической группы. Это неформальное объединение бывших и/или действующих членов коммунистической партии США и личностей, разделяющих симпатии к Советскому Союзу.
Хотя нет никакой информации, подтверждающей, что Харрис член коммунистической партии, и он не был допрошен никакой комиссией, многие его сотрудники и помощники были опознаны в качестве таковых.
Объект прибыл в Мехико 19.05.58 в сопровождении «друга и компаньона». Последний был опознан как Сэмюэл Кроуфорд, американский гражданин, бывший журналист, с начала 50-х гг. работающий в киноиндустрии в качестве агента, официального представителя и коммерческого директора.
20.05.58, как и четыре последующих дня, в отель «Континенталь Хилтон» приходил для продолжительных встреч Питер Спаркс, американский сценарист, проживающий в Мексике. Спаркс в марте 1951 г. предстал перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Сославшись на Первую поправку
[82]
к Конституции, он, признавая, что в 1941–1947 гг. являлся активистом коммунистической партии, отказался сотрудничать и сообщить имена лиц, симпатизирующих коммунистам. После допроса Спарксу был назначен штраф в 1000 долларов. Внесенный в «черный список Голливуда», созданный Ассоциацией кинорежиссеров, он с женой эмигрировал в Мексику летом 1951 г. Официально исключенный из киноиндустрии, он, тем не менее, продолжал работать в качестве сценариста во многих фильмах, используя то имя подставного лица, то псевдоним. Наши источники сообщают, что Спаркс в течение многих лет в тесном сотрудничестве с Далтоном Трамбо, американским сценаристом из «голливудской десятки»
[83]
, приговоренным в 1948 году к году тюрьмы за отказ свидетельствовать перед Комиссией.
В настоящее время Уоллес Харрис работает над детективной драмой под названием «Покинутая». Съемки фильма планируются на осень, хотя сценарий не был одобрен Кодексом Хейса. Наши источники сообщают, что, по всей вероятности, настоящим сценаристом фильма будет Спаркс. «Американ Интернейшенл Пикчерз», которая снимает полнометражные фильмы, будет полностью в курсе мошеннического использования подставного лица. Путешествие же Харриса в Мехико носит профессиональный характер. Во время встреч эти двое перерабатывали сценарий с учетом сделанных замечаний, чтобы обойти цензуру.
Копии отчета направлены в подразделения Лос-Анджелеса и Нью-Йорка, которые могут быть заинтересованы в данной информации.
2
Малибу, декабрь 1958 года
Луна в третьей фазе изливала на океан хилый свет. Элизабет сняла туфли и медленно шла по песку. Маленькая волна на последнем издыхании лизнула ее босые ноги. Холодная вода не вызвала дрожи. Издалека, со стороны виллы, Элизабет слышала разговоры на террасе и звуки пианино. Ей казалось, она узнает композицию Дюка Эллингтона
[84], название которой ускользало у нее из памяти. Из-за алкоголя ее разум будто парил в пространстве. Она была утомленной, будто эти умирающие волны, которые, нахлынув, снова убегали от ее ног.
Лора молча слушала ее. Она шла рядом, чуть отстав, держа в руке пустой бокал из-под шампанского. Элизабет даже не знала, где оставила свой.
– А кому-нибудь известно… о твоем сыне?
Молодая женщина остановилась и внимательно уставилась на океан, темный и загадочный. На горизонте светилась крохотная желтая точка – может быть, грузовое судно направлялось на юг.
– Ты первая, кому я это говорю, но некоторые знают.
Лора поставила свой бокал на песок и подошла к ней.
– Ты хочешь сказать, на студии?
– О нет…
Они помолчали.
– Тогда кто же?
– Ты хочешь услышать историю глупой девушки, которая мечтала увидеть свое лицо на стенах города? Я тебе уже рассказывала, какой трудной была моя жизнь, когда я приехала в Лос-Анджелес…
– Да, я это помню.
– Я тяжело работала, соглашалась на все, что бы мне ни предлагали. Маленькая Лиззи… всегда в распоряжении, всегда пунктуальная. Готовая на все, чтобы преуспеть.
Элизабет чувствовала, что опьянение рассеивается, – под действием свежего океанского воздуха прошлое возвращалось из глубин ее памяти, будто специально, чтобы заставить ее побольше страдать.
– Четыре года назад я жила в крохотной квартире, которую делила с соседкой… девушкой, которую я встретила в агентстве и которая, как я, бегала по студиям в поисках ролей. Мы хорошо понимали друг дружку. Тогда я зарабатывала мало, и у меня было много необходимых трат: одежда, прически, косметика… Агентствам никогда не было дела, на что мы живем. Но самым трудным для меня было оплачивать жилье. Однажды эта девушка заговорила со мной о фотографе, у которого студия на Норд-Стюард. Она там уже была два раза. Она сказала мне, что он может заплатить до пятидесяти долларов за фотосессию, но насчет всего остального ответила крайне уклончиво. Я отправилась туда, хотя в глубине души знала, что за такой суммой скрывается что-то подозрительное.
Элизабет отошла от линии прибоя и села на песок. Лора сделала то же самое. Несколько секунд они смотрели друг на дружку, слушая назойливый шум моря.
– Фотограф был приветлив и умел выбирать слова. Бог знает, сколько испуганных девушек он, должно быть, принял в своей студии!
– Что же произошло?
– Чтобы вызвать у меня доверие, он без остановки говорил. Он повторял, что редко видел такую красивую женщину, как я, что у меня волшебное тело… все эти слова, которые я так часто слышала! Мне было неуютно, беспокойно… но тем не менее я осталась. Через час, когда уже начала ощущаться усталость, он попросил меня раздеться, пообещав те самые пятьдесят долларов. Я отказалась. Он предложил семьдесят пять, и в конце концов я сделала то, что он хотел. На самом деле я даже не помню, чтобы особенно сопротивлялась. Единственное, что было у меня в голове, – деньги, которые я сейчас возьму в руки.
Элизабет погрузила кисть в песок и позволила песчинкам просочиться между пальцами. Она посмотрела на свои туфли. Так как она их вовремя не сняла, из-за мокрого песка они теперь годились лишь на выброс… Принимая во внимание ее положение, эта мысль показалась ей смехотворной, но она так и не могла отстраниться от этих приземленных мелочей. Она слишком хорошо знала цену деньгам. В глубине своего существа она навсегда останется бедной девушкой из Санта-Барбары, у которой в гардеробе две-три одежки и которая занимает наряды у соседок старше, чем она… На глаза ей навернулись слезы.
– Он сделал очень много снимков. Думаю, некоторые еще могли бы сойти за искусство в стиле ню, но остальные… Мне стыдно, Лора, так стыдно за то, что я сделала! Эта история произошла четыре года назад, но я продолжаю об этом думать почти каждый день.
– Этот мужчина обманул тебя! Он воспользовался твоей ситуацией!
– Нет, никто не заставлял меня делать это. Я сама виновата.
– А что стало с теми фотографиями?
– Об этом я ничего не знаю. В этом городе есть куча точек сбыта. Эти семьдесят пять долларов – не такой уж и большой гонорар, учитывая, к чему все может привести…
Элизабет вытерла глаза тыльной стороной ладони.
– У тебя не будет носового платка?
– Да, конечно.
Лора порылась у себя в сумочке и вынула оттуда квадратик белой ткани. Элизабет понюхала его, а затем шумно высморкалась.
– Не очень гламурно вышло! – сказала она с горьким смехом.
«В сентиментальном настроении»… в памяти всплыло название куска из Дюка Эллингтона. Должно быть, когда-то у нее была пластинка.
– Почему ты мне все это рассказываешь? Какое это имеет отношение к Дэвиду?
– Три месяца назад, вечером, ко мне пришел мужчина. Едва он открыл дверь, как я сразу поняла, что он причинит мне сплошные неприятности. Он сказал мне звать его Джоном Сеймуром, но я даже не уверена, что это его настоящее имя.
– Кто это был?
– Федеральный агент.
Единственным чувством, отразившемся на лице Лоры, было изумление.
– Ну и ну! Ты хочешь сказать… из ФБР?
Элизабет медленно кивнула.
– Некоторым образом у меня было впечатление, что я знаю этого человека…
– Это как?
– Он был злым гением, которого я ждала столько лет, тем, кто пришел, чтобы заставить меня заплатить за свои ошибки. Я была уверена, что рано или поздно эти фотографии выплывут наружу.
– Не понимаю. С чего бы ФБР интересоваться этими старыми фотографиями?
– Их не это волнует, Лора! Фотографии – всего лишь средство! Они хотят использовать их для давления на меня, как и информацию о Дэвиде…
– Оказывать на тебя давление? Но о чем ты говоришь? Что они хотят взамен?
Элизабет вздохнула, а затем посмотрела Лоре прямо в глаза.
– Вот уже два года я встречалась с человеком по имени Пол Варден. Это писатель, который время от времени работает на киностудии. Он никогда не испытывал ко мне безумной страсти, но мы были единомышленниками и несколько месяцев жили вместе. Пол был таким милым… а я тогда чувствовала себя ужасно одинокой. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что он близок к некоторым очень политизированным кругам. Он член Гильдии сценаристов и числится среди самых радикалов. Дважды я сопровождала его на собрания на восхитительную виллу на Франклин-стрит. Я никогда не знала, кому она принадлежит… Что меня удивило, на этих вечерах никто не называл себя настоящим именем. Однако я уверена, что большинство присутствующих прекрасно друг друга знали.
– Какого рода собрания?
– Я смеялась над политикой, как над ерундовым занятием, как, впрочем, и сейчас, но достаточно слышала, чтобы понять, что Пол и остальные – воинствующие коммунисты. Я больше не хотела туда возвращаться: эти тайные встречи меня пугали. Я не переставала говорить Полу, что за гораздо меньшее сценаристы были арестованы и приговорены к тюремному заключению, но он только смеялся над этим как ненормальный. Можно было даже подумать, что все это его возбуждает. Он говорил, что сейчас времена меняются и что скоро мы сможем в открытую выражать свои мнения…
– Так вы из-за этого расстались?
После минутного колебания Элизабет снова заговорила:
– Об этом я почти ничего не знаю… Некоторое время спустя Пол захотел уехать в Нью-Йорк. Ему до смерти надоела работа сценариста, и он больше не выносил западное побережье. Он хотел посвятить себя своим книгам и карьере писателя. Мы были не настолько влюблены друг в друга, чтобы я за ним последовала… и, главное, я не хотела отказываться от своей карьеры.
Поднялся легкий бриз. Лора задрожала. Она вынула из сумочки пачку «Олд Голд» и предложила сигарету Элизабет.
– Они подозревают, что ты тоже коммунистка?
– Нет, они знают, что я не интересуюсь политикой. Но, к своему несчастью, я общалась с этими людьми… и скоро буду работать с Харрисом.
Лора изумленно застыла на месте.
– Харрис… Он-то здесь при чем?
Элизабет зажгла сигарету зажигалкой, которую та ей протянула.
– Полагаю, ты знакома со сценарием «Покинутой»?
– Не читала, но знаю, о чем там. Напоминаю, что я, скорее всего, тоже буду работать на этом фильме!
– Но есть кое-что, чего ты не знаешь: он не написал ни одной, даже самой короткой строчки этого сценария.
– Это как?
Элизабет затянулась и выпустила клуб дыма, который тотчас же был развеян бризом.
– Он просто служит подставным лицом для Питера Спаркса – автора-коммуниста, который во времена Маккарти был осужден и теперь живет в Мексике.
– Откуда ты это знаешь?
– Мне рассказал тот агент, Джон Сеймур. О, на детали он не скупился. Харрис, несомненно, в курсе, как и Уэллс…
– Я не понимаю, Элизабет. Они что, хотят тебя арестовать?
– Арестовать меня? Нет, конечно!
– Что же они тогда ждут от тебя?
Элизабет скрестила руки на своем платье из белого шелка.
– Они хотят сделать из меня союзницу, точнее доносчицу. Они хотят, чтобы я рассказывала им все, что могу узнать во время съемок: про Харриса, про Уэллса, про членов съемочной группы… Он сказал: «Вы послужите своей стране, Элизабет, и разоблачите последних красных, избежавших антикоммунистических мер». Они знают, что этот фильм может сделать из меня знаменитость, большую знаменитость. Несколько ближайших лет я могла бы быть им очень полезна.
– Ты ж не позволишь им этого! Они ничего не могут сделать с тобой. У граждан есть права, а ты не сделала ничего незаконного!
– Этих людей не волнует, что законно, а что нет. Что, по-твоему, произойдет, если станет известно, что у меня есть сын или будут опубликованы те фото?
– Они не посмеют этого сделать!
– Еще как посмеют! На следующий же день моя карьера будет разрушена, и моя мать от этого умрет.
– Не говори так!
– Это не просто слова: она не выдержит такого бесчестья. А что касается Дэвида… я даже не осмеливаюсь представить себе, что будет с его жизнью. Они держат меня в тисках, Лора. Они уже многие месяцы следят за мной и никогда не рисковали бы вступить в контакт, если бы думали, что я могу их разоблачить… Я не единственная, кто в таком положении. Этот агент объяснил мне, что многие в Голливуде сотрудничают с правительством… все это содержится в большой тайне. Сотрудничают из страха, что их тоже занесут в списки коммунистов… Никто не забыл, что произошло несколько лет назад.
– Я помню все эти комиссии и их приговоры! Но это уже в прошлом, сейчас никого больше не преследуют!
– Я как будто слышу Пола! Те, кого затянуло в водоворот маккартизма, никогда больше не смогли найти работу: они все за границей – в Европе, в Мексике, и ничто не указывает на то, что однажды они вернутся. Ты не понимаешь, Лора! Сегодня все гораздо хуже, потому что эта охота больше не происходит в открытую. У ФБР есть досье на всех, на каждого человека. Они изучают наши жизни, собирают компрометирующие сведения… как те фотографии… Никто не знает, куда ветер подует. Эти люди ждут в тени; придет день, и они, лишь моргнув глазом, разрушат наше существование.
Сделав последнюю затяжку, Элизабет раздавила сигарету на песке. Она встала и снова принялась разглядывать горизонт. Крохотная желтая точка уже исчезла во мраке ночи. Как и этот корабль, она предпочла бы сейчас держать путь в далекие страны, где эти неприятности не станут преследовать ее. Уехать с Дэвидом и заново построить свою жизнь… Успех, слава – какое они теперь имеют значение!
Внезапно забеспокоившись, она повернулась к собеседнице.
– Ты не должна никому говорить то, что я тебе сейчас сказала. Слышишь, Лора, никому!
Молодая женщина выпрямилась.
– Но… я хотела бы тебе помочь, Элизабет.
– К несчастью, ты ничего не можешь сделать для меня… разве что хранить мою тайну. Я сумасшедшая, что рассказала тебе все это! Ненормальная эгоистка! Это может причинить тебе кучу неприятностей – таких, которые ты вряд ли можешь себе представить.
Носком ноги Элизабет выкопала камушек из песка. Издалека раздавались раскаты смеха последних гостей, жестоко разрушающие грустное очарование этой ночи.
– Вернемся на виллу? Мне бы хотелось уйти отсюда. Я теперь не выношу всех этих людей…
Элизабет подобрала свои туфли. Лора стряхнула песчинки с платья и принялась высматривать, как вернуться на виллу – сборище маленьких огоньков, которые, казалось, колеблются в ночной темноте, как пламя свечей.
3
Лора Гамильтон замолчала. Ошеломленный рассказом, я сидел, неподвижно уставившись на ее усталое лицо. Она рассказала все в таких подробностях, что мне казалось, будто я сам прожил эту сцену на пляже, – может быть, в другой жизни. В горле образовался комок, который не давал мне заговорить.
– Вы когда-нибудь кому-то рассказывали об этом вечере?
Она положила руку мне на колено.
– Нет, и особенно тем полицейским, которые пришли меня допрашивать после исчезновения Элизабет. Я же ей обещала в тот вечер… мне было страшно. Не буду тебе лгать, Дэвид: я умирала от страха. Я ни капли не верила тем инспекторам и не была уверена, что они верят мне. Но еще больше я опасалась, какие последствия могли бы иметь эти откровения в моей жизни. Элизабет меня предостерегала. Я знала: она сердится на себя, что открылась мне. В те времена я была наивной, но не настолько глупой, чтобы не понять, что компрометирующую информацию надо хранить в секрете. Я промолчала, о чем потом сожалела все эти сорок лет. Увидев тогда, что ты приехал ко мне, я была охвачена паникой, хоть и не показала этого тебе. Затем я испытала нечто вроде облегчения: я знала, что пришло время заговорить…
– Но сейчас у вас на это нет сил?
– Скорее, у меня на это нет храбрости. Уже больше недели я не могу спать… Я не перестаю думать о том вечере. Что бы ты ни мог подумать обо мне, я счастлива, что рассказала тебе правду.
Мы смотрели на черепаху, которая вылезла из водоема и неподвижно замерла меньше чем в двух метрах от нас. Она долго и пристально смотрела на нас, будто хотела присоединиться к нашему странному дуэту.
– В чем я мог бы вас упрекнуть, Лора? Я знаю, как трудно вам было жить с этой историей. В любом случае я не уверен, что, даже если бы вы рассказали им все, расследование двинулось бы в другом направлении…
Она нахмурилась.
– Как ты можешь это утверждать?
– Я тоже кое-что от вас скрыл. Я не только разыскиваю своего отца… точнее, поиски вызвали у меня пристальный интерес, как тогда проводилось расследование.
– Это правда?
– Я выяснил, что полиция Лос-Анджелеса действовала небрежно, если не сказать хуже. То ли полицейские знали о существовании мужчины из «Голубой звезды» – агента ФБР, – то ли получили приказ даже не пытаться его разыскать – что в конечном итоге то же самое. Департамент полиции Лос-Анджелеса и ФБР делились информацией: они сделали все, чтобы этот человек не оказался среди подозреваемых. Теперь я куда лучше понимаю, почему. И сказать, что я с самого начала был убежден, что речь идет о любовнике моей матери…
Внезапно кое-что меня царапнуло.
– Почему вы так уверены, что в пятницу вечером моя мать встречалась именно с Джоном Сеймуром?
– Вообще-то я еще не закончила свой рассказ… Когда в январе начались съемки, мои отношения с Элизабет изменились. У нас больше не было прежнего взаимопонимания. Она никогда не упоминала о том вечере на пляже: у меня было впечатление, что она хочет, чтобы я забыла об ее откровенностях… или чтобы я, по крайней мере, сделала вид, будто их забыла. Иногда я пыталась направить разговор в этом направлении, но она сразу же закрывалась. Я сочла благоразумным не настаивать – не хотелось, чтобы у меня в жизни стало одной заботой больше. К тому же этот букет гвоздик, который она получила. Я тебе уже рассказывала, что в тот день мы не были одни в гримерке, но перед ее уходом мы смогли обменяться несколькими словами. «Это он, не так ли?» – прошептала я, указывая на цветы.
– Что же она вам ответила?
– Она сказала мне: «Не беспокойся, я все улажу. Я еще не знаю как, но обязательно найду средство отделаться от этого человека». Когда позже я узнала, что она отправилась на свидание с незнакомцем, я, конечно, вспомнила об этом разговоре. Я и сейчас уверена, что это был тот агент.
– Думаете, она хотела прекратить его шантаж?
– Я ничего не знаю, Дэвид. Не представляю себе, что она могла бы сделать. Для нее существовало гораздо худшее, чем сотрудничество с ФБР.
– Что будут опубликованы те фото… или будет обнародовано мое существование?
Она утвердительно кивнула.
– Сегодня такими снимками никого не шокировать, но тогда… Никакой актрисе нельзя было оказаться фигуранткой такого скандала, особенно Элизабет, карьера которой едва начинала складываться.
Мысль о том, какой стыд могла испытывать моя мать, была для меня особенно тягостной. Однако какой бы эгоисткой она ни казалась, знание, что я не был единственной причиной ее неприятностей, немного смягчало и так жившее во мне чувство вины.
– А на следующий день вы об этом не говорили?
– Нет. Гримировать ее понадобилось не так долго, а Элизабет устала. Настал уикенд, и я много раз звонила ей, чтобы узнать, как у нее дела, и побольше узнать о свидании, но никто не ответил. Я не на шутку забеспокоилась. Если бы я была в Лос-Анджелесе, я бы, безусловно, пошла к ней.
– Где вы были?
– В Палмдейле, на свадьбе одной из двоюродных сестер. Там я и провела уикенд. Вечером в воскресенье я снова попыталась позвонить ей… разумеется, безуспешно. Бог знает, где и с кем была тогда Элизабет…
В это мгновение я вспомнил о бабушкиных словах: «Я уверена, что Лиззи умерла в тот самый день, когда исчезла». Теперь я был в этом уверен так же, как и она.
– Следующие недели были ужасны, – снова заговорила Лора. – Я жила в страхе. У меня не было никого, кому я могла бы довериться, и, не переставая, снова и снова прокручивала в голове разговор, который у нас был на пляже… Съемки были прерваны больше чем на неделю. Оставаться одной у себя в ожидании было настоящим кошмаром. Когда мы все вернулись на студию, никто больше не осмеливался говорить об Элизабет. Как будто стоило лишь произнести ее имя, и этим можно навлечь несчастье. Это глупо, но в мире кино все очень суеверны… Однажды, месяц или два после ее исчезновения, я позвонила твоей бабушке в Санта-Барбару.
– Она мне об этом сказала.
– Когда я набрала ее номер, я толком не знала, что у меня в голове. Я хотела сказать ей о том вечере в Малибу, о том, что мне доверительно сообщила Элизабет, но, едва услышав ее голос, я передумала. У меня не было права досаждать ей этими историями. Твоя бабушка и так достаточно страдала.
– Думаете, моя мать рассказала ей про этого агента?
– Я почти уверена, что твоей бабушке ничего неизвестно. Насколько я знала, Элизабет поддерживала с ней отношения скорее на расстоянии.
– Потому что она не одобряла ее карьеру?
– Думаю, в первую очередь потому, что Элизабет не любила говорить ей о своих проблемах. У нее была склонность все приукрашивать, чтобы не разочаровывать ее и заставить поверить, что ее карьера идет в точности так, как она и предполагала.
Мы немного посидели молча. Потеряв к нам интерес, черепаха снова погрузилась в воду прудика.
– Мне нужно немного походить, – сказала Лора, вставая с места. – От этого мне станет лучше. Хочешь еще немного составить мне компанию?
– Охотно.
Пока мы продолжали нашу прогулку по ботаническому саду, я размышлял. Хэтэуэй предупредил меня, что наши предположения слишком основываются на догадках и что мы сильно пренебрегаем доводами. Больше чем когда-либо я нуждался в определенности.
– Я хочу кое-что попросить у вас, Лора. Не могли бы вы оказать мне услугу?
– Я сделаю все, что ты захочешь…
– Не согласитесь ли вы, когда будет удобно, записать ваше свидетельство? Думаю, того, что вы мне сказали, и того, что я сам раскопал, может оказаться достаточно, чтобы снова открыть дело.
Она резко остановилась.
– Снова открыть дело… после стольких лет? Как же это возможно?
– Расследование не было закрыто официально. Судя по тому, что я понял, даже если те, кто должен ответить за исчезновение моей матери, сегодня мертвы, для закрытия дела должно быть вынесено заключение, что дело прекращено в силу других обстоятельств. А пока что все остается возможным. Это не будет легкой задачей, но у меня нет ни малейшего желания терять всю надежду именно теперь.
– Когда ты меня об этом попросишь, я запишу все, что я тебе сказала. Это меньшее, что я могла бы для тебя сделать.
Она снова медленно двинулась вперед и улыбнулась маленькой девочке с куклой в руке, которая шла рядом с нами.
– Хотелось бы тебе когда-нибудь завести детей?
Вопрос меня удивил. Чтобы ответить на него, мне понадобилось некоторое время.
– Как раз об этом я никогда всерьез не думал. Честно говоря, у меня еще нет ощущения, что я к этому готов…
– Такое говорит большинство мужчин.
– Вот как?
– Думаю, они боятся потерять свою драгоценную свободу… Я никогда не могла иметь детей.
Ее лицо омрачилось.
– Для вас это повод сожалеть?
– Был – и сейчас, конечно, является им, даже несмотря на то, что время смягчает такого рода вещи. Мы со Стивеном смирились. Но когда я вижу маленькую девочку, как вот эта, я не могу не думать о том, какие у меня сегодня могли быть внуки. Мои немногие оставшиеся родственники живут далеко отсюда.
– Вы чувствуете себя одинокой?
– Это не чувство одиночества. Трудно объяснить… У меня есть друзья… но друзья никогда не заменят семью. Ты должен это знать лучше, чем кто-либо другой.
Невольно мне вспомнилась бабушка. Я был единственным родственником, который остался у Нины; по крайней мере, я смотрел на это под таким углом, не задумываясь, что в тот день, когда она уйдет, это у меня больше не будет родственников. И что никто и ничего не сможет мне ее заменить.
* * *
Я вернулся к себе совершенно выбитый из колеи, только и думая, что о декабрьской ночи 1958-го на пляже Малибу. Мое нынешнее состояние немного походило на то, в каком я пребывал, работая над сценарием: в моем распоряжении были куски истории, разрозненные сцены, но я пока был не в состоянии соединить их между собой в единую логичную систему.
Не теряя времени, я устроился за компьютером, чтобы провести кое-какие поиски в интернете. Неудивительно: запрос «Джон Сеймур, ФБР» ничего не дал. К тому же было вполне вероятно, что тот назвался не настоящим именем. Я наивно добавил в строчке поисковика к этому имени имя моей матери, как если бы компьютер мог одним кликом мышки расследовать это дело вместо меня. Затем я попытал удачи с «Пол Варден» – именем писателя, с которым Элизабет прожила с 1956 до 1957 года. О нем смутно упоминалось в нескольких страницах, что позволило мне очень кратко отследить его биографию. Родившись в 1929 году, Варден в начале 50-х работал на телевидении – в том числе он участвовал в первом сезоне сериала «Альфред Хичкок представляет», а затем сотрудничал в нескольких сценариях для «Парамаунт». Параллельно с деятельностью сценариста он издавал в «Баллантайн букс» сборники рассказов о будущем, которые завоевали некоторую часть читательской аудитории. На сайте он был представлен как «один из самых многообещающих писателей 50-х, работающих в жанре научной фантастики». Кстати, я не нашел ни малейшего намека ни на то, что он был близок к коммунистическим кругам, ни на то, что он был каким-то образом связан с ФБР. Его книги не переиздавались и нигде не остались в наличии. Варден умер в середине 60-х, причем я не смог найти ни подробностей, ни обстоятельств смерти. Это было почти все.
Расстроенный, я не мог не чувствовать обиду на этого человека. Из эгоизма он вовлек Элизабет в свои политические столкновения и послужил источником ее неприятностей. Мне вообще не приходило в голову, что она могла находиться под наблюдением федералов. Я не только не знал свою мать, но и представлял собой для нее обузу.
Теперь единственным важным вопросом было: причастно ли ФБР к ее исчезновению? То, что этот человек был одним из последних, кто ее видел, не могло быть простым совпадением. Что он сказал в тот знаменательный вечер пятницы в «Голубой звезде»? Моя мать сопротивлялась шантажу Сеймура? Она бросила ему вызов? Если так, что произошло потом? Можно ли предположить, что ФБР опасалось того, что она может обнародовать? Чтобы даже во времена «холодной войны» агенты получили приказ избавиться от актрисы с такой растущей известностью потому, что она слишком много знала, – откровенно говоря, в такое трудно поверить.
Вопреки очевидному, это не полностью обрушивало версии, которые разработали мы с Хэтэуэем. Теперь у меня была уверенность, что департамент полиции Лос-Анджелеса и офис окружного прокурора в сговоре и они были прекрасно осведомлены о существовании Джона Сеймура. Если начальник полиции и окружной прокурор знали все подробности истории, легко можно себе представить, что Джереми Коупленд и Тревор Фадден не могли не подчиниться приказам, не имея самого полного представления о деле. Какой бы ни была роль ФБР, не вызывало сомнений, что шантаж, который оказывали на мою мать, находится вне интересов нашего расследования. Если верить Лоре, многие в Голливуде сочли, что в их интересах будет оказать помощь ФБР в охоте на коммунистов. Если бы такая система слежки раскрылась, вполне вероятно, что общественное мнение повернулось бы против самых сильных проявлений маккартизма.
Я попытался представить себе правдоподобный сценарий. Элизабет торопливо уходит из ресторана, перед этим отшив Сеймура. Однако на следующее утро она возвращается в окрестности «Голубой звезды». Сеймур захотел встретиться с ней, чтобы попытаться убедить ее сменить мнение? Но почему она согласилась, если накануне все ему ясно дала понять? И где они встретились, так как мы знаем, что в ресторане их больше не было? Если отставить в сторону эти вопросы, можно представить себе, что Сеймур пытался вразумить ее в последний раз, показав ей, что она в противном случае потеряет. Моя мать упорствовала. Федеральный агент, который и не должен проявлять особой нежности, физически угрожал ей, чтобы напугать. Спор плохо закончился, моя мать была убита случайно. От тела незаметно избавились, позаботившись, чтобы следствие направилось по ложным следам, самым главным из которых был Эдди Ковен…
Если бы Хэтэуэй сейчас был передо мной, он, безусловно, нашел бы мою версию достойной скверного бульварного романа, но в данный момент ничего лучше мне в голову не приходило. Напротив, одно не вызывало сомнений: даже если бы я теперь знал, что на момент исчезновения моя мать состояла в связи не с мужчиной из «Голубой звезды» – черновик письма, который я нашел, как и подозрения Нины, послужили бы этому доказательством. К несчастью, в разговорах с Лорой она ни разу не затронула эту тему.
После малопродуктивных поисков в интернете я много раз свежим взглядом перечитал письмо. Теперь некоторые обороты речи обретали смысл. Отрывок об ошибках, которые преследуют ее всю жизнь, безусловно, был намеком на фотографии, которые были сделаны с нее в студии на Норд-Сюард, если только не на связь с Полом Варденом. Если она каждое утро приходила на студию «полная страха», то не столько из-за напряженности съемок, сколько из-за угрозы, которую представлял для нее агент ФБР. «Меня никогда не оставят в покое», как она написала. Если письмо было составлено за несколько дней до того, как она получила букет гвоздик, она, несмотря ни на что, прекрасно представляла себе, что федералы скоро снова за нее возьмутся и сломят ее сопротивление.
Потратив некоторое время на размышления, я решил позвонить Эбби, пребывая в убеждении, что, если я предъявлю ей свои недавние открытия, она поймет, что мое следствие – никакая не причуда. Ну, разумеется, она не ответила на вызов. Я отправил ей эсэмэску только со второй попытки и совсем потерялся в путаных объяснениях. Только отправив ее, я понял, что даже не извинился за свое поведение и говорил обо всем, за исключением наших отношений и неясности нашего общего будущего. Рассердившись на себя, я решил не расстраиваться заранее и неподвижно уставился на телефон в глупом ожидании, что она мне позвонит. Чего так и не произошло.
Сам не знаю почему, но мне не хотелось общаться с Хэтэуэем. Откровенный рассказ Лоры слишком меня потряс, и теперь у меня было ощущение, что я должен продолжить расследование в одиночку, чтобы попытаться понять, как моя мать могла попасть в такой переплет.
В ящике письменного стола, где я еще не закончил наводить порядок, я поискал телефонный справочник, чтобы позвонить единственному человеку, который способен мне помочь.
4
Джулиан Лидекер два года был моим преподавателем по истории в Калифорнийском университете. Уже тогда его известность выходила за пределы университетского городка. Он издал справочники по миру рабочих и движению гражданского неповиновения и принадлежал к историкам, от которых в восторге средства массовой информации: немного суровый и, судя по внешности, старой закалки – то, что доктор прописал, когда требуется авторитетность и обоснованность, – но способный подстроиться под неожиданности прямого эфира и за две минуты объяснить действие причин и следствий, все представив в лучшем свете и добавив нотку юмора или забавную историю. Он чудесно выступал на Си-эн-эн и «Фокс ньюз». Заслуженный преподаватель, сегодня он почти что находился на пенсии и участвовал только в нескольких семинарах и курировал соискателей на докторскую степень. Лидекер был человеком большого ума и замечательной эрудиции. И особенно прекрасным он был оратором: когда я был его студентом, он часами мог говорить, не пользуясь никакими записями, просто открыв перед собой учебник, который намеревался комментировать. Хорошо поставленным голосом, который нельзя было назвать монотонным, он развивал подробные пассажи, которые пленяли весь амфитеатр, – выдержанный, уверенный в себе, разговаривающий так, как другие бы излагали письменно.
Лидекер знал историю моей матери. В те времена, когда я чуть не вылетел из университетского городка, он принял мою сторону и даже отослал ректору и декану письма в мою поддержку, утверждая – не без некоторого преувеличения, – что я его самый блестящий студент. Я навсегда остался ему признателен за поступок, от которого другие преподаватели, не желая для себя лишних хлопот, предпочли воздержаться. Мы оставались на связи. После выхода «Дома молчания» и моего потрясающего денежного успеха мы часто виделись. Тогда у меня было впечатление, что я могу поговорить с ним на равных, полный уверенности и гордости, которые придает головокружение от успехов. Затем неудачный период затянулся, и мои телефонные разговоры и встречи с Лидекером начали вызывать у меня чувство дискомфорта: у меня было ощущение, что я его разочаровываю и не оправдываю его надежд, возложенных на меня.
Когда я ему позвонил, он ни капли не удивился. Это произошло, только когда я ему рассказал, что мне удалось откопать по поводу своей матери. Мне совсем не хотелось ему лгать и придумывать мифический сценарий, чтобы обосновать свой внезапный интерес к пятидесятым. Я рассказал ему все – от встречи с Хэтэуэем до рассказа Лоры Гамильтон. Чем дольше я говорил, тем яснее слышал в своем голосе все возрастающее волнение.
К Лидекеру я приехал на следующее утро к 10 часам. Его очаровательный нескладный дом, должно быть, числился среди самых старых в Шерман-Оукс. Впрочем, мой бывший преподаватель жил в не самой веселой части района, но уже тридцать лет оставался ему верен и не собирался перебираться в высококлассное жилище в Парк-Ла-Бреа потому только, что пробил час выходить на пенсию.
Как всегда, он был безукоризненно одет, со своим обычным галстуком-бабочкой, который придавал ему старомодный вид.
– Для меня удовольствие снова видеть вас, Дэвид, – сказал он, тепло пожимая мне руку. – Сколько же времени вы ко мне не заглядывали?
В этом вопросе присутствовала и нотка упрека.
– Несомненно, слишком давно.
– Проходите, вижу, нам нужно очень много о чем поговорить.
Мы устроились в его кабинете – большой, полной очарования комнате, где стены сплошь были уставлены драгоценными книгами. Лидекер был искушенным библиофилом и насчитывал в своей коллекции несколько диковин, среди которых только одно собрание подлинных писем генерала Лафайета времен войны за независимость должно стоить почти столько же, сколько весь дом. Лидекер начал возиться у древней латунной кофемашины, которая, сколько я помню, никогда не покидала своего места при входе. По комнате начал распространяться восхитительный аромат.
– Со вчерашнего вечера я много размышлял. Не буду скрывать: ваш звонок очень заинтриговал меня и весь вечер я провел, закопавшись в свои архивы. История – прекрасная наука, но ее часто упрекают, что она не наука о прошлом. То, что вы мне рассказали, служит подтверждением того, что прошлое никогда не умирает.
– Мое, во всяком случае, точно, несмотря на то, что я долго думал иначе…
Он кашлянул, по-видимому, немного смущенный.
– У нас почти не было случая об этом поговорить, но мне очень жаль, что все это случилось с вашей матерью. Ни один ребенок не должен такого переживать.
– Спасибо, Джулиан. Я знаю, что вы тогда для меня сделали.
Он поднял брови.
– О чем вы говорите?
– Вы же понимаете. Ваше письмо поддержки… Когда меня из-за той глупой истории хотели выкинуть из университета как непорядочного субъекта. Скромность делает вам честь, но декан ввел меня в курс дела.
Лидекер был не из тех людей, кто выставляет напоказ оказанные услуги. Он лишь отмахнулся.
– О, это сущие пустяки. Я не ошибся относительно вас, чему служит подтверждением ваша карьера.
– Моя карьера! – повторил я с разочарованным смешком. – Она не такая блестящая, как вы думаете. Вот уже несколько лет я не пишу ничего стоящего. Я почиваю на лаврах.
– Нас всех подстерегает это искушение.
– Помните, что вы мне сказали, когда выдали мои выпускные сочинения?
Он с улыбкой кивнул.
– «Будьте честолюбивы!» То, что я говорю всем студентам, в которых верю.