Лиза Скоттолине

Каждые пятнадцать минут

Сэнди, с любовью и благодарностью
Невысказанные эмоции никогда не умирают. Они заживо погребены где-то в глубине сознания и когда-нибудь обязательно проявят себя в самой уродливой форме. Зигмунд Фрейд
«EVERY FIFTEEN MINUTES» by Lisa Scottoline
Печатается с разрешения Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency, LLC.
© 2015 by Smart Blonde, LLC
© Тогобецкая М., перевод, 2016
© ООО «Издательство АСТ», 2016


Глава 1

Я социопат.

Я выгляжу нормально – но так только кажется. Я умнее, лучше и свободнее любого из вас – потому что в отличие от вас меня не связывают никакие правила, условности, моральные принципы и законы.

Я могу «прочитать» вас мгновенно, присвоить вам порядковый номер и определить все ваши болевые точки, чтобы заставить вас делать то, что мне надо. На самом деле вы мне совсем не нравитесь, но я очень хорошо умею притворяться – настолько хорошо, что вы никогда не заметите, что я притворяюсь.

Я вас обману.

Я всех обманываю.

В одной статье было написано, что каждый двадцать четвертый человек – социопат. И если вы меня спросите, я скажу, что остальным двадцати трем стоит быть повнимательнее. Каждый двадцать четвертый – это почти четыре процента населения, это много социопатов. Анорексиков около трех процентов – и все только о них и говорят. Шизофреников вообще только один процент – но они собирают всю прессу. И никто не обращает особого внимания на социопатов – или, наоборот, все считают нас убийцами, что, конечно, не так уж и далеко от правды.

Не надо впадать из-за нас в паранойю. Нужно просто беспокоиться чуть больше, чем сейчас. Ваши ограниченные мамаши все время беспокоятся – вот только не о том.

Потому что они не беспокоятся обо мне.

Обычный человек считает, что зло – это террористы, убийцы и кровавые диктаторы, а вовсе не «нормальные» люди вроде меня. Он не понимает, что зло может жить прямо на его улице, по соседству. Может работать в соседнем офисе. Может болтать с ним на форуме или читать газету, сидя напротив в вагоне поезда. Бежать по соседней дорожке в тренажерном зале. Или даже жениться на его дочери.

Мы есть. И мы охотимся на вас.

Вы наша добыча.

Мы просто выжидаем. Подстерегаем.

Однажды мне попался тест на социопатию – разумеется, неофициально, потому что только специально обученные профессионалы могут проводить и расшифровывать подобные тесты со сложными названиями. Мой вариант теста был из интернета. Первые два вопроса звучали примерно так:



1. Я считаю себя лучше других.



□ не относится ко мне

□ относится ко мне частично

□ относится ко мне целиком и полностью



Второй вопрос:



2. Я не буду сожалеть, если кого-то обвинят в том, что на самом деле сделал я.



□ не относится ко мне

□ относится ко мне частично

□ относится ко мне целиком и полностью



Всего вопросов там было двадцать, а набрать можно было максимум сорок очков. Тридцать шесть моих баллов означают, что я с гордостью могу именовать себя почти стопроцентным социопатом.

Впрочем, мне не нужны никакие тесты, чтобы понимать, кто я есть.

Я и так это знаю.

И это никогда не было для меня секретом.

У меня нет никаких чувств: ни любви, ни ненависти, ни симпатий, ни антипатий, никаких этих «палец вверх» и «палец вниз» на «Фейсбуке». Хотя у меня на «Фейсбуке» есть аккаунт и заслуживающее уважение количество друзей.

Вот только важно ли мне это?

На самом деле я думаю, что это даже забавно – то, что они мои друзья. Потому что они же понятия не имеют, кто я. У меня вместо лица маска. Свои истинные мысли я прячу. В моих словах полно вежливости, обаяния и ложной искренности. Я могу казаться глупцом или умником – все зависит от того, что вы хотите услышать. И я всегда действую исключительно в собственных интересах.

Я вам не друг и не враг. Если у вас нет того, что мне нужно.

А если есть – я вам не враг. Я ваш ночной кошмар.

Мне часто бывает скучно. Ненавижу ждать. Ожидание меня выматывает. Я сижу в этой комнате по несколько часов – даже видеоигры наскучивают. Одному богу известно, какой идиот сейчас сидит в онлайне и вместе с кучей других таких же прыщавых идиотов взрывает стены, проходит квесты, убивает драконов, проституток и нацистов – и все они играют какую-то роль.

Интересно, понимают ли создатели «Ворлд оф Варкрафт», что их игра – отличный практикум для соципатов.

Геймеры, с которыми я играю, выбирают себе имена типа Кобра-убийца, Меч Смерти или Руби-Круши, но я уверен, что все они школьники. Или студенты колледжа.

Если каждый двадцать четвертый – социопат, то я не единственный геймер, который пытался спалить дом.

Мой герой в игре носит имя Достойный Соперник.

Я каждый день играю роль в реальной жизни – поэтому я почти всегда выигрываю.

Я всегда на шаг впереди, а может быть – на два.

Я все планирую. Я тщательно готовлюсь – и когда наступает подходящий момент, наношу точный удар.

В конце концов я всегда побеждаю.

Никто никогда не заметит моего появления.

Потому что я уже здесь.

Глава 2

Доктор Эрик Пэрриш уже собирался уходить, когда его вызвали в приемное отделение. Чем ближе он подходил к приемному, тем сильнее сжимался у него желудок, а ведь он вот уже пять лет как был заведующим психиатрическим отделением в городской больнице Хэвмайер. Во время таких консультаций в приемном всегда была высока вероятность насилия, а в прошлом году в Дэлавере, в городской больнице какой-то психопат начал палить в местного психиатра и соцработника. Все закончилось весьма трагично: психиатр, который носил при себе оружие, открыл ответный огонь и убил пациента.

Эрик прошел по больничному коридору в сопровождении двух студентов-медиков из своего отделения – парня и девушки, они о чем-то болтали между собой. Он чувствовал, что должен защитить их в случае чего – и себя тоже, причем без оружия. После Дэлавера его работодатели из «Филахелс Партнершип» стали гиперосторожными и провели с ним детальный инструктаж, как вести себя в чрезвычайных обстоятельствах. Эрик никогда бы не принес оружие в больницу: он был врачом до мозга костей, а кроме того, у него были все основания подозревать, что стреляет он неважно.

Довольно неожиданно включились динамики, и из них полилась колыбельная. Это происходило всякий раз, когда в родильном отделении появлялся на свет ребенок, но Эрик при первых звуках мелодии поежился: он знал, что там, наверху, в его отделении, кое-кому сейчас очень плохо. Одна из его пациенток, молодая мать, впавшая в глубокую депрессию после появления на свет мертворожденного ребенка, всегда уходила в эмоциональный штопор, когда начинала звучать эта колыбельная. Эрик просил администрацию не транслировать колыбельную в его отделение, но они ответили, что менять акустическую систему – слишком дорогое удовольствие. Тогда он просил их отключить ее вовсе, но они отказались.

Звуки колыбельной отдавались болезненным эхом у него в ушах, напоминая о том, что он не в состоянии заставить больничных бюрократов прислушиваться к себе. Он понимал, что это лишь маленькая частичка большой проблемы, что к душевным страданиям относятся не так серьезно, как к физическим, и что он, Эрик, не в состоянии в одиночку ничего изменить.

А ведь он был живым доказательством того, что надежда остается всегда. Счастливым доказательством. Еще во время учебы в мединституте он страдал тревожным расстройством, но вовремя распознал симптомы и смог взять все под контроль. С тех пор он прошел курс психотерапии и даже смог отказаться от лекарств. У него больше не было симптомов. Он вылечился.

Он толкнул двойную дверь, ведущую в приемное отделение, битком набитое в этот пятничный вечер. Сестры в униформе сновали из палаты в палату, помощник врача катил компьютерный столик, а несколько одетых в черную форму санитаров беседовали о чем-то около пустых носилок с оранжевым подголовником, лежащих на больничной каталке.

Эрик направился прямо к посту медсестер, и светловолосая сестра отвернулась от монитора, с улыбкой взглянула на него и махнула рукой в сторону смотровой «Д». Все в больнице прекрасно знали, что означает большая красная «П», которая красовалась на его бейджике. Вообще-то «П» означало «правый» – крыло, где находились под охраной душевнобольные, но весь персонал считал, что «П» – это «психи». Эрик наизусть знал все эти шуточки: «Как отличить психиатра от его пациента в больнице? Очень просто – пациенты выздоравливают и уходят…» Он и сам мог пошутить, но никогда не шутил о душевнобольных детях. Такие шутки не казались ему смешными. Он жил среди них.

Студенты-медики смолкли, когда он открыл дверь смотровой – занавеска была откинута и хорошо была видна койка, на которой лежала его пациентка: симпатичная старушка в больничной пижаме, с коротко стриженными серебристо-седыми волосами, удобно расположившаяся на подушках. Рядом с ней сидел молодой человек, с взволнованным видом держа ее за руку. За его спиной стояла доктор Лори Фортунато – маленькая, кудрявая, в накрахмаленном белом халате, ее стетоскоп был щедро украшен наклейками в виде цветочков, чтобы порадовать пациентов из педиатрии. Они с Эриком подружились еще в институте и приятельствовали до сих пор, несмотря на то что она порой была невыносима.

– Привет, Лори, рад видеть тебя. – Эрик вошел в палату, за ним вошли студенты и встали вдоль стены, наблюдая за происходящим. Он мимоходом представил их.

– Эрик, я тоже рада, спасибо, что спустился! – Лори улыбнулась. Она была очень привлекательна с этими ее теплыми карими глазами, чуть длинноватым римским носом, пухлыми щечками и крупным ртом, который постоянно находился в движении – болтала ли она, обдумывала ли что-то или просто строила рожицы. Она не пользовалась косметикой, как и почти все женщины, работающие в госпитале, но в отличие от многих ее это отнюдь не портило. Свои кудрявые каштановые волосы она всегда собирала в пучок на затылке, используя для этого все, что попадалось под руку: карандаш, ручку или даже держатель для языка.

– Всегда пожалуйста. Чем могу помочь?

Лори махнула в сторону пациентки.

– Это Вирджиния Тихнер и ее внук Макс Якубовски.

– Меня зовут Эрик Пэрриш, приятно познакомиться с вами обоими. – Эрик сделал шаг к постели, и старушка взглянула на него со слабой улыбкой, взгляд ее карих глаз под нависшими веками был сознательным и внимательным – хороший знак. С виду она была вполне здоровой, но в вене у нее стояла капельница, а к пальцу крепился датчик монитора основных показателей жизнедеятельности. Эрик бросил взгляд на экран – все в полном порядке, даже отлично.

– О, только посмотрите на него, какой красавчик! – заявила миссис Тихнер довольно скрипуче и окинула Эрика кокетливым взглядом. – Можете называть меня Вирджинией. Или лапулей.

– Давайте побеседуем. – Эрик подтянул к себе круглый вращающийся стул и сел около ее кровати. Ему нравилось работать с пожилыми пациентами. Для начала надо было установить с ней контакт. Юмор обычно очень помогал, поэтому он улыбнулся ей:

– Если вы считаете меня красавчиком, у вас определенно очень острое зрение!

– Вот и нет, у меня дегенерация желтого пятна. – Миссис Тихнер подмигнула. – Или я просто выжила из ума.

Эрик рассмеялся.

Миссис Тихнер махнула рукой в сторону Лори:

– Доктор Пэрриш, а почему на вас нет белого халата, как на ней?

– Белый меня полнит.

Эрик не стал добавлять, что обычно психиатры в больнице не носят белых халатов, чтобы сократить дистанцию между собой и пациентом, поэтому на нем был голубая оксфордская рубашка без галстука, брюки цвета хаки и мягкие мокасины. Вообще-то его целью было выглядеть как симпатичный папаша из пригорода, но он подозревал, что скорее пока выглядит как парень из рекламы «Сиалиса»[1].

– Ха! – миссис Тихнер хохотнула. – А вы забавный!

Лори закатила глаза:

– Миссис Тихнер, прошу вас, не кокетничайте с ним! У доктора Пэрриша и так достаточно поклонниц в этой больнице!

Глаза миссис Тихнер озорно блеснули.

– Вы просто ревнуете.

– Точно! – Эрик улыбнулся Лори. – Ревнуешь.

– Вряд ли! – фыркнула Лори.

Миссис Тихнер закудахтала:

– А теперь она смутилась!

– Бинго. – Эрик мысленно проводил ДПС – диагностику психического состояния. Он всегда так делал при первой встрече с пациентом, оценивая уровень сознания, поведение, речь и моторику, настроение и способность мыслить, тревожность, внимание, а также реакции пациента и способность его к общению. У миссис Тихнер со всем этим был полный порядок. Из чего Эрик сделал вывод, что ее психическое состояние эутимическое, или совершенно нормальное.

– Итак, чем же я могу вам помочь, Вирджиния?

– Эрик… – вмешалась Лори, и выражение ее лица сразу стало профессионально бесстрастным. – К сожалению, у миссис Тихнем хроническая сердечная недостаточность и последняя стадия рака легкого. Два месяца назад она обследовалась у нас наверху, провела три дня в кардиологии, а затем ее выписали домой, где она и получает паллиативное лечение.

Эрик слушал, стараясь не выдать своих эмоций – прогноз был самый что ни на есть неблагоприятный, а миссис Тихнер вызывала у него настоящую симпатию. Лори продолжала:

– Она снова приехала сюда ночью, потому что за ужином ей стало плохо, она начала задыхаться. Я сделала новые снимки, и мы обнаружили у нее в горле новообразование, которое мешает ей глотать.

– Очень жаль слышать это, – сказал Эрик. И ему действительно было жаль. При этом он не мог не удивиться тому, с каким спокойствием воспринимает все это миссис Тихнер. Она вовсе не выглядела подавленной или находящейся в депрессии и совсем не была похожа на других пожилых пациентов Эрика, страдающих слабоумием или потерей памяти.

– Благодарю вас, док, но я знаю, что у меня рак, так что новостью для меня это не стало, – голос миссис Тихнер звучал спокойно и ровно. – Это Макс, мой внук, попросил вызвать вас для меня. Ему семнадцать, поэтому он все понимает. Он все твердит, что я чокнутая, и…

Макс перебил ее:

– Не чокнутая, Буль. А в депрессии. Я думаю, у тебя депрессия, и доктор тебе сможет помочь. Он выпишет тебе антидепрессанты или что-то в этом роде.

Эрик скользнул взглядом по Максу: тот был маленького роста и щуплый, от чего выглядел моложе своих лет. Круглое лицо, небольшой прямой нос, глаза светло-голубые, какие-то как будто вылинявшие, и застенчивая улыбка. Довольно длинные каштановые волосы подстрижены неровно, мешковатые джинсы и черная футболка подчеркивали отсутствие мышц и демонстрировали, что ничего тяжелее айфона он в своей жизни в руках не держал.

Миссис Тихнер махнула на него своей скрюченной от артрита рукой.

– Он меня называет Буля, Бульбуля, Бульбо – чего только не придумает! А все потому, что не мог произнести слово «бабушка», когда был маленький. Он умный как не знаю кто, учится в школе «Нэшнл Мерит», прекрасно сдал экзамены, лучше всех в классе, поэтому он у нас такой всезнайка…

– Бульбо, прошу тебя… – снова мягко перебил ее Макс. – Мы говорим о тебе, а не обо мне, и о том, почему ты не ешь. – Макс повернулся к Эрику, внимательно глядя на него своими голубыми глазами, взгляд у него был точно такой же, как у бабушки. – Доктор Пэрриш, кардиолог сказал, что если она будет есть – у нее будет больше сил. Он сказал, что ее надо кормить через зонд, если она не будет есть сама, но она отказывается от зонда и сама есть тоже отказывается. Я уверен, что дело в депрессии. Думаю, все же стоит кормить ее через зонд. Это необходимо.

Теперь Эрик понимал, почему Лори вызвала его. Умирание – очень тяжелый процесс и для больных, и для их близких. Но Эрик знал, что делать в таких ситуациях.

– Макс, спасибо вам за эту информацию, она очень полезна. Если вы ненадолго оставите нас, я смогу осмотреть и опросить вашу бабушку.

– Конечно, отлично. – Макс поднялся, отпустил руку бабушки и улыбнулся ей. – Держи себя в руках, Буля.

– Ты мне не указывай! – отрезала миссис Тихнер и снова закудахтала, а Эрику стало очевидно, что между этими двумя существует настоящая искренняя любовь.

Макс вышел из комнаты, Эрик взглянул на Лори:

– Давай поговорим потом – после того как я осмотрю миссис Тихнер.

– Отлично. Найдешь меня, когда закончишь, – Лори потрепала миссис Тихнер по плечу. – Дорогая, я оставляю вас в надежных руках.

– Не сомневаюсь. А теперь оставьте уже нас наконец наедине! – миссис Тихнер снова хихикнула, а потом ткнула рукой в сторону студентов, стоящих у стены: – А они могут выйти, док? Они мне тут нужны, как рыбке зонтик.

– Придется их потерпеть, – ответил Эрик с сожалением. – Вы просто не обращайте на них внимания.

– Это как, интересно? Они же на меня пялятся.

– А я целый день так делаю, это легко. А теперь давайте серьезно – расскажите мне, что вы чувствуете. Депрессия? Апатия? Тоска?

– Да нет, я свежа как роза. – Миссис Тихнер нетерпеливо тряхнула головой, отчего волосы у нее на затылке встопорщились, словно у птенца полярной совы.

– Вы уверены? Учитывая ваше состояние, это было бы совершенно естественно.

– Да говорю вам, я в порядке, – фыркнула она. – И не нужно меня обследовать – с головой у меня тоже порядок. Эх, где же вы были, когда я выходила за своего второго мужа?

Эрик засмеялся.

– Ладно, тогда позвольте, я задам вам несколько вопросов. Какое сегодня число?

– А это имеет какое-то значение?

– Просто я провожу осмотр, я должен задать вам эти вопросы. Кто сейчас президент США?

– Да какая разница? Все политики одним миром мазаны.

Эрик снова улыбнулся и продолжил – только потому, что таков был порядок:

– Пожалуйста, послушайте внимательно: я сейчас скажу три слова…

– Я люблю тебя?

Эрик не выдержал и расхохотался:

– Нет, другие три слова: банан, клубника, молоко. Вы можете повторить их?

– Да конечно! Банан, клубника, молоко. Доктор Пэрриш, я же говорю – у меня с мозгами все в порядке. – Улыбка миссис Тихнер привела в движение все морщины на ее лице, которые свидетельствовали о долгой и интересной жизни. – Я вовсе не в депрессии – я просто беспокоюсь.

– О чем?

– О своем внуке, о Максе. Он живет со мной, я его вырастила. И на самом деле если кто из нас и в депрессии – так это он, и я не представляю себе, что с ним будет, когда я умру. – Миссис Тихнер нахмурилась. – Он… особенный, мой Макс. У него нет друзей, он всегда один.

– Понимаю. Но сегодня моя пациентка все-таки вы. – Эрик не мог пренебречь ею, даже если она сама этого хотела. – Вы здесь, чтобы получить лечение – и я хотел бы все-таки продолжить обследовать вас и, если понадобится, оказать вам посильную помощь.

– Да не нужна мне ваша помощь! Это Макс вас вызвал, а не я. А я позволила ему это сделать, потому что подумала, что это ему нужна помощь. Вряд ли мне удастся когда-нибудь снова затащить его к психиатру, он не пойдет.

– То есть вы хотите сказать, что это из-за него меня сюда вызвали? – До Эрика постепенно доходило, что она хочет сказать. Похоже, это был тот случай, когда пациентом был вовсе не тот, кого считали пациентом.

Длинная телега про Дядю Хрюшу

– Ну да. Он знает, что я умираю, но не может смириться с этим. И он останется совсем один, когда я уйду. Вы сможете помочь ему? – Миссис Тихнер схватила Эрика за рукав с неожиданной силой. – Пожалуйста, помогите ему.

– Объясните мне, почему вы думаете, что ему нужна помощь.



– Он твердит, что если я буду есть, мне станет лучше и я проживу дольше – но это не так. Я умираю, и с этим ничего нельзя поделать, – миссис Тихнер смотрела на Эрика не мигая, ее взгляд был спокойным и все понимающим. – Я не хочу зонд. Мне девяносто лет, я прожила долгую жизнь, и когда кончается действие моих обезболивающих, у меня болит абсолютно все. Я хочу, чтобы все шло своим чередом. Дома.

Дмитрий Гайдук

– Понимаю.



Эрик подумал, что ему хотелось встретить свой собственный уход с таким же мужеством. В осмотре явно не было никакой необходимости – миссис Тихнер была совершенно адекватна. И так как она отказывалась от его услуг, он мог с чистой совестью сосредоточиться на ее внуке, раз уж она так о нем волновалась.

Так вот, за Дядю Хрюшу. Не то что бы он совсем левый гаваец, нет. Чувак он вобще нормальный, ничего себе чувак, можно даже сказать, ништяк чувак… с одной стороны. Но с другой стороны, понимаете, чуваки… Ну, короче, нет, ну вы же меня понимаете с другой стороны. Нет, я за него ничего плохого, он же вобще нормальный чувак, но с другой стороны… Короче, ну его на … с другой стороны! Нет, ну вы прикиньте, чуваки, что за расклад, в натуре: долбим с ним один косой на двоих, и он сразу начинает шариться насчёт хавчика. А у меня было две буханки хлеба, так он, короче. Берёт, короче, нож, отрезает шматок в ладонь шириной, режет его на четыре части и одну за другой засовывает внутрь. Потом отрезает следующий шматок, режет его, бля, на четыре части, и одну за другой их только чпок! чпок! — и нету шматка. А потом отрезает ещё один шматок, режет его, сука, блядь, маньяк резиновый, опять на четыре части… Не, ну разве ж это можно выдержать? Короче, беру я нож, отрезаю себе тоже шматок хлеба в ладонь шириной, режу его на четыре части, и только чпок! чпок! — и отрезаю следующий шматок. Короче, за полчаса мы с ним вдвоём две буханки хлеба. А потом весь вечер ходили втыкали, как под паркопаном. Вот это, бля, называется оттянулись!

– А где родители Макса? Что они думают обо всем этом?

– Его мать – моя дочь. Но мне даже не хочется о ней говорить – она ужасная дрянь. Живет она со мной, но никогда не бывает дома. Она слишком много пьет и не работает – одно время устроилась в телефонную компанию, но ее уволили за пьянство.

Так вот, за Дядю Хрюшу, это телега была козырная в натуре. Приходит, короче, Хрюшкин к себе домой со стаканом какой–то непонятной травы. А жена его куда–то свалила, то ли к подруге, то ли куда–то, короче, свалила. Вот он, значит, пришёл домой, позакрывал все форточки и заманьячил в одиночку целый косой. А потом полез в холодильник, вытащил оттуда пятилитровую каструлю с борщом, сел на ковер перед телевизором и, втыкнувши в какую–то санта–барбару, начал этот борщ машинально хавать.

– А отец?

Короче, потом приезжает с райцентра Хрюшкина тёща. А в квартире кумар как в газовой камере. И вот его тёща хапнула как следует этих жирных центров, и сразу обторчалась вчерняк. Метётся, короче, напрочь убитая тёща по квартире, и вдруг натыкается на Хрюшкина. А Хрюшкин лежит весь раздутый как утопленник, с кровавой пеной на губах. Тёща сразу высаживается на конкретную измену и звонит в скорую помощь. А там ей отвечают: ништяк, бабулька, сейчас приедем.

– Отец сбежал, когда Максу и двух лет от роду не было. Он тоже пил.

Короче, приехали доктор с медсестрой — а кумар–то всё ещё висит! И вот, короче, доктор с медсестрой… Короче, прямо в коридоре их накрыло в полный рост! И вот они оба толкутся возле вешалки, переглядываются, хихикают, шепчутся, саквояжи роняют, потом поднимают, потом снова роняют. А тёща стоит в полной непонятке и ни во что не въезжает. А они её спрашивают: бабуля, у тебя покушать чего–нибудь найдётся? А то мы сегодня ещё не завтракали. А тёща на них как наехала: у меня тут зять сейчас умрёт, а они, видите ли, покушать! А они говорят: бабуля, без измен! Без измен, бабуля! Сейчас мы твоего зятя отремонтируем, а ты иди на кухню и приготовь нам чего–нибудь покушать. А то мы сегодня ещё не завтракали вобще. Тут тёща врубается, что это всё как надо, и идёт на кухню.

– Это плохо. – Эрик на какое-то мгновение вернулся в прошлое, туда, куда совсем не стоило возвращаться: его отец был алкоголиком, водителем грузовика, и однажды, напившись, он врезался на своем грузовике в дерево, убив и себя, и мать Эрика. Это случилось, когда Эрик был на первом курсе в Амхерсте.

Отогнав непрошеные воспоминания, Эрик вернулся в реальность.

Потом через некоторое время она выглядывает с кухни и видит. Ага! Короче, там уже доктор медсестру прямо на коврике, а Хрюшкин лежит как лежал. Тёща думает: во, гады! А я–то старалась, хавать им готовила, а они гады немцы. А я им хавать готовила. И тут её посещает конкретный вруб, что это на самом деле ни фига не врачи на самом деле. И с таким мыслями она звонит в ментовку и говорит: миленькие, родненькие, приезжайте поскорее, тут бандиты со скорой помощи зятя моего отравили, дочку мою украли, сейчас меня зарежут, квартиру ограбят, всех поубивают! Менты говорят: вызов приняли, сейчас приедем. Тогда тёща ховается в ванную, закрывается на шпингалет и вдруг случайно начинает втыкать в зеркало.

– У Макса есть братья или сестры?

А в зеркале идёт кино унесённые ветром с тёщей в главной роли. И вот она, короче, втыкает в это кино, и чувствует, что жизнь она прожила не напрасно. И что это была, в натуре, не жизнь, а просто сплошной героический подвиг. И что сейчас она всех бандитов как тараканов — тапком и в унитаз! И вот она хватает швабру, выскакивает из ванной и кричит: ААААА!

– Нет, он единственный ребенок. У него и друзей-то нет. Когда он дома, он сидит безвылазно в своей комнате – выходит только чтобы помочь мне или поесть. И играет всю ночь в эти компьютерные игры. У него никого нет, кроме меня. – Миссис Тихнер моргнула, смахивая слезы с глаз. – Что с ним будет? Он может покончить с собой, когда я умру!

А в коридоре уже стоят двое ментов, вспоминают, зачем они сюда приехали. Потому что крышу им ещё на лестничной площадке снесло, с первой хапки Хрюшиных центров. И вот они стоят в коридоре и пытаются вспомнить, что они вобще тут делают. А тут из ванной на них выскакивает старуха со шваброй наперевес. Тогда они перестают зависать, отодвигают старуху под стенку и заходят на кухню.

– Пожалуйста, возьмите вот это. – Эрик вытащил из коробки, стоящей на тумбочке, салфетку и протянул старушке. Он был психиатром, и ему нередко приходилось видеть плачущих людей, но его всегда очень задевали за живое женские слезы, особенно слезы пожилых женщин – они напоминали ему о матери, по которой он все еще страшно тосковал, каждый день.

А на кухне уже сидят доктор с медсестрой, пьют чай и смотрят друг на друга влюблёнными глазами. Они только что добили пяточку от Хрюшиного косяка, и теперь им очень–очень хорошо. Менты у них чисто на автопилоте спрашивают документы. А доктор говорит: какие вобще документы? Мы же, ёлы–палы, доктора со скорой помощи.

– Я просто не знаю, что делать. И это не дает мне покоя.

– Вы действительно думаете, что он может покончить с собой?

Тут менты аж обрадовались: О! Доктора! А промедол у вас есть? Доктор говорит: да что вы, парни? Промедол же только в реанимации, нам его уже лет пять как не выдают. Менты спрашивают: а что у вас есть такое интересное вобще? — Только димедрол, ребята, только димедрол. Менты тяжело вздыхают и говорят: ну ладно, если уж точно ничего нет, и даже кетамина нет? Ну, если даже кетамина у вас нет, а паркопан у вас хоть есть? Ну, хотя бы по паре колесиков, мы уже вобще нормально подсиняченные, нам чисто с легонца догнаться. Короче, кончаются эти базары тем, что медсестра достаёт машыну и загоняет им по два куба димедрола внутривенно.

– Да, я действительно так думаю. – Миссис Тихнер вытерла нос, кончик которого покраснел от слез. Розовые пятнышки по бокам от носа недвусмысленно говорили о недостатке кислорода у нее в крови – что было вполне объяснимо. – Он, конечно, белая ворона, но он хороший мальчик, у него доброе сердце.

Ну, да. Короче, значит, все оттягиваются в полный рост. А тёща, ага. А тёща, короче, стоит и смотрит на это кино через стеклянную дверь. И думает, что же ей, бедной, делать. И в конце концов она въезжает, что это всё одна мафия, и ничего она тут не сделает. И Хрюшкин с ними всеми заодно. Короче, надо писать генеральному прокурору, нанимать адвоката, раскручивать следствие. И все эти смуры её так сильно загружают, что она машинально садится на диван и постепенно начинает беседовать с генеральным прокурором.

– Он когда-нибудь уже пытался причинить себе вред? Или говорил что-нибудь об этом?

– Нет, он вообще не говорит о себе и своих чувствах. Отец его был такой же, этот никчемный бездельник.

И вот вся бригада убитая заходит с кухни повтыкать в телевизор. А тут тёща сидит на диване и на полном умняке беседует с генеральным прокурором. Менты у врачей спрашивают: а это вобще откуда такая старуха? Врачи говорят: без понятия, хотя — она тут вроде с самого начала была, кажется. Менты говорят: вы послушайте, что она гонит! Она же стебанутая в натуре! Врачи на это отвечают: мы же не психиаторы вобще, но тут, по–моему, никаких сомнений быть не может. Стебанутость налицо. Менты говорят: а чего она тут делает, если она стебанутая? Это же непорядок, в натуре. Если она настолько стебанутая, она должна сидеть в дурдоме. Сейчас, короче, позвоним на дурдом, чтобы приехали забрали, а то ж это беспредел конкретный вобще. И вот старшой мент посылает младшого звонить на дурдом.

Эрик пропустил эту реплику мимо ушей.

Потом приезжает скорая с дурдома, в хату заходят два санитара и психиатор. Младшой мент в это время уже кимарит на полу под вешалкой с телефонной трубкой в руках. Вся остальная команда сидит перед телевизором и занимается своими делами. Мент уже обрубился, тёща обрубилась, Хрюшкин продолжает ловить свои свинячьи кайфа, врач с медсестрой целуются и, короче. А по телевизору идёт концерт русской народной попсухи.

– Макс когда-нибудь обращался к психотерапевту? Или хотя бы к школьному психологу?

Дурдомовская команда тихо оглядывается по сторонам и начинает молча пританцовывать. А потом подпевать в три голоса: кальбаса, кальбаса, до чего ж ты хороша.

– Нет, он стесняется. Говорит, если кто-нибудь узнает – его будут дразнить.

На этот шум просыпается мент старшой и говорит: о! ещё врачи! А промедол у вас есть? Дурдомовская команда ему что–то очень невежливо отвечает. У него сразу портится настроение, он берётся за дубинку и начинает обычный свой наезд: а ну, предъявите документы!

Миссис Тихнер всхлипнула и вытерла нос салфеткой.

– Я просто места себе не нахожу. Молюсь за него все время. Это все так сложно! Все искала, к кому обратиться, но никто не может помочь. Пожалуйста, помогите ему!

Дурдомовцы говорят: у нас с собой нет, у нас в машине. Сейчас пойдём принесём. А мент им: никуда вы не пойдёте, родные вы мои! Короче, мы вас всех задерживаем на сорок восемь часов до выяснения. Санитары сразу его осаживают: будь реалистом, мужик — нас же трое, а ты один, и, кроме того, какой–то дрянью наколотый. И в ответ на эту борзоту конкретную мент сразу меняется в лице, вытаскивает свой чёрный пистолет и каак заорёт: «Стоять, суки! Лицом к стене, руки за голову!»

– Что ж, я веду частную практику. – Эрик произнес это неожиданно для самого себя, потому что ему совершенно не нужны были сейчас новые клиенты. – Я… мог бы найти время и встретиться с ним, если он захочет.

И тут вдруг внезапно Хрюшкин, за которого все уже давно забыли, как будто его нету вобще. Так вот, Хрюшкин, короче, лежал–лежал, и в этот самый момент, когда мент пистолетом размахивает, телевизор орёт, дурдомовцы на измене. И в этот момент Хрюшкин вдруг как перднет! Прямо аж люстра затряслась! И всех, кто был с ним в комнате, резко пробивает на хи–хи. Поржали, короче, минут пятнадцать, и сразу стали все как родные братья. А тут кстати по телевизору началось белое солнце пустыни и все стали дружно в него втыкать.

– Правда?! – В запавших глазах миссис Тихнер засветилась надежда. – Вы это сделаете?

Но Хрюшкин, он же, в натуре. Короче, кайфоломщик всем известный. Людям клёво, они только прикололись повтыкать в телевизор, а Хрюшкин прикололся попердеть. Пердит, блин, и пердит! И кроме того что воняет, как вагон тухлой капусты. Так, кроме того, ещё высаживает людей, что он вот–вот сейчас обделается. И что с ним потом делать. Дурдомовцы говорят: а давайте его в ванну положим, чтобы как только, так и сразу. А менты говорят, давайте его лучше вобще с квартиры вынесем, чтобы он тут вобще не вонял.

– Да, если он захочет прийти.

В результате, приходит вечером Хрюшина жена и застаёт такую картину. Короче, Хрюшкин лежит на коврике у порога, уже слегка обкаканный, но чувствуется, что это ещё только самое начало.

– Спасибо вам огромное!

Конечно, эта картина её отнюдь не радует. В натуре, братья–сестры, что тут может быть радостного: взрослый мужик лежит под дверью в такой гнусной гадости и воняет хоть святых выноси. Она, конечно, смотрит на него и думает: во, подлец! И с таким дыбилом я жизнь связала. Правильно меня мама предупреждала, а я, блин, дура, её не послушалась. На этой печальной ноте она заходит в хату и видит свою маму совершенно никакущую на диване отъехавшую. А на ковре.

– Не за что. – На душе у Эрика становилось легче при виде ее радости. – Но вы должны понимать, что психотерапия – это серьезный труд. И вы, вероятно, слышали, что помогает она только тогда, когда сам пациент хочет выздороветь. Я попытаюсь помочь Максу, но все зависит от него.

Ну, короче, все уже давно пообрубались, но зрелище всё равно впечатляет. Прикиньте: на ковре плотной кучкой четыре медика, два мента и медсестра. Короче, спокойной–ночи–дети.

– Он придет, я знаю. О, вы просто сняли камень с моей души! – Миссис Тихнер хлопком соединила искалеченные артритом ладони, смяв салфетку. – На самом деле ничто на земле не имеет для меня такого значения, как этот мальчик. Если я буду знать, что с ним все в порядке, я смогу покоиться с миром. Если у вас есть дети, вы меня поймете.

– Я вас понимаю.

Дяди Хрюшина жена минуты две смотрит на этот бардак, потом берёт в руки швабру, расталкивает ею всю уторчанную бригаду и выгоняет её с квартиры. Причём как–то так по–деловому, почти без матюков, как она вобще умеет. Типа вроде как бы небольшая уборочка вобще. При этом самое первое открываются все форточки, и остатки центров вылетают в атмосферу. А следом за ними вылетает пользованная машына с контролем и ништяком димедрола, медицинский саквояж, женские трусы, две ментовские фуражки и пистолет Макарова. Но подобрать всю эту хрень уже некому. Потому что гостёчки сразу посадились в свои тачки и скипнули быстрее ветра. И всем им было очень стыдно.

Эрик подумал о Ханне, но тут же отогнал эти мысли от себя. Его дочери было всего семь лет, и он всегда боялся, что с ней что-то случится, а его не будет рядом. С момента расставания с женой это беспокойство стало его постоянным спутником.

– Да, док, и я заплачу, вы не волнуйтесь. Сколько стоят ваши сеансы, пятьдесят, шестьдесят долларов в час?

– Что-то около того, – ответил Эрик. Вообще-то он брал триста долларов в час, иногда делая скидку для тех, кто не мог платить столько, но никогда не опускал планку ниже двухсот пятидесяти. Кроме тех случаев, когда перед ним была плачущая старушка с терминальной стадией рака.

Психиатрия – одна из самых низкодоходных специальностей в медицине, потому что лечение не подразумевает никаких особых процедур – никакого сравнения с такими дорогостоящими специальностями, как ортопедия с ее трансплантациями или хирургия. Или пластическая хирургия – все эти подтяжки, ринопластика, силиконовая грудь… Все психиатры просто с ума сходят от того, что пластическая хирургия так процветает и приносит такие доходы: они слишком хорошо понимают, что проблема потенциальных пациентов пластических хирургов вовсе не в их носах.

– Тогда договорились. Еще раз огромное вам спасибо!

– Рад был помочь. – Эрик поднялся, разглаживая брюки на коленях. – Прежде чем я уйду – вы уверены, что не хотите побеседовать со мной о себе? Я уже имел дело с пациентами, у которых был такой же диагноз, как у вас, и нет ничего удивительного, если вам нужна помощь.

– Неа. Я крепкий орешек. Если не считать рака – я в полном порядке. – Миссис Тихнер махнула рукой и иронически улыбнулась.

– Вирджиния, мне было очень приятно познакомиться с вами. – Эрик вынул из кармана бумажник, достал визитку и положил ее на прикроватную тумбочку. – Если вы передумаете – звоните в любое время. Не стесняйтесь. Вы действительно очень крепкий орешек.

– Вы подставляетесь, – подмигнула миссис Тихнер.

Эрик улыбнулся, стараясь не думать о том, что может больше никогда не увидеть ее живой. Помахав ей на прощание, он указал студентам на выход.

– Что ж, миссис Тихнер, всего доброго. Я позову доктора Фортунато. Удачи вам.

Вслед за своими студентами он покинул палату, огляделся по сторонам и увидел Лори около поста медсестры, а Макс стоял рядом с кофейным аппаратом. Эрик собирался уже направиться к нему, как вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за локоть – это была его студентка, Кристин Малин.

– Да, Кристин?

– Это было так великодушно с вашей стороны, доктор Пэрриш, – сказала Кристин, кладя руку ему на плечо. Она была очень красива: точеные черты лица, огромные голубые глаза, длинные темные волосы и ослепительная улыбка, как у фотомодели из рекламы зубной пасты.

– Благодарю, – ответил Эрик с некоторым удивлением. Ему было не по себе, что она стоит так близко, почти вплотную к нему, но сейчас ему было не до этого. Он думал о Максе, который застыл у стеклянной стены, отделявшей комнатку, где стоял кофейный автомат, от приемной. – Простите, мне нужно идти.

Глава 3

– Макс, привет! – Эрик подошел к Максу. Тот неподвижно стоял около глянцевого бока автомата – его отражение в гладкой поверхности выглядело слегка призрачным. В помещении больше никого не было. Поскольку здесь часто бывали дети, стены комнаты и коробки с игрушками переливались довольно неуместными в больнице яркими цветами.