– Ну, что вы думаете? Вы сможете ей помочь? Вы сделаете что-нибудь, чтобы поднять ей настроение?

– Я так понимаю, ты считаешь, что у твоей бабушки депрессия. Но я так не думаю.

– Почему же?

– Я обследовал ее и пришел к выводу, что она в полном порядке, учитывая обстоятельства. Она у тебя необыкновенная…

– А что насчет зонда? – В голубых глазах Макса не было ни капли протеста, только мольба. – Почему она отказывается от зонда, если у нее нет депрессии? Ведь это же… как самоубийство. Это как сказать: мне все равно, что я умираю.

– На самом деле ее решение не так уж иррационально, Макс. Многие пациенты в ее положении отказываются от зонда. – Эрик старался говорить как можно мягче. – Знаешь, зонды бывают двух типов: один вставляется в нос второй – в желудок. И в обоих случаях это довольно неприятно и…

– Но она умрет, если не будет есть! Она же будет голодать… – В глазах Макса вспыхнула боль, и сердце Эрика распахнулось навстречу этому мальчику, который был слишком юным, чтобы справиться со всем этим.

– Я понимаю. И она тоже это понимает. Я дал ей свою визитку и просил позвонить мне, если она почувствует, что ей нужна моя помощь. Она мужественно смотрит в лицо своей болезни…

– Я не позволю ей голодать. Ей нужно вставить этот зонд. Я могу ее заставить?

– Макс… я понимаю, это очень тяжело, но ты должен понять – не тебе решать. Это ее выбор. Она принимает решение вместе со своим врачом и соцработником.

– Но это неправильное решение!

– И все-таки ты должен позволить ей принять его самой. Это ее жизнь.

Эрик видел, что мальчик изо всех старается сдерживаться, но на его лице отражалась целая буря эмоций.

– А если она передумает? Можно ей будет вставить этот зонд в хосписе или дома?

– Да, можно, но это уже совсем не в моей компетенции. – Эрик сделал паузу. – Я знаю, что ты очень волнуешься за нее, это видно. Как только она окажется в хосписе, к ней приставят соцработника, который будет ей во всем помогать. Они позвонят мне, если у нее действительно начнется депрессия или любые другие эмоциональные проблемы.

– Правда? – Макс нахмурился.

– Да, и у них очень большой опыт в этих делах. – Эрик положил руку на плечо мальчика. Он вдруг подумал: каково это – иметь сына? Не то чтобы он представлял мальчика на месте Ханны, нет, тут было совсем другое. – Макс, наступает очень тяжелое время для вас обоих. Твоя бабушка верит, что тебе может помочь психотерапия, и я обещал, что предложу тебе частные сеансы. Вечерами или по выходным. – Эрик вытащил бумажник из заднего кармана, вынул визитку и протянул ее мальчику. – Пожалуйста, возьми это. Не стесняйся и звони мне, если решишь принять мое предложение.

Макс взял карточку, бросив на нее мимолетный взгляд.

– Ладно, спасибо. Я благодарен.

– Я не буду тебя уговаривать, потому что это должно быть твое желание. Но если ты не захочешь работать со мной, советую тебе обратиться хотя бы в группу психологической поддержки при хосписе. Лучшее, что ты можешь сделать для своей бабушки, – это позаботиться о себе.

– Да, она тоже так говорит.

– Я надеюсь, ты к ней прислушаешься, – Эрик убрал руку с плеча мальчика. – Всего тебе самого доброго.

Макс выдавил из себя кривую улыбку.

– Спасибо.

– Береги себя, – сказал он и повернулся к Максу спиной.

Уйти Эрику оказалось непросто. Он никак не мог отделаться от ощущения, что бросает ребенка одного. Но самое гадкое в его профессии – это понимание, что помочь можно только тому, кто сам приходит к тебе.

Он вернулся к Лори, которая грустно улыбнулась при виде него.

– Я знала, что ты его не оставишь. Бедный парень. Я твоя должница.

– Так ты все знала?!

– Да. Я видела с самого начала, что на самом деле проблема в нем. Спасибо за консультацию.

– Не за что. – Эрик огляделся по сторонам в поисках своих студентов. – А где?..

– Они ушли наверх. Девочку вызвали. Как ее зовут, Кристин? Она положила на тебя глаз, дружище.

– Ничего подобного.

А Эрик и забыл, какой прямолинейной могла быть Лори. Они толком не общались уже несколько месяцев, с самого его расставания с женой.

– Когда ты беседовал с Максом, она мне все уши прожужжала про то, какой ты замечательный. И за мной она приглядывает. Всегда бывает одна такая.

– Какая?

– Такая. Девушка-которая-одевается-слишком-вызывающе. Такая в каждом отделении есть, на любой работе.

Эрик никогда не обращал внимания на то, как одевается Кристин. Но то, что она красива, он не мог не заметить, – он же не слепой.

– А еще помнишь Сэнди-медсестру? Она так разволновалась и обрадовалась, когда я попросила тебя спуститься. Теперь, когда ты развелся, они открыли на тебя охоту.

– Я еще не развелся.

– Ой, да ладно. Ты же подал на развод?

– Да. Но еще ничего не кончилось.

– Да брось, это просто переходный период. Ерунда.

Эрик и сам не смог бы объяснить, почему для него это имеет такое большое значение.

– Прости меня за занудство – это профессиональное.

– Ничего, мне тут птичка насвистела, что переходный период у одиноких докторов обычно бывает очень коротким.

Эрик взглянул на часы.

– Могу я откланяться? Я уже опаздываю.

– А куда ты спешишь?

– Домой, – автоматически ответил Эрик.

Лори фыркнула.

– Ты имеешь в виду тот дом, который в скором времени станет домой твоей бывшей жены? Но зачем?

– Мне нужно… отвезти чек.

– А ты когда-нибудь слышал о таком полезном изобретении, как почта? – Лори удивленно вскинула брови. – Нужно просто положить чек в то, что называется конвертом, – и вуаля, они принесут его ей прямо к дверям.

– Я… я обещал кое-что сделать по дому. Постричь лужайку.

– Ночью?

– Темнеет только в девять.

Эрику не хотелось продолжать этот разговор. Он давно заметил, что на врачей всегда накладывает определенный отпечаток их специальность: вот он, например, очень много думал – как и положено психиатру, а Лори была жесткой и резкой, как и свойственно врачу приемного отделения. Ей надо было вскрыть нарыв и почистить рану, как бы больно для пациента это ни было.

– А она сама не в состоянии постричь эту долбаную лужайку? Или нанять кого-нибудь?

– Мне нравится стричь лужайки. И кроме того, так я смогу увидеть Ханну, хотя сегодня не моя очередь. – Эрик не хотел слушать ее, не сейчас. – Тебя-то это почему так волнует?

– Мне не нравится смотреть, как тебя используют. Это неправильно.

– Она не использует меня.

– Она мне вообще никогда не нравилась, она стерва.

– Так, ладно, давай оставим это. – Выслушивать гадости о Кейтлин Эрик вовсе не собирался. Он все еще не совсем понимал, почему она захотела с ним развестись, хотя и подозревал, что корни этого ее решения уходят в далекое прошлое. Они познакомились в Амхерсте, и она вышла за него замуж сразу после вручения дипломов, но когда у него началось тревожное расстройство, он заметил, что она к нему охладела, разочаровалась в нем. Она хотела, чтобы он был бесстрашным, лишенным сомнений альфа-самцом, чтобы, идя по головам своих коллег, поднимался к вершинам служебной лестницы, чтобы вошел в число лучших специалистов, о которых пишут в журналах. Она влюбилась в картинку, в образ, в резюме – не в живого человека, и когда увидела в его железной броне брешь, его судьба была предрешена. Даже потом, когда он справился со своими тревогами и у них родилась дочь, она никогда больше не смотрела на него так, как раньше. И рождение ребенка не помогло – все стало только хуже.

– Ладно, прости, я перегнула палку, – вздохнула Лори. – Тебе, наверное, очень трудно без Ханны. Ты отличный отец, она всегда была с тобой даже ближе, чем с Кейтлин.

– Спасибо.

Эрик никогда не позволял себе не то чтобы говорить это вслух – он и думать о таком не смел, но это была правда. У них с Ханной действительно были более близкие отношения, чем у Кейтлин. У него было так много общего с дочерью. Даже слишком много, по мнению его жены. То есть его бывшей жены.

Эрику хотелось сменить тему.

– А у тебя что новенького?

– Ничего. – Лори пожала своими довольно широкими плечами. – Я же все время здесь. Мы лишились двух временных врачей – так что у меня добавилось смен.

– Это перебор. – Эрик восхищался работоспособностью Лори. Она была настоящим врачом «скорой помощи», до мозга костей. – А как с тем парнем, с которым ты начинала встречаться, ну тот, новый?

– Который?

– Тот, по переписке.

– Тот, который писал слишком много, или тот, который писал слишком мало?

Эрик улыбнулся. Истории о свиданиях Лори были притчей во языцех в приемной.

– Я запутался в твоей личной жизни. Я имею в виду профессора этики.

– И ты еще спрашиваешь? Профессор этики… это же говорит само за себя!

– А что такое? По-моему, звучит вполне ничего.

– Для тебя – возможно. – Лори закатила глаза.

– Еще один мыльный пузырь, да?

Эрику было ее жаль: она была слишком привлекательна, чтобы оставаться в одиночестве. Она была умной, веселой, забавной.

– Что ж, ты обязательно еще кого-нибудь встретишь. Ты же просто чудо. Ты само совершенство.

– Я слишком совершенна, – поморщилась Лори. – Мужчины меня боятся – что тут сделаешь?

– Они не успевают тебя толком испугаться.

– А я пугаю их с самого начала. Я с самого начала слишком много требую, и мужчин это отпугивает. Понимаешь?

Эрик улыбнулся:

– И как ты это делаешь?

– Не спрашивай! – Лори рассмеялась. – Ладно, хватит. Думаю, нам с тобой надо снова начать бегать.

Эрик застонал:

– Я не бегал ни разу с тех пор, как переехал.

– Так мы начнем потихоньку. Как насчет следующей недели, после работы? В понедельник я не могу, может быть, во вторник? – Лори перевела взгляд на палату, Эрик тоже посмотрел в ту сторону: там Макс разговаривал со своей бабушкой.

– Бедный ребенок. – Эрик увидел, как Макс берет бабушку за руку. – Сколько ей осталось?

– Точно не могу сказать. Она не ест уже третий день. Старикам не особо нужны калории, но она обезвожена. Мы закачали ей два мешка солевого раствора, но этого хватит на день, максимум на два.

Эрик понимал, что это тот самый ответ-который-не-ответ – он сам так делал, когда встревоженные родственники пациентов пытались выведать у него, станет ли ей лучше, будет ли он пытаться убить себя снова, не начнет ли она снова резать себя, поможет ли лекарство… Так что его этот ответ не удовлетворил, и он повторил свой вопрос:

– Сколько ей осталось?

– Две недели максимум.

Эрик снова с состраданием взглянул на Макса и его бабушку.

Глава 4

Свернув за угол, на свою старую улицу, он сразу перестал думать о пробках, больнице, своих пациентах и даже о Максе с его бабушкой. Сбросив скорость, он услышал, как шуршат по гравию шины его «БМВ». Он предвкушал встречу с Ханной, Кейтлин пригласила его поужинать у них, и Эрик посчитал это хорошим знаком – правда, знаком чего, он и сам не знал. Машина ехала по длинной аллее, мимо высокого прямого дуба, мимо конских каштанов, проезжая деревья, Эрик автоматически отмечал, что у некоторых появились новые побеги, а у других повреждена кора. Он был истинным сыном своей матери, которая была прирожденным садовником и обожала все живое, она и научила его разбираться во всех этих представителях уличной флоры и фауны. Вот форзиция – она, к сожалению, крайне недолговечна, вот кусты ароматной сирени около дома Менгетти, а вот живая изгородь из бирючины у дома Паламбосов – она разрослась и, сухая и высокая, вызвала у Эрика воспоминание о миссис Тихнер, отчего он почувствовал тяжесть в животе, будто там лежал кирпич.

Две недели максимум.

Эрик так и не привык к смерти, даже работая в больнице. Это одно из преимуществ психиатрии – психиатры не хоронят пациентов, за исключением разве что самоубийц, и каждый такой случай становится кошмаром для врача. С ним, Эриком, это случилось всего однажды, когда он только начинал: один из его пациентов, героиновый наркоман, покончил с собой, и Эрик до сих пор перед сном часто думал о нем, не в силах заснуть. Профессор, который ему никогда не нравился, любил приговаривать: «Вы никогда не забудете своего первого…», но Эрик никогда не смеялся над этой шуткой.

И частную практику он завел именно потому, что здесь он мог курировать своих пациентов очень внимательно, мог выбирать пациентов, в отличие от клиники, где попадались и психопаты, и даже преступники. В DSM[2] выделяется несколько типов расстройств личности: тип А – эксцентричные расстройства личности, тип B – демонстративные расстройства и тип С – тревожные и панические. Столкнувшись с расстройством типа С лично, Эрик в своей частной практике предпочитал иметь дело с пациентами, страдающими именно расстройствами типа С, потому что с ними он чувствовал себя уверенно и спокойно, как дома. Кстати, он все еще не совсем привык принимать пациентов в своем новом кабинете – перемены он любил не больше, чем они. Тип С любит, чтобы все оставалось на своих местах, всегда.

По пути Эрик встретил своего соседа, Боба Джеффриса, который как раз вылезал из своей белой «Акуры», и помахал ему. Боб помахал в ответ, удивленно улыбнувшись. Эрик не знал, в курсе ли Боб, что они с Кейтлин разошлись. Кейтлин слишком редко бывала дома, чтобы общаться с соседями, а вот Эрик общался и даже помог непутевому брату Боба попасть в реабилитационный центр, написав тому такую цветистую характеристику, что впору было отдавать парня в престижную школу.

Когда он подъезжал к своему дому, первое, что он увидел, были ровные ряды кустов абелии, которые он посадил, когда родилась Ханна, – нежные розовые цветы в честь их новорожденной девочки. Он вдруг мысленно вернулся в госпиталь, в тот момент, когда положил руку на плечо Макса – и сразу отогнал от себя эту картинку: на самом деле он был счастлив, что у него дочь, и Ханна всегда была папиной дочкой, самой лучшей дочкой на свете.

Эрик нажал на газ и приблизился к абелиям. Но за ними было кое-что, чего он раньше не видел на своей лужайке. «ПРОДАЕТСЯ» – гласили яркие красные буквы на табличке, а внизу было приписано: «по договоренности». Эрик не верил своим глазам. Дом вовсе не продавался, тем более по договоренности! Он хлопнул солнцезащитным козырьком и направился к стоянке. Это, должно быть, какая-то ошибка. Остановив машину, он отстегнул ремень и вылез наружу. Внезапно входная дверь дома распахнулась, и оттуда торопливо выскочила Кейтлин, одетая в джинсовые шорты и белую футболку. В руках у нее были дорожные сумки, которые она потащила к своему серебристому «Лексусу». Эрика она не видела. Она поспешно запихивала сумки в багажник и выглядела при этом так очаровательно и сексуально, что при других обстоятельствах Эрик обязательно испытал бы прилив желания.

Марта Кетро

– Кейтлин! – окликнул ее Эрик через абелии.

От составителя

Она остановилась уже у самой входной двери и обернулась, глаза ее удивленно распахнулись.

– Эрик? О нет, я забыла, что ты должен прийти. Прости, нам нужно уехать.

– Куда? Что происходит? – Эрик заметил, что она избегает встречаться с ним взглядом. – Ты что, продаешь дом?

О сетевой литературе говорят разное. Кто-то считает Интернет прибежищем графоманов, на которых деревья жалко переводить, кто-то, напротив, уверен, что только там и осталось свободное некоммерческое творчество, и «напечатался» означает «подался». По мне, так сетевая литература — это одно из порождений современной городской мифологии: все о ней знают, но никто толком не видел. Все время оказывается, что самое интересное постепенно выбирается из сети, а то, что выбираться не желает, вроде бы и не совсем литература… Интернет может стать отличной стартовой площадкой в начале большого пути, комфортным пространством для создания портфолио и обкатки текстов, но никак не единственным и самоценным полем писательской деятельности. Блог, безусловно, отличный инструмент, он позволяет освоить главный навык литератора — писать регулярно (а лучше — ежедневно). Ведение дневника будит творческий потенциал, но мне кажется, довольно странным весь этот потенциал снова в дневник и вкладывать. Дело в том, что в блоге мы создаем имидж, вступаем в личные отношения с читателем и оценка текста во многом зависит от того, насколько автор харизматичен. Можно так смешно и мило рассказывать о том, как воспитываешь своего кота, что тебе потом простят неловко слепленную повесть — «зато человек хороший». Мило говорить о житейском — это тоже редкий дар, но при наличии маломальских литературных амбиций, обычно хочется большего, некой трансформации реальности посредством текста. Раньше или позже каждый пишущий человек временно теряет легкость бытия и начинает на полном серьезе заниматься творчеством. И как получить объективную оценку результата, если в сети тебя читают, в сущности, «родственники» — те, кому ты изначально нравишься? Выход на бумагу — это огромный риск, проверка на прочность: что останется, если убрать обаяние и «самопиар»? Книга, которую вы держите в руках, — это тот самый «сухой остаток». Позвольте рассказать о том, как она создавалась.

– Да. – Кейтлин прикусила губу, досадливо, но решительно. Она была отличным, умелым адвокатом, помощником прокурора графства Честер.

– Ты не можешь так поступить.

Миллионы людей ведут сетевые дневники, день за днем описывая свою жизнь или изощряясь в литературных экспериментах. Интернет несет читателю тонны мусора и крупинки золотого песка, и умение выбирать самое интересное становится весьма востребованным талантом. «В Интернете есть все», это аксиома, но ты попробуй найди то, что нужно…

– Нет, могу.

Идея собрать «лучшее из ЖЖ» носилась в воздухе давным-давно. К сожалению, издатели обычно не рискуют печатать сборники рассказов, если автор, или авторы, не раскручены до небес. И то, что ACT взялся за этот проект, большая удача.

– Нет, не можешь. – Эрик хотел было повысить голос, но потом вспомнил, что Ханна дома и входная дверь открыта, поэтому не стал этого делать.

На ум приходит несколько вариантов организации сборника. Например, можно было пройтись по «тысячникам», попросить у них лучшие рассказы и обеспечить, таким образом, отличные продажи — у каждого из них найдется сколько-то сот верных читателей, которые с радостью купят сборник из-за любимого имени. Или более человеческий вариант: предложить составителю (мне то есть) набрать тексты от знакомых писателей и сделать книжку крепких профессиональных рассказов.

– Он мой, ты не забыл? – Глаза Кейтлин превратились в две острые голубые льдинки. – Я его купила. Ты сам его мне продал.

Но легких путей мы не ищем, поэтому был выбран самый скользкий и трудный путь — конкурс. Два месяца я только и делала, что читала. 556 заявок, около тысячи рассказов самого разного качества. Я сознательно не смотрела в анкетные данные конкурсантов, оценивая только качество текста, а потом, если оно меня устраивало, интересовалась «кто это сделал». Примерно в половине случаев чуда не происходило — хорошие истории приходили от литераторов, популярных не только в сети, но и за ее пределами. Но были и совершеннейшие открытия: новые имена, неожиданная стилистика, иноязычие на грани шока. Начинаешь читать с ощущением «так не пишут», а заканчиваешь с мыслью «иначе не написать».

– Но я продал его тебе потому, что мы пришли к соглашению, что Ханна должна остаться здесь. – Эрик поверить не мог, что ему приходится объяснять все это человеку, который, собственно, и выдвинул эту идею. – Мы же договорились, что это в интересах Ханны – жить здесь, пока она не повзрослеет. Ты говорила, что это удобно и тебе, что тебе здесь ближе до работы – именно поэтому я должен был съехать, хотя я всегда принимал здесь пациентов. Мы же сделали это ради Ханны!

И я особенно рада за этих «новеньких» авторов. Станут ли они писать дальше или публикация в нашем сборнике будет для них единственным печатным опытом — не важно. Главное, они нашли огромное мужество показать свои тексты, пожертвовали самолюбием, участвуя в конкурсе среди сотен других «начинающих и продолжающих». Впрочем, нет, смелость понадобилась им гораздо раньше, на стадии написания рассказов. Чтобы говорить о любви и смерти, о жизни в самых разных ее проявлениях, прикасаясь к больным и нежным темам бытия, нужно очень много душевных сил. В этом сборнике есть не просто рассказы, но человеческие документы, повествующие о судьбах живых непридуманных людей.

– В официальном соглашении ничего об этом нет.

Впрочем, есть и сказки, в которых сквозь волшебство просвечивает реальность. Выверенные профессиональные тексты перемежаются с непричесанной прозой дебютантов. Объединяет их талант, личностная сила авторов и, пожалуй, любовь к жизни — всякой-разной: горькой, счастливой, страшной, прекрасной, короткой, долгой. Бесценной.

– Да как же это может быть? – Эрик не верил своим ушам. – Мы же все оговаривали, что мы делаем и зачем. Мы делали все это в присутствии адвокатов. Мы договорились обо всем. И мы… мы даже еще не разведены!

Юлия Рублева (ulitza)[1]

– И что?

Французская история

– Ты не можешь вот так просто взять и продать дом! – Эрик был не в силах смириться с тем, что это происходит в реальности. Что они уже никогда больше не будут вместе. Что их семье действительно пришел конец.

В этой истории тогда принимали участие все, кому не лень. Подруга проездом из Германии научила меня грассировать. Старый приятель, от которого год не было ни слуху, ни духу, написал мне в аську, не поздоровавшись: «Все французы — лягушатники». Короче, я собралась замуж за француза.

В его профессии это называется стадией отрицания.

А началось все в Испании. У меня была неделя отпуска, я бродила по вечерам по бульварчику маленького городка Санта-Сусанны, привыкала к своему одиночеству и смотрела, как в кафе вальсируют пожилые немецкие пары. И однажды я купила билет на пароход, который возил туристов на «дальний пляж». На верхней палубе ветер бил в лицо, а впереди сидела супружеская пара. Он время от времени наклонялся и целовал жену в открытую шею. От них веяло счастьем, и здоровьем, и любовью.

– Он мой, и я его продаю. Я его уже продала. – Кейтлин уперла руки в боки: – А теперь можешь орать. Пусть все соседи слышат.

– Кейтлин, но зачем его продавать? – Эрик никак не мог понять. – Это же отличный дом, и Ханна его любит. Это ее дом. Что ты ей сказала?

И тут я взвыла. Меня так давно никто не целовал, не признавался в любви, вообще — не любил! Я одна-одинешенька уже третий год, в самом расцвете, почему? Наверное, мне всю жизнь предстоит быть одной, вдруг, в конце концов, с моей шеей что-то не так?! И, чуть не плача, я трогала свою шею сзади и смотрела в морскую даль мокрым взглядом. Ветер вышибал слезы. Я видела, что кругом все парами, а я одна. Это отчаянно, остро чувствуется, когда вокруг море и солнце, и невозможно с головой уйти в работу, и всей кожей ощущаешь, что тебе только тридцать три, и ты еще легко можешь ходить без лифчика, потому что грудь молода и упруга.

– Она не знает.

В общем, я провалялась на этом дальнем пляже часа четыре, загорела и поплавала, людей было как сельди, и я старалась ни о чем не думать. Но когда вернулась в Санта-Сусанну, и стемнело от нахлынувшего дождя, и я осталась в своем номере, вот тогда я сдалась и поревела. И, поревев, сказала себе: ты сейчас нарядишься в свое новое белое платье, накрасишься и пойдешь и выпьешь маленькую бутылочку красного вина за ужином. Нечего здесь валяться в темноте и одиночестве. А потом уже будешь реветь.

– Но она же видела табличку, разве нет? А читать она умеет.

Я накрасилась и пошла.

– Она не видела табличку. Она уснула в машине по пути из торгового центра.

– Торгового центра?!

Справа от меня за столиком сидел дядька с неопрятным рыжим хвостом, собранным в резинку. Напротив него — очкарик с треснутым мутным стеклом. Дальше — какой-то амбал с красными щеками. Вот, снова сказала я себе. Поглядеть даже не на кого. И уткнулась в арбуз.

– Мы ездили в торговый центр. Я взяла сегодня выходной. И она не видела таблички. Дом продался сразу – даже до того, как его выставили, так что табличка только для рекламы риелторской компании.

Через минуту я подняла голову и увидела, что вместо рыжего сидит мужчина моей мечты. Лет сорока на вид, внешности, знаете, моей любимой, типа Шона Коннори. Брюнет. С карими глазами и живым умным лицом. Он о чем-то разговаривал с очкариком, у него был приятный голос. Я уныло подумала: блин, он наверняка женат. И опять уткнулась в тарелку.

– И когда же ты собиралась ей сказать? И мне? – Эрик не мог вспомнить, когда в последний раз Кейтлин брала выходной, но сейчас это было не так важно.

Когда я вновь подняла глаза, Шон Коннори сидел напротив меня, улыбался и явно собирался меня клеить. Как он оказался за моим столиком, я не поняла.

– Слушай, все произошло только сегодня. Я же сказала, они не успели даже внести его в базу данных, а покупатель уже нашелся. Я не думала, что все будет так быстро.

— Жиль, паризьен, — сказал он.

– Но ты ведь знала, что выставишь его на продажу? Почему же ничего не сказала?

— Джулия, Москоу, — сказала я.

– Я не знала, когда он продастся и продастся ли вообще. – Кейтлин фыркнула. – Что я должна была ей сказать? «Однажды мамочка может продать дом»?

— Жюли? — переспросил Жиль. — Рюс? — И закричал на весь ресторан: — Есть тут кто-нибудь, кто может переводить на русский?! — Кричал он по-французски, но я поняла.

– Но почему ты не сказала мне?

До моего отъезда оставалось три дня.

– Я знала, что ты не согласишься, а я не хочу с тобой спорить. Я решила, что не хочу жить здесь, со всеми этими воспоминаниями. И для Ханны так будет лучше.

…Наверное, в этот вечер нам ворожили черти, потому что на его крик что-то ответили по-французски слева от меня, вызвав у француза бурную радость. Тут же ко мне обратились по-русски:

– Но я не умер, Кейтлин, я ее отец! – Эрик подумал, что Кейтлин просто сошла с ума. – Ты собираешься забрать ее из школы? Этого нельзя делать! Она же только во втором классе… она только начала…

— Мадам, вы из Москвы?

– Нет, я не буду ее забирать.

Я обернулась — за соседний столик присаживалась молодая пара.

У Эрика отлегло от сердца – что ж, хотя бы это.

— Меня зовут Марин, я молдаванин, живу в Париже, — на чистом русском языке представился молодой человек. — Могу вам переводить.

– Но куда ты поедешь? Где вы будете жить?

С помощью Марина быстро выяснилось следующее: что меня приглашают погулять и на дискотеку, что я шарман и прочее, что большое горе этот мой отъезд через три дня и нам нельзя терять времени. Это был такой напор и кавалерийский наскок, что я только кивала.

– Я не обязана отчитываться перед тобой.

…За первую ночь я выучила по-французски названия частей тела и счет до десяти. Наутро, еле шевеля языком, я позвонила гиду и отменила экскурсию, потому что сил не было никуда ехать. Мне хотелось только спать, но Жиль заходил ко мне в номер под дурацким предлогом помыть руки и снова оставался. Мы гуляли по бульварчику Санта-Сусанны, и он, как заведенный, целовал меня в шею и в полоску живота над джинсами. Мы говорили о наших котах и детях, и в какой-то момент я спросила, женат ли он, — и он сказал: нет проблем, я разведен. Мне даже было лень думать, врет ли он. Он знакомил меня со всеми своими знакомцами, и было видно, что его распирает от удовольствия.

– Почему? Почему ты не хочешь говорить?

Под утро я проснулась оттого, что он на меня смотрит и гладит по голове, по лицу… «Анжелик…», — шептал он. Я спросонок удивилась, что курортный роман может быть таким бурным и правильным, по всем законам жанра. В этот день мне предстояло ехать на гору Монтсеррат, в святой монастырь, и я не стала отменять экскурсию, потому что мне просто дико хотелось побыть отдельно от него хотя бы несколько часов.

– Когда все закончится, я тебе сообщу.

Я поехала. На горе, в монастыре, я поняла, что ни слова не понимаю из рассказа гида, что мне хочется добрести до скамейки и подремать, и, подойдя к какой-то одинокой девушке, попросила: «Простите. Можно я с вами похожу, я боюсь заблудиться и отстать от группы, и ничего не могу запомнить».

– Но я беспокоюсь за Ханну! Ты не думаешь, как это может ранить ее? Все это слишком для нее. Ей и так тяжело из-за нашего расставания.

Девушку звали Таня. И она работала переводчиком во французском культурном центре в Москве. Черти продолжали ворожить. Я вцепилась в нее изо всех сил, объяснила, что ко мне пристал сумасшедший француз, и за целый день прогулок с ней научилась говорить маленькие фразы: «пойдем на завтрак», «я хочу спать», «я ничего не хочу» и «мне приятно».

– С ней все будет в порядке.

На следующий день я уезжала.

– Совсем не факт! Она очень чувствительная девочка.

И в последнее утро он сделал мне предложение. Часов в пять утра. Он говорил: пойдем на море, смотреть, как встает солнце. Я отбрыкивалась изо всех сил. Он вытащил меня из кровати, поставил перед балконом, обнял и что-то сказал со смешным словом «пюз». Я ничего не поняла. Тогда он сделал жест, будто надевает мне на палец кольцо. Я напугалась. Это выходило за рамки жанра. А он взял с тумбочки московский журнал про кино, с Чулпан Хаматовой в свадебном наряде на обложке, и ткнул пальцем. Я не знала, куда деваться. Я сказала по-английски, что это все серьезно и что я буду думать.

Эрик знал, что эмоциональное здоровье Ханны было предметом беспокойства для них обоих с самого ее рождения. Он боялся, что Ханна может унаследовать его склонность к тревожным расстройствам, ведь это передается генетически, но Кейтлин всегда утверждала, что ее наследственность сильнее и что именно ее здоровые гены защитят их дочь от подобной опасности. Кейтлин ни за что не согласилась бы с тем, что ее дочь Ханна не так совершенна, как она сама.

– Мы начнем все с начала. С нуля.

В Москве все продолжалось. Смешное слово «пюзи» значило «супруга». Он звонил ежедневно, иногда по восемь раз. Французский я постигала нечеловеческими темпами. Он каждый раз умудрялся сообщать мне какие-то новости. От того, что рассказал про меня своей кошке и бывшей жене, до того, что ходил в мэрию и сделал мне приглашение приехать. В один прекрасный день позвонила его бывшая жена Мартина и по-английски предупредила, что приглашение готово на такие-то даты. А однажды на работе мне некогда было выйти за дверь и пришлось, мешая французские, английские и русские фразы, что-то ему объяснять. Закончила я разговор в полной тишине: коллеги как-то странно на меня смотрели, а потом хором заорали: «Колись, ты едешь в Париж?! А ты сказала, что нас десять человек и мы тоже хотим??»

Эрик попробовал по-другому:

К концу сентября виза была готова. Жиль заказал мне билеты, и я забрала их в офисе «Эйр Франс». Приехал бывший муж в командировку и заодно проводить меня, как он выразился, в последний путь. Он называл его «Жюль» и, похоже, слегка ненавидел. А я была в смятении. Я не была в него влюблена ни на секунду. Он мне просто нравился. Очень нравился, не более того. Но черт меня побери, мне надо было что-то решить и надо было увидеть Париж. Он называл меня «фам фаталь», женщина судьбы. Но я никакой своей судьбы в нем не чувствовала. Тем не менее у меня не было ни одного предлога отказываться.

– Я могу купить дом? Я бы выкупил его обратно. Это же мой дом, мой собственный!

В аэропорту Шарля де Голля он встречал меня с розами.

– Нет, он уже продан, за наличные, полная стоимость.

* * *

Интересно, когда она научилась говорить как риелтор?

В Париже легкий, вкусный воздух. Очень чистый, просто изумительный. Париж и сам весь легкий, прозрачный и романтичный. Из аэропорта мы поехали в центр, в какой-то старый район. Немного погуляли. Потом поехали в магазин «La maison de Tescargot». В магазинчике их было сортов 15, наверное.

– Сколько тебе заплатили? Я дам больше. Я перекрою их цену.

– Нет, сделка есть сделка. – Кейтлин хлопнула в ладоши: – Оставь это. Ты никогда ничего не можешь оставить!

Потом приехали к Жилю. Я зашла и обалдела: на столе в гостиной мой большой портрет, в спальне возле кровати вообще иконостас из моих фотографий… Мне стало страшно. Я не знала, что снимки, которые я ему посылала, превратились для него в фетиш. Сам он выглядел каким-то измученным и похудевшим. Он сказал, что к моему приезду отдраил всю квартиру. Он сказал: это твой дом, Жюли.

Эрик чувствовал, что закипает, но старался сохранить контроль:

Он приготовил улиток — очень просто, в печке. Они запеклись, и из них вытек душистый масляный сок с приправами. Маленькой вилочкой с двумя зубцами мы вынимали улиток из раковин, макали вкусный французский хлеб в масло, пили красное бургундское вино. Вина у него оказался целый шкаф.

– А где Ханна? Мы могли бы поужинать вместе сегодня вечером…

Потом мы говорили. Я объясняла, что мне сложно решиться на что-то. Я только что переехала в Москву. У меня любимая работа, я не хочу ее терять. Я не хочу начинать здесь все сначала, и Маша не хочет уезжать из России. Потом мы легли спать.

– Мы не можем. У нас сегодня тренировка по софтболу.

Ночью я проснулась оттого, что Жиля рядом не было. Он сидел в гостиной в какой-то скорбной позе.

– С каких пор она играет в софтбол?!

— Ты знаешь, Жюли, я не знаю, что теперь мне делать. Я не могу заснуть, — сказал он. — Я так надеюсь, что ты все-таки еще подумаешь.

Определенно, мир вокруг Эрика сошел с ума. Ханна терпеть не могла спорт. Она была абсолютно неспортивным ребенком. Она любила рисовать, писать, читать – была таким же книжным червем, как и он.

На следующий день мы поехали в Руан. Там жила подруга моей подруги, русская, которая взялась нам немного помочь с нашими переговорами. Мы сидели в итальянском кафе. Жиль сказал, что хочет ребенка, и погладил меня по щеке. Я поняла это и без перевода. Он говорил, переводила Галя, что, как только увидел меня, сразу понял, что я его судьба. Вот он такой и видел свою жену. У него было два гражданских брака, но впервые он хочет жениться официально, хочет, чтобы я носила его фамилию. Я маялась, мне было тоскливо. Я представляла себе этот брак, созданный его страстью и моим одиночеством, размеренные вечера, блинчики на завтрак, спокойные поездки на машине за покупками по выходным. И моя вечно отсутствующая душа, включенный по вечерам компьютер и невозможность все исправить. А если еще ребенок…

– Сегодня первая тренировка, летняя группа.

Я хотела бы ребенка, но от любимого мужчины. Я ничего не имею против быта и не боюсь повседневности.

– Ты не можешь записывать ее в секцию софтбола, не предупредив меня. Мы договаривались решать эти вопросы вместе.

…Но, может быть, решиться на это? Может быть, это будет гостевой брак, предложила я ему. Я не могу жить в чужом языке, русский язык — это мой хлеб и любовь, я умру от тоски во Франции. Нет, говорит Жиль, я не могу гостевой, Жюли. Прости, я изведу себя ревностью и тебя замучаю. И ты не сможешь получить гражданство. В обычном браке ты получила бы его через год. И он согласен удочерить Машу.

– Мы идем только на пробную тренировку. Для пробной тренировки мне твое согласие не требуется. – Кейтлин махнула наманикюренной ручкой.

На этом месте я очнулась и завопила: «У Маши есть отец! Жиль, я не могу, не могу. Я не могу сейчас увозить дочь, для нее это будет травмой. Я не хочу уезжать сама». На этом наши переговоры почти завершились. Я обещала, что подумаю еще, буду думать все мое пребывание здесь, десять дней.

– Нет, требуется. Мы подписали официальный документ. – Эрик чувствовал, как все вокруг рушится, расплывается: его жизнь, его жена… его дом, его дочь… контроль. Для него это было чересчур.

– И какие у тебя могут быть возражения против этого?

Мы вставали рано утром и шли на поезд RER — это что-то типа загородного метро. Полчаса до центра Парижа. Жиль отправлялся на работу в свою контору. А я шлялась по Парижу где хотела. Какой же он маленький и красивый! Это было счастьем, и я забывала про Жиля начисто.

– Ты прекрасно знаешь, какие. Ты силком тянешь ее в спорт. Ты хочешь, чтобы она была спортивная – как ты. И тебя не волнует, хочет ли она сама этого.

…Мост через Сену, где я открыла только что купленные духи Lanvin, и ветер унес у меня из рук целлофановую обертку. Три столика на бульваре, за одним из которых я просидела час, выпив две чашки кофе. Пожилой официант, небрежно ставящий перед тобой старый начищенный кофейник и горячие тосты с тунцом. Тяжелая огромная дверь издательства «Галлимар», которое я собиралась поискать специально, а через пять минут буквально в него уткнулась. Бутик «Ла Перла» на Вандомской площади в девять утра, где в витринах на солнце сверкал белоснежный мех. Продавщица в маленькой лавочке на бульваре Сен-Жермен, с которой мы, прямо по Булгакову, трещали на французском, пока я примеряла чудные шали, шарфы и шапочки.

– Да что в этом такого? Дай ты ей быть нормальным ребенком, бога ради! – Кейтлин взмахнула руками, как будто собираясь взлететь. – Нормальные дети любят спорт. Ты что, не хочешь, чтобы она была нормальной?

И отовсюду: «Бонжур, мадам». И улыбки.

– Я хочу, чтобы она была собой.

Бульвар Ланне, где русское консульство. Тихие дорогие особняки. Во всем квартале — ни одного кафе, и лишь недалеко от метро — небольшой ресторанчик, куда на обед приходили старые ухоженные француженки в бриллиантах. Там я сидела по утрам и учила французский по самоучителю, тут же практикуясь на официантах. Полицейские, нереально любезные и снисходительные, в белых перчатках.

– Нет, – огрызнулась Кейтлин. – Ты хочешь, чтобы она была тобой.

Магазинчик, где я купила моцареллу, минералку и шоколадку. Я съела это все на скамейке в Люксембургском саду, куда зашла тоже совсем случайно. Свежий горьковатый сентябрьский воздух. Рыжие каштановые аллеи, блестящие каштаны на земле, чугунные скамейки, тишина. Я сидела на удобном стуле-кресле в этом саду, грелась на солнышке и понимала, что в Париже мне хорошо быть одной.

– А ты хочешь, чтобы она была тобой! – огрызнулся в ответ Эрик, попутно подумав, когда же они перешли от «я надеюсь, наша маленькая девочка будет похожа на тебя» к «я надеюсь, наша маленькая девочка будет на тебя совсем не похожа».

И Лувр. Усталая Джоконда с охраной, под стеклом, на которую было жалко смотреть. Запрещенные фотовспышки, китайцы, японцы в наушниках. Голландцы, к которым я шла через бесконечные переходы и потом тихо всматривалась, пытаясь научиться видеть в них свет. Сад Тюильри, который мне показался маленьким и скучным.

– Хватит, Эрик. Уходи. У тебя нет права здесь находиться.

Набережная Сены, Дворец правосудия. На другом берегу — барахолка, где можно купить русские открытки, какие-то шурупы, картину, шкатулку. Улица цветочных магазинов, где идешь под аркой из переплетенных растений, стараясь не наступить на горшки с цветами. Битком набитые ресторанчики в час дня. Вкусные до умопомрачения запахи на узких улочках.

– Где она? Я хочу ее видеть.

– Нет, нельзя. Ей надо одеваться. Мы скоро уезжаем.

Вечера с Жилем и вполне семейные выходные дни. Он был очень терпеливым и добрым. Я что-то готовила каждый день. Однажды я напекла ему кукурузных блинов и погладила рубашки. Я не курила за эти дни ни разу. Я разговаривала с Галей по телефону и с русскими женщинами в нашем консульстве, где мне надо было получить какую-то бумажку. И все они говорили одно и то же: во Франции безработица.

– Я не могу с ней повидаться? Ты серьезно? – Эрик сделал шаг к двери, но Кейтли заслонила проход собой, раскинув руки.

На моей кредитной карте были деньги. И у меня были наличные. Я могла покупать все, что захочу. Но я не покупала, примеряя себя к новой жизни, где Жиль по утрам говорит «Жюли, экономим!» и где у меня нет собственных средств. Я познакомилась с петербурженкой Алисой Лешартье, которая зазывала меня в «Самаритен» попробовать какие-то необыкновенные пирожные. И чувствовала, что, живя с Жилем, я не увижу никаких пирожных и посиделок с подружками.

Эрик был крупным мужчиной, но он не мог применить к ней силу – и она это знала. Он никогда бы на такое не пошел. Никогда.

Я не знаю, как это назвать точно, но от него веяло какой-то беспредельной патриархатщиной. Я им не восхищалась, и мне не хотелось его слушаться. Поэтому в любой момент я могла превратиться в разъяренную стерву, испортив жизнь и себе, и ему. Для меня это был однозначный мезальянс, неравный брак. Но я все-таки колебалась.

– Мы покупали экипировку и форму, она устала. Не надо ее беспокоить.

Он так заботливо укрывал меня в машине пледом, так терпеливо сносил все мои капризы, так ничего не требовал — лишь бы я была! Он ходил за мной по пятам и все время меня нюхал, целовал, тискал. Он говорил, что любит мой запах и мой смех.

– Я не собираюсь ее беспокоить, я хочу только поздороваться. Она же меня ждет и…

– Ты не увидишь ее. – Голубые глаза Кейтлин смотрели холодно. – Сегодня не твоя очередь.

Мы поехали в Версаль с его братом, его женой и детьми. Их маленькая дочка с необычным именем Киян, лет шести, почему-то меня полюбила. В ресторане за обедом она подошла ко мне и молча поцеловала в щеку. Все чуть не зарыдали от умиления. У меня просто сжалось сердце. Именно тогда, в Версале, я замыслила побег. Я знала, что вряд ли увижу когда-нибудь еще Киян и ее сестру. Я еле улыбалась окружающим и с трудом понимала, о чем они говорят. Мне было уже все равно. Я хотела домой. В Россию, где хамят и не говорят «пардон». Но где все разговаривают на русском и где ты своя.

– Но она мой ребенок!

Эрик ненавидел все эти «моя очередь – твоя очередь». Он скучал по своей дочери каждый день, а мог увидеться с ней только каждые вторые выходные и один раз в неделю пообедать. Это было согласовано с адвокатами, и Эрик жил в таком режиме уже три месяца, но никак не мог привыкнуть к этому расписанию.

Я мучительно размышляла, что в России у меня есть только любимая работа и дочь. Я редактор и мама. Меня уже давно нет как женщины, жены, любовницы. И снова я колебалась. Прилетев в Москву, я думала несколько дней. Меня все спрашивали: ну что ты решила? И я не могла ответить.

– Я звоню Дэниелу. – Кейтлин решительно вытащила айфон из кармана шорт и нажала кнопку вызова. – А тебе лучше позвонить Сьюзан.

Ответ, ясный и понятный, пришел ко мне однажды серым московским утром, когда я на такси ехала на работу. И это было «нет». И огромное облегчение. Словно гора с плеч упала.

– Война адвокатов? Нет, увольте. Пожалуйста, остановись.

Ну, в общем-то, и все. На этом история закончилась. Жиль звонит мне и пишет до сих пор. Редко, но регулярно. Мне было трудно ему сказать, что я не приеду, но я сказала.

– Что ж, пеняй на себя. – Кейтли отступила в сторону, прижала телефон к уху и заговорила в трубку: – Дэниел, у меня тут проблема…

Давным-давно я написала колонку про французскую песенку. Интересно, что ее «французская» часть сбылась почти дословно.

Эрик прошел мимо нее, вошел в дом, миновал прихожую и побежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. На втором этаже он постарался сделать веселое и беззаботное лицо.

* * *

– Папочка, это ты? – раздался из комнаты Ханны радостный голосок.

…Я хотела бы жить во французской песенке. Знаете, такой легкий шансон — любовь, ля-ля, завтрак в отеле с видом на Лазурный берег, кофе, горячий рогалик, поцелуи в шею, роза и ревность. Он ее целует везде-везде, она надувает губки и строит глазки официанту. Или — она на него глядит нежным и глубоким взглядом, а он сидит в профиль и чистит апельсин, девочка моя, так-то. Потом все друг друга бросают. Такая любовная историйка. На историю не тянет, ведь правда?

Хотите историю — полезайте жить в русский романс. Вот где вы увязнете в речном песке, под луной, в сумасшедшем одиночестве. Там все невозможно, не спрашивайте почему. Никаких поцелуев, роз и апельсинов. Одна тоска и надрыв. Скомканный платочек, сухие глаза: рыдать нельзя, это из оперы. Бракосочетаться тоже нельзя, это загубит все на корню, и вообще желателен трагический конец, чтобы один разлюбил или, на худой конец, умер.

Глава 5

В общем, похоже, самый смак — это водевиль. Там можно нормально обглодать куриную ножку, а твоя любовь, не стесняясь, будет хлестать пиво. В этой любовной истории вы растолстеете и поздоровеете, научитесь напевать дурацким голосом и щипать друг друга за ушко.

– Папочка!

Есть еще испанская гитара, но там вас непременно задушат из ревности. Еще можно жить, жуя жвачку, в попсе, но лучше — в русском роке, только вы должны быть спимшись. Главное не лезть в военный марш и государственный гимн.

Она выскочила в коридор, и Эрик принял ее в свои объятия, подбросил в воздух, а потом прижал к себе крепко-крепко, вдыхая идущий от ее волос аромат шампуня «Принцессы Диснея», смешивающийся со слабым синтетическим запахом желтого спортивного костюма с принтом «Детской стоматологии Дэвида».

Ну а все-таки французская песенка — это хорошо. Поцелуи в шею, роза, ревность, и главное — все как-то обходится.

– А как ты догадалась, что это я пришел? – Эрик чуть было не сказал «домой». А ведь он теперь даже не знал толком, где его дом. Его дом продается. Продан. Его больше нет.

– Я услышала твои шаги на лестнице. У тебя большие ноги. – Ханна обвила руками его шею и терлась об него лбом, как котенок. Темные, прямые, длиной до подбородка волосы падали ей на лицо, круглое как луна, хотя сама она была худенькая, с торчащими коленками. Из шорт торчали босые ноги.

Владимир Березин (berezin)

– Я люблю тебя, солнышко. – Эрик поцеловал ее в щеку.

Америка Латина не пенис канина

– И я тебя люблю.

– Как твоя диорама, понравилась миссис Вильямс? – Эрик поставил ее на ковер. Она была такая милая в этой своей форме для софтбола и очках в розовой оправе – у нее была дальнозоркость, линзы очков увеличивали ее лазурно-голубые глаза, именно поэтому Эрику всегда казались невероятно трогательными маленькие девочки в очках.

– Она в восторге! – просияла Ханна, демонстрируя в сверкающей улыбке все зубы разом, кроме одного, слева, который недавно выпал. – Она сказала, что моя диорама одна из лучших в классе!

– Отлично, я так и знал.

— Это все неправда, — сказал Клопов. — Я выдумал про медный взгляд сейчас, вот тут, сидя с вами на скамейке. Я, видите ли, разбил сегодня свои часы, и мне все представляется в мрачном свете. Даниил Хармс. Медный взгляд
– Еще трое в нашем классе делали диораму по «Джеймсу и Гигантскому персику», но только я использовала магические кристаллы.

– Ты умница. – Эрик опустился на колени и дотронулся до ее спортивного джемпера: – Эй, мне нравится эта клевая форма. Я слышал, ты сегодня собираешься поиграть в софтбол. Звучит здорово!

…Никогда я не любил станции метро, где на одной платформе сходятся поезда разных направлений и веток. Вечно все перепутаешь, уедешь не туда, окажешься ночью в ледяной пустыне, опоздаешь на собственную свадьбу.

Улыбка моментально слетела с лица Ханны, она нахмурилась, но Эрик не хотел проецировать свои эмоции на девочку, поэтому попытался еще раз:

– Я слышал, вы купили даже бутсы! Бутсы – это прикольно.

Так оно и вышло. Видать, кто-то посмотрел на меня медным взглядом, да так, что я, перепутав все, уехал еще дальше в чужую, совсем ненужную сторону. А ведь человек — хрупкий сосуд, будто тонкая фарфоровая чашка, — вот она свалилась с полки и летит, но уже понятно: ее ничто не спасет. С медным взглядом ровно то же самое — как учил нас один поэт: если человек взглянул на другого человека медным взглядом, то уж рано или поздно он неминуемо убьет его. И вот я очнулся на пустынном мраморном паркете оттого, что правильный милицейский человек сказал мне:

– Нет. Я их ненавижу. Они отвратительные. В них нельзя ходить нигде, кроме как по траве. А мы ездили за ними специально в магазин. – Ханна сморщила вздернутый носик, миниатюрную копию носика Кейтлин. – Мама носила такие, когда играла в хоккей на траве.