- Пустяки! нет, не пустяки, когда, может быть, через несколько часов меня не станет на свете, или я сделаюсь убийцей… а вы смеетесь, хладнокровно ужинаете.
- Прошу покорно! сам, я думаю, наужинался, а другой не ужинай!
- Я двое суток не знаю, что такое есть.
- О, это в самом деле что-нибудь важное?
- Скажите одно слово: окажете ли вы мне величайшую услугу?
- Какую?
- Согласитесь ли вы быть моим свидетелем?..
- Котлеты совсем холодные! - заметил Петр Иваныч с неудовольствием, отодвигая от себя блюдо.
- Вы смеетесь, дядюшка?
- Сам посуди, как слушать серьезно такой вздор: зовет в секунданты!
- Что же вы?
- Разумеется что: не пойду.
- Хорошо; найдется другой, посторонний, кто примет участие в моей горькой обиде. Вы только возьмите на себя труд поговорить с графом, узнать условия…
- Не могу: у меня язык не поворотится предложить ему такую глупость.
- Так прощайте! - сказал Александр, взяв шляпу.
- Что! уж ты идешь? вина не хочешь выпить?..
Александр пошел было к дверям, но у дверей сел на стул в величайшем унынии.
- К кому пойти, в ком искать участия?.. - сказал он тихо.
- Послушай, Александр! - начал Петр Иваныч, отирая салфеткой рот и подвигая к племяннику кресло, - я вижу, что с тобой точно надо поговорить не шутя. Поговорим же. Ты пришел ко мне за помощью: я помогу тебе, только иначе, нежели как ты думаешь, и с уговором - слушаться. Не зови никого в свидетели: проку не будет. Из пустяков сделаешь историю, она разнесется везде, тебя осмеют или, еще хуже, сделают неприятность. Никто не пойдет, а если, наконец, найдется какой-нибудь сумасшедший, так все напрасно: граф не станет драться; я его знаю.
- Не станет! так в нем нет ни капли благородства! - с злостью заметил Александр, - я не полагал, чтоб он был низок до такой степени!
- Он не низок, а только умен.
- Так, по вашему мнению, я глуп?
- Н… нет, влюблен, - сказал Петр Иваныч с расстановкой.
- Если вы, дядюшка, намерены объяснять мне бессмысленность дуэли как предрассудка, то я предупреждаю вас - это напрасный труд: я останусь тверд.
- Нет: это уж давно доказано, что драться - глупость вообще; да все дерутся; мало ли ослов? их не вразумишь. Я хочу только доказать, что тебе именно драться не следует.
- Любопытно, как вы убедите меня.
- Вот послушай. Скажи-ка, ты на кого особенно сердит: на графа или на нее… как ее… Анюта, что ли?
- Я его ненавижу, ее презираю, - сказал Александр.
- Начнем с графа: положим, он примет твой вызов, положим даже, что ты найдешь дурака свидетеля - что ж из этого? Граф убьет тебя как муху, а после над тобой же все будут смеяться; хорошо мщение! А ты ведь не этого хочешь: тебе бы вон хотелось истребить графа.
- Неизвестно, кто кого убьет, - сказал Александр.
- Наверное он тебя. Ты ведь, кажется, вовсе стрелять не умеешь, а по правилам первый выстрел - его.
- Тут решит божий суд.
- Ну, так воля твоя, - он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его - что ж толку? разве ты этим воротил бы любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на другой же день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
Александр презрительно пожал плечами.
- Вы так ловко рассуждаете об этом, дядюшка, - сказал он, - рассудите же, что мне делать в моем положении?
- Ничего! оставить дело так: оно уж испорчено.
- Оставить счастье в его руках, оставить его гордым обладателем… о! может ли остановить меня какая-нибудь угроза? Вы не знаете моих мучений! вы не любили никогда, если думали помешать мне этой холодной моралью.. в ваших жилах течет молоко, а не кровь..,
- Полно дичь пороть, Александр! мало ли на свете таких, как твоя - Марья или Софья, что ли, как ее?
- Ее зовут Надеждой.
- Надежда? а какая же Софья?
- Софья… это в деревне, - сказал Александр нехотя.
- Видишь ли? - продолжал дядя, - там Софья, тут Надежда, в другом месте Марья. Сердце - преглубокий колодезь: долго не дощупаешься дна. Оно любит до старости…
- Нет, сердце любит однажды…
- И ты повторяешь слышанное от других! Сердце любит до тех пор, пока не истратит своих сил. Оно живет своею жизнию и так же, как и все в человеке, имеет свою молодость и старость. Не удалась одна любовь, оно только замирает, молчит до другой; в другой помешали, разлучили - способность любить опять останется неупотребленной до третьего, до четвертого раза, до тех пор, пока, наконец, сердце не положит всех сил своих в одной какой-нибудь счастливой встрече, где ничто не мешает, а потом медленно и постепенно охладеет. Иным любовь удалась с первого раза, вот они и кричат, что можно любить только однажды. Пока человек не стар, здоров…
- Вы все, дядюшка, говорите о молодости, следовательно о материальной любви…
- О молодости говорю, потому что старческая любовь есть ошибка, уродливость. И что за материальная любовь? Такой любви нет, или это не любовь, так точно, как нет одной идеальной. В любви равно участвуют и душа и тело; в противном случае любовь неполна: мы не духи и не звери. Сам же говоришь: \"Течет в жилах молоко, а не кровь\". - Ну, так вот видишь ли: с одной стороны, возьми кровь в жилах - это материальное, с другой - самолюбие, привычку - это духовное; вот тебе и любовь! На чем я остановился… да! в солдаты: кроме того, после этой истории красавица тебя на глаза к себе не пустит. Ты попустому повредил бы и ей, и себе, - видишь ли? Надеюсь, этот вопрос мы с одной стороны обработали окончательно. Теперь…
Петр Иваныч налил себе вина и выпил.
- Экой болван! - сказал он, - подал холодный лафит.
Александр смолчал, поникнув головой.
- Теперь скажи, - продолжал дядя, грея стакан с вином в обеих руках, - за что ты хотел стереть графа с лица земли?
- Я уж сказал вам за что! не он ли уничтожил мое блаженство? Он, как дикий зверь, ворвался…
- В овчарню! - перебил дядя.
- Похитил все, - продолжал Александр.
- Он не похитил, а пришел да и взял. Разве он обязан был справляться, занята ли твоя красавица, или нет? Я не понимаю этой глупости, которую, правду сказать, большая часть любовников делают от сотворения мира до наших времен: Сердиться на соперника! может ли быть что-нибудь бессмысленней - стереть его с лица земли! за что? за то, что он понравился! как будто он виноват и как будто от этого дела пойдут лучше, если мы его накажем! А твоя… как ее? Катенька, что ли, разве противилась ему? сделала какое-нибудь усилие, чтоб избежать опасности? Она сама отдалась, перестала любить тебя, нечего и спорить - не воротишь! - А настаивать - это эгоизм! Требовать верности от жены - тут есть еще смысл: там заключено обязательство; от этого зависит часто существенное благосостояние семейства; да и то нельзя требовать, чтоб она никого не любила… а можно только требовать, чтоб она… того… Да и ты сам не отдал ли ее графу обеими руками? оспоривал ли ты ее?
- Вот я и хочу оспоривать, - сказал Александр, вскочив с места, - а вы останавливаете мой благородный порыв…
- Оспоривать с дубиной в руках! - перебил дядя, - мы не в киргизской степи. В образованном мире есть другое орудие. За это надо было взяться во-время и иначе, вести с графом дуэль другого рода, в глазах твоей красавицы.
Александр смотрел в недоумении на дядю.
- Какую же дуэль? - спросил он.
- А вот сейчас скажу. Ты как действовал до сих пор?
Александр, со множеством околичностей, смягчений, изворотов, кое-как, с ужимками, рассказал весь ход дела.
- Видишь ли? сам во всем кругом виноват, - примолвил Петр Иваныч, выслушав и сморщившись, - сколько глупостей наделано! Эх, Александр, принесла тебя сюда нелегкая! стоило за этим ездить! Ты бы мог все это проделать там, у себя, на озере, с теткой. Ну, как можно так ребячиться, делать сцены… беситься? фи! Кто нынче это делает? Что, если твоя… как ее? Юлия… расскажет все графу? Да нет, этого опасаться нечего, слава богу! Она, верно, так умна, что на вопрос ею о ваших отношениях сказала…
- Что сказала? - поспешно спросил Александр.
- Что дурачила тебя, что ты был влюблен, что ты противный, надоел ей… как это они всегда делают…
- Вы думаете, что она… так и… сказала? - спросил Александр, бледнея.
- Без всякого сомнения. Неужели ты воображаешь, что она расскажет, как вы там в саду сбирали желтые цветы? Какая простота!
- Какая же дуэль с графом? - с нетерпением спросил Александр.
- А вот какая: не надо было грубиянить, избегать его и делать ему гримасы, а напротив, отвечать на его любезность вдвое, втрое, вдесятеро, а… эту, как ее? Наденьку? кажется, попал? не раздражать упреками, снисходить к ее капризам, показывать вид, что не замечаешь ничего, что даже у тебя и предположения об измене нет, как о деле невозможном. Не надо было допускать их сближаться до короткости, а расстроивать искусно, как будто ненарочно, их свидания с глазу на глаз, быть всюду вместе, ездить с ними даже верхом, и между тем тихомолком вызывать, в глазах ее, соперника на бой, и тут-то снарядить и двинуть вперед все силы своего ума, устроить главную батарею из остроумия, хитрости да и того… открывать и поражать слабые стороны соперника так, как будто нечаянно, без умысла, с добродушием, даже нехотя, с сожалением, и мало-помалу снять с него эту драпировку, в которой молодой человек рисуется перед красавицей. Надо было заметить, что ее поражает и ослепляет более всего в нем, и тогда искусно нападать на эти стороны, объяснить их просто, представлять в обыкновенном виде, показать, что новый герой… так себе… и только для нее надел праздничный наряд… Но все это делать с хладнокровием, с терпеньем, с уменьем - вот настоящая дуэль в нашем веке! Да где тебе!
Петр Иваныч выпил при этом стакан и тотчас опять налил вина.
- Презренные хитрости! прибегать к лукавству, чтоб овладеть сердцем женщины!.. - с негодованием заметил Александр.
- А к дубине прибегаешь: разве это лучше? Хитростью можно удержать за собой чью-нибудь привязанность, а силой - не думаю. Желание удалить соперника мне понятно: тут хлопочешь из того, чтоб сберечь себе любимую женщину, предупреждаешь или отклоняешь опасность - очень натурально! но бить его за то, что он внушил любовь к себе, - это все равно, что ушибиться и потом ударить то место, о которое ушибся, как делают дети. Воля твоя, а граф не виноват! Ты, как я вижу, ничего не смыслишь в сердечных тайнах, оттого твои любовные дела и повести так плохи.
- Любовные дела! - сказал Александр, качая с презрением головой, - но разве лестна и прочна любовь, внушенная хитростью?
- Не знаю, лестна ли, это как кто хочет, по мне все равно: я вообще о любви невысокого мнения - ты это знаешь; мне хоть ее и не будь совсем… но что прочнее - так это правда. С сердцем напрямик действовать нельзя. Это мудреный инструмент: не знай, которую пружину тронуть, так он заиграет бог знает что. Внуши чем хочешь любовь, а поддерживай умом. Хитрость - это одна сторона ума; презренного тут ничего нет. Не нужно унижать соперника и прибегать к клевете: этим вооружишь красавицу против себя… надо только стряхнуть с него те блестки, которыми он ослепляет глаза твоей возлюбленной, сделать его перед ней простым, обыкновенным человеком, а не героем… Я думаю, простительно защищать свое добро благородной хитростью; ею и в военном деле не пренебрегают. Вот ты жениться хотел: хорош был бы муж, если б стал делать сцены жене, а соперникам показывать дубину - и был бы того…
Петр Иваныч показал рукою на лоб.
- Твоя Варенька была на двадцать процентов умнее тебя, когда предложила подождать год.
- Да мог ли бы я хитрить, если б и умел? Для этого надо не так любить, как я. Иные притворяются подчас холодными, не являются по расчету несколько дней - и это действует… А я! притворяться, рассчитывать! когда, при взгляде на нее, у меня занимался дух и колени дрожали и гнулись подо мной, когда я готов был на все муки, лишь бы видеть ее… Нет! что ни говорите, а для меня больше упоения - любить всеми силами души, хоть и страдать, нежели быть любимым, не любя или любя как-то вполовину, для забавы, по отвратительной системе, и играть с женщиной, как с комнатной собачонкой, а потом оттолкнуть…
Петр Иваныч пожал плечами.
- Ну, так вот и страдай, если тебе сладко, - сказал он. - О, провинция! о, Азия! На Востоке бы тебе жить: там еще приказывают женщинам, кого любить; а не слушают, так их топят. Нет, здесь, - продолжал он, как будто сам с собой, - чтоб быть счастливым с женщиной, то есть не по-твоему, как сумасшедшие, а разумно, - надо много условий… надо уметь образовать из девушки женщину по обдуманному плану, по методе, если хочешь, чтоб она поняла и исполнила свое назначение. Надо очертить ее магическим кругом, не очень тесно, чтоб она не заметила границ и не переступила их, хитро овладеть не только ее сердцем - это что! это скользкое и непрочное обладание, а умом, волей, подчинить ее вкус и нрав своему, чтоб она смотрела на вещи через тебя, думала твоим умом…
- То есть сделать ее куклой или безмолвной рабой мужа! - перебил Александр.
- Зачем? Устрой так, чтоб она не изменила ни в чем женского характера и достоинства. Предоставь ей свободу действий в ее сфере, но пусть за каждым ее движением, вздохом, поступком наблюдает твой проницательный ум, чтоб каждое мгновенное волнение, вспышка, зародыш чувства всегда и всюду встречали снаружи равнодушный, но не дремлющий глаз мужа. Учреди постоянный контроль без всякой тирании… да искусно, незаметно от нее и веди ее желаемым путем… О, нужна мудреная и тяжелая школа, и эта школа - умный и опытный мужчина - вот в чем штука!
Он значительно кашлянул и залпом выпил стакан.
- Тогда, - продолжал он, - муж может спать покойно, когда жена и не подле него, или сидеть беззаботно в кабинете, когда она спит…
- А! вот он, знаменитый секрет супружеского счастья! - заметил Александр, - обманом приковать к себе ум, сердце, волю женщины - и утешаться, гордиться этим… это счастье! А как она заметит?
- Зачем гордиться? - примолвил дядя, - это не нужно!
- Смотря по тому, дядюшка, - продолжал Александр, - как вы беззаботно сидите в кабинете, когда тетушка почивает, я догадываюсь, что этот мужчина…
- Тс! тс!.. молчи, - заговорил дядя, махая рукой, - хорошо, что жена спит, а то… того…
В это время дверь в кабинет начала потихоньку отворяться, но никто не показывался.
- А жена должна, - заговорил женский голос из коридора, - не показывать вида, что понимает великую школу мужа, и завести маленькую свою, но не болтать о ней за бутылкой вина…
Оба Адуевы бросились к дверям, но в коридоре раздались быстрые шаги, шорох платья - и все утихло.
Дядя и племянник посмотрели друг на друга.
- Что, дядюшка? - спросил племянник, помолчав.
- Что! ничего! - сказал Петр Иваныч, нахмурив брови, - некстати похвастался. Учись, Александр, а лучше не женись или возьми дуру: тебе не сладить с умной женщиной: мудрена школа!
Он задумался, потом ударил себя по лбу рукой.
- Как не сообразить, что она знала о твоем позднем приходе? - сказал он с досадой, - что женщина не уснет, когда через комнату есть секрет между двумя мужчинами, что она непременно или горничную подошлет, или сама… и не предвидеть! глупо! а все ты да вот этот проклятый стакан лафиту! разболтался! Такой урок от двадцатилетней женщины…
- Вы боитесь, дядюшка!
- Чего бояться? нисколько! сделал ошибку - не надо терять хладнокровия, надо уметь выпутаться.
Он опять задумался.
- Она похвасталась, - начал он потом, - какая у ней школа! у ней школы быть не могло: молода! это она так только… от досады! но теперь она заметила этот магический круг, станет тоже хитрить… о, я знаю женскую натуру! Но посмотрим…
Он гордо и весело улыбнулся; морщины разгладились на лбу.
- Только надо иначе повести дело, - прибавил он, - прежняя метода ни к чорту не годится. Теперь надо…
Он вдруг спохватился и замолчал, боязливо поглядывая на дверь.
- Но это все впереди, - продолжал он, - теперь займемся твоим делом, Александр. О чем мы говорили? да! ты, кажется, хотел убить, что ли, свою, эту… как ее?
- Я ее слишком глубоко презираю, - сказал Александр, тяжело вздохнув.
- Вот видишь ли? ты уж вполовину и вылечен. Только правда ли это? ты, кажется, еще сердишься. Впрочем, презирай, презирай: это самое лучшее в твоем положении. Я хотел было сказать кое-что… да нет…
- Ах, говорите, ради бога, говорите! - сказал Александр, - у меня нет теперь ни искры рассудка. Я страдаю, гибну… дайте мне своего холодного разума. Скажите все, что может облегчить и успокоить больное сердце…
- Да, скажи тебе - ты, пожалуй, и опять воротишься туда…
- Какая мысль! после того…
- Ворочаются после и не этого! честное слово - не пойдешь?
- Клятву, если угодно.
- Нет, честное слово: это вернее.
- Честное слово.
- Ну, вот видишь ли: мы решили, что граф не виноват…
- Положим так; что же?
- Ну, а чем виновата твоя эта… как ее?
- Чем виновата Наденька! - с изумлением возразил Александр, - она не виновата!
- Нет! ну, чем, скажи? ее не за что презирать.
- Не за что! нет, дядюшка, это уж из рук вон! Положим, граф… еще так… он не знал… да и то нет! а она? кто же после этого виноват? я?
- Да почти так, а в самом-то деле никто. Скажи, за что ты ее презираешь?
- За низкий поступок.
- В чем же он состоит?
- Заплатить неблагодарностью за высокую, безграничную страсть…
- За что тут благодарить? разве ты для нее, из угождения к ней любил? хотел услужить ей, что ли? так для этого ты бы лучше мать полюбил.
Александр глядел на него и не знал, что сказать.
- Ты бы не должен был обнаруживать пред ней чувства во всей силе: женщина охлаждается, когда мужчина выскажется весь… Ты бы должен был узнать ее характер, да и действовать сообразно этому, а не лежать как собачонка у ног. Как это не узнать компаниона, с которым имеешь какое бы то ни было дело? Ты бы разглядел тогда, что от нее больше и ожидать нельзя. Она разыграла свой роман с тобой до конца, точно так же разыграет его и с графом и, может быть, еще с кем-нибудь… больше от нее требовать нельзя: выше и дальше ей нейти! это не такая натура; а ты вообразил себе бог знает что…
- Но зачем же она полюбила другого? - с горестью перебил Александр.
- Вот вина-то где: умный вопрос! Ах ты, дикарь! А зачем ты ее полюбил? Ну, разлюби поскорее!
- Разве это от меня зависит?
- А разве от нее зависело полюбить графа? Сам же твердил, что не надо стеснять порывов чувства, а как дело дошло до самого, так зачем полюбила! Зачем такой-то умер, такая-то с ума сошла? - как отвечать на такие вопросы? Любовь должна же кончиться когда-нибудь: она не может продолжаться век.
- Нет, может. Я чувствую в себе эту силу сердца: я бы любил вечною любовью…
- Да! а полюби тебя покрепче, так и того… на попятный двор! все так, знаю я!
- Пусть бы кончилась ее любовь, - сказал Александр, - но зачем она кончилась так?..
- Не все ли равно? ведь тебя любили, ты наслаждался - и довольно!
- Отдалась другому! - говорил Александр, бледнея.
- А ты бы хотел, чтоб она любила тихонько другого, а тебя продолжала уверять в любви? Ну, ты сам реши, что ей делать, виновата ли она?
- О, я отмщу ей! - сказал Александр.
- Ты неблагодарен, - продолжал Петр Иваныч, - это дурно! Что бы женщина ни сделала с тобой, изменила, охладела, поступила, как говорят в стихах, коварно, - вини природу, предавайся, пожалуй, по этому случаю философским размышлениям, брани мир, жизнь, что хочешь, но никогда не посягай на личность женщины ни словом, ни делом. Оружие против женщины - снисхождение, наконец самое жестокое - забвение! только это и позволяется порядочному человеку. Вспомни,, что полтора года ты вешался всем на шею от радости, не знал куда деваться от счастья! полтора года беспрерывных удовольствий! воля твоя - ты неблагодарен!
- Ах, дядюшка, для меня не было ничего на земле святее любви: без нее жизнь не жизнь…
- А! - с досадой перебил Петр Иваныч, - тошно слушать такой вздор!
- Я боготворил бы Наденьку, - продолжал Александр, - и не позавидовал бы никакому счастью в мире; с Наденькой мечтал я провести всю жизнь - и что же? где эта благородная, колоссальная страсть, о которой я мечтал? она разыгралась в какую-то глупую, пигмеевскую комедию вздохов, сцен, ревности, лжи, притворства, - боже! боже!
- Зачем же ты воображал, чего не бывает? Не я ли твердил тебе, что ты до сих пор хотел жить такой жизнию, какой нет? У человека, по-твоему, только и дела, чтоб быть любовником, мужем, отцом… а о другом ни о чем и знать не хочешь. Человек, сверх того, еще и гражданин, имеет какое-нибудь звание, занятие - писатель, что ли, помещик, солдат, чиновник, заводчик… А у тебя все это заслоняет любовь да дружба… что за Аркадия! Начитался романов, наслушался своей тетушки там, в глуши, и приехал с этими понятиями сюда. Выдумал еще - благородную страсть,
- Да, благородную!
- Полно, пожалуйста! разве есть благородные страсти!
- Как?
- Да так. Ведь страсть значит, когда чувство, влечение, привязанность или что-нибудь такое - достигло до той степени, где уж перестает действовать рассудок? Ну, что ж тут благородного? я не понимаю; одно сумасшествие - это не по-человечески. Да и зачем ты берешь одну только сторону медали? я говорю про любовь - ты возьми и другую и увидишь, что любовь не дурная вещь. Вспомни-ка счастливые минуты: ты мне уши прожужжал…
- О, не напоминайте, не напоминайте! - говорил Александр, махая рукой, - вам хорошо так рассуждать, потому что вы уверены в любимой вами женщине; я бы желал посмотреть, что бы вы сделали на моем месте?..
- Что бы сделал?.. поехал бы рассеяться… на завод. Не хочешь ли завтра?
- Нет, мы с вами никогда не сойдемся, - печально произнес Александр, - ваш взгляд на жизнь не успокоивает, а отталкивает меня от нее. Мне грустно, на душу веет холод. До сих пор любовь спасала меня от этого холода; ее нет - и в сердце теперь тоска; мне страшно, скучно…
- Займись делом.
- Все это правда, дядюшка: вы и подобные вам могут рассуждать так. Вы от природы человек холодный… с душой, неспособной к волнениям…
- А ты воображаешь, что ты с могучей душой? Вчера от радости был на седьмом небе, а чуть немного того… так и не умеешь перенести горя.
- Пар, пар! - слабо, едва защищаясь, говорил Александр, - вы мыслите, чувствуете и говорите точно как паровоз катится по рельсам: ровно, гладко, покойно.
- Надеюсь, это не дурно: лучше, чем выскочить из колеи, бухнуть в ров, как ты теперь, и не уметь встать на ноги. Пар! пар! да пар-то, вот видишь, делает человеку честь. В этой выдумке присутствует начало, которое нас с тобой делает людьми, а умереть с горя может и животное. Были примеры, что собаки умирали на могиле господ своих или задыхались от радости после долгой разлуку. Что ж это за заслуга? А ты думал, ты особое существо, высшего разряда, необыкновенный человек…
Петр Иваныч взглянул на племянника и вдруг остановился.
- Что это? ты никак плачешь? - спросил он, и лицо его потемнело, то есть он покраснел.
Александр молчал. Последние доказательства совсем сбили его с ног. Возражать было нечего, но он находился под влиянием господствовавшего в нем чувства. Он вспомнил об утраченном счастье, о том, что теперь другой… И слезы градом потекли по щекам его.
- Ай, ай, ай! стыдись! - сказал Петр Иваныч, - и ты мужчина! плачь, ради бога, не при мне!
- Дядюшка! вспомните о летах вашей молодости, - всхлипывая, говорил Александр, - ужели вы покойно и равнодушно могли бы перенести самое горькое оскорбление, какое только судьба посылает человеку? Жить полтора года такою полною жизнию и вдруг - нет ничего! пустота… После этой искренности хитрость, скрытность, холодность - ко мне! Боже! есть ли еще мука сильнее? Легко сказать про другого \"изменили\", а испытать?.. Как она переменилась! как стала наряжаться для графа! Бывало, приеду, она бледнеет, едва может говорить… лжет… о нет…
Тут слезы хлынули сильнее.
- Если б мне осталось утешение, - продолжал он, - что я потерял ее по обстоятельствам, если б неволя принудила ее… пусть бы даже умерла - и тогда легче было бы перенести… а то нет, нет… другой! это ужасно, невыносимо! И нет средств вырвать ее у похитителя: вы обезоружили меня… что мне делать? научите же! Мне душно, больно… тоска, мука! я умру… застрелюсь…
Он облокотился на стол, закрыл голову руками и громко зарыдал.
Петр Иваныч растерялся. Он прошелся раза два по комнате, потом остановился против Александра и почесал голову, не зная, что начать.
- Выпей вина, Александр, - сказал Петр Иваныч, сколько мог понежнее, - может быть - того…
Александр - ничего, только плечи и голова его судорожно подергивались; он все рыдал. Петр Иваныч нахмурился, махнул рукой и вышел из комнаты.
- Что мне делать с Александром? - сказал он жене. - Он там у меня разревелся и меня выгнал; я совсем измучился с ним.
- А ты так его и оставил? - спросила она, - бедный! Пусти меня, я пойду к нему.
- Да ничего не сделаешь: это уж такая натура. Весь в тетку: та такая же плакса. Я уж немало убеждал его.
- Только убеждал?
- И убедил: он согласился со мной.
- О, я не сомневаюсь: ты очень умен и… хитер! - прибавила она.
- Слава богу, если так: тут, кажется, все, что нужно.
- Кажется, все, а он плачет.
- Я не виноват, я сделал все, чтоб утешить его.
- Что ж ты сделал?
- Мало ли? И говорил битый час… даже в горле пересохло… всю теорию любви точно на ладони так и выложил, и денег предлагал… и ужином - и вином старался…
- А он все плачет?
- Так и ревет! под конец еще пуще.
- Удивительно! Пусти меня: я попробую, а ты пока обдумай свою новую методу…
- Что, что?
Но она, как тень, скользнула из комнаты.
Александр все еще сидел, опершись головой на руки. Кто-то дотронулся до его плеча. Он поднял голову: перед ним молодая, прекрасная женщина, в пеньюаре, в чепчике a la Finoise [Финский (франц.)].
- Ma tante! [Тетушка (франц.)] - сказал он.
Она села подле него, поглядела на него пристально, как только умеют глядеть иногда женщины, потом тихо отерла ему платком глаза и поцеловала в лоб, а он прильнул губами к ее руке. Долго говорили они.
Через час он вышел задумчив, но с улыбкой, и уснул в первый раз покойно после многих бессонных ночей. Она воротилась в спальню с заплаканными глазами. Петр Иваныч давным-давно храпел.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ*
I
I
Прошло с год после описанных в последней главе первой части сцен и происшествий.
Александр мало-помалу перешел от мрачного отчаянья к холодному унынию. Он уже не гремел проклятиями, с присовокуплением скрежета зубов, против графа и Наденьки, а клеймил их глубоким презрением,
Лизавета Александровна утешала его со всею нежностью друга и сестры. Он поддавался охотно этой милой опеке. Все такие натуры, какова была его, любят отдавать свою волю в распоряжение другого. Для них нянька - необходимость.
Наконец страсть выдохлась в нем, истинная печаль прошла, но ему жаль было расстаться с нею; он насильственно продолжил ее, или, лучше сказать, создал себе искусственною грусть, играл, красовался ею и утопал в ней.
Ему как-то нравилось играть роль страдальца. Он быт тих, важен, туманен, как человек, выдержавший, по его словам, удар судьбы, - говорил о высоких страданиях, о святых, возвышенных чувствах, смятых и втоптанных в грязь - \"и кем? - прибавлял он, - девчонкой, кокеткой и презренным развратником, мишурным львом. Неужели судьба послала меня в мир для того, чтоб все, что было во мне высокого, принести в жертву ничтожеству?\"
Ни мужчина мужчине, ни женщина женщине не простили бы этого притворства и сейчас свели бы друг друга с ходулей. Но чего не прощают молодые люди разных полов друг другу?
Лизавета Александровна слушала снисходительно его иеремиады и утешала как могла. Ей это было вовсе не противно, может быть и потому, что в племяннике она все-таки находила сочувствие собственному сердцу, слышала, в его жалобах на любовь, голос не чуждых и ей страданий.
Она жадно прислушивалась к стонам его сердца и отвечала на них неприметными вздохами и никем не видимыми слезами. Она, даже и на притворные и приторные излияния тоски племянника, находила утешительные слова в таком же тоне и духе; но Александр и слушать не хотел.
- О, не говорите мне, ma tante, - возражал он, - я не хочу позорить святого имени любви, называя так наши отношения с этой…
Тут он делал презрительную гримасу и готов был, как Петр Иваныч, спросить: как ее?
- Впрочем, - прибавлял он еще с большим презрением, - ей простительно: я слишком был выше и ее, и графа, и всей этой жалкой и мелкой сферы; немудрено, что я остался неразгаданным ей.
И после этих слов он еще долго сохранял презрительную мину.
- Дядюшка твердит, что я должен быть благодарен Наденьке, - продолжал он, - за что? чем ознаменована эта любовь? все пошлости, все общие места. Было ли какое-нибудь явление, которое бы выходило из обыкновенного круга ежедневных дрязгов? Видно ли было в этой любви сколько-нибудь героизма и самоотвержения? Нет, она все почти делала с ведома матери! отступила ли для меня хоть раз от условий света, от долга? - никогда! И это любовь!!! Девушка - и не умела влить поэзии в это чувство!
- Какой же любви потребовали бы вы от женщины? - спросила Лизавета Александровна.
- Какой? - отвечал Александр, - я бы потребовал от нее первенства в ее сердце. Любимая женщина не должна замечать, видеть других мужчин, кроме меня; все они должны казаться ей невыносимы. Я один выше, прекраснее, - тут он выпрямился, - лучше, благороднее всех. Каждый миг, прожитый не со мной, для нее потерянный миг. В моих глазах, в моих разговорах должна она почерпать блаженство и не знать другого…
Лизавета Александровна старалась скрыть улыбку. Александр не замечал.
- Для меня, - продолжал он с блистающими глазами, - она должна жертвовать всем: презренными выгодами, расчетами, свергнуть с себя деспотическое иго матери, мужа, бежать, если нужно, на край света, сносить энергически все лишения, наконец презреть самую смерть - вот любовь! а эта…
- А вы чем бы вознаградили за эту любовь? - спросила тетка.
- Я? О! - начал Александр, возводя взоры к небу, - я бы посвятил всю жизнь ей, я бы лежал у ног ее. Смотреть ей в глаза было бы высшим счастьем. Каждое слово ее было бы мне законом. Я бы пел ее красоту, нашу любовь, природу:
С ней обрели б уста мои
Язык Петрарки и любви…
{С ней обрели б уста мои… - у Пушкина: \"С ней обретут уста мои…\" (\"Евгений Онегин\", гл. 1, строфа XLIX).}
Но разве я не доказал Наденьке, как я могу любить?
- Так вы совсем не верите в чувство, когда оно не выказывается так, как вы хотите? Сильное чувство прячется…
- Не хотите ли вы уверить меня, ma tante, что такое чувство, как дядюшкино, например, прячется?
Лизавета Александровна вдруг покраснела. Она не могла внутренно не согласиться с племянником, что чувство без всякого проявления как-то подозрительно, что, может быть, его и нет, что если б было, оно бы прорвалось наружу, что, кроме самой любви, обстановка ее заключает в себе неизъяснимую прелесть.
Тут она мысленно пробежала весь период своей замужней жизни и глубоко задумалась. Нескромный намек племянника пошевелил в ее сердце тайну, которую она прятала так глубоко, и навел ее на вопрос: счастлива ли она?
Жаловаться она не имела права: все наружные условия счастья, за которым гоняется толпа, исполнялись над нею, как по заданной программе. Довольство, даже роскошь в настоящем, обеспеченность в будущем - все избавляло ее от мелких, горьких забот, которые сосут сердце и сушат грудь множества бедняков.
Муж ее неутомимо трудился и все еще трудится. Но что было главною целью его трудов? Трудился ли он для общей человеческой цели, исполняя заданный ему судьбою урок, или только для мелочных причин, чтобы приобресть между людьми чиновное и денежное значение, для того ли, наконец, чтобы его не гнули в дугу нужда, обстоятельства? Бог его знает. О высоких целях он разговаривать не любил, называя это бредом, а говорил сухо и просто, что надо дело делать.
Лизавета Александровна вынесла только то грустное заключение, что не она и не любовь к ней были единственною целью его рвения и усилий. Он трудился и до женитьбы, еще не зная своей жены. О любви он ей никогда не говорил и у ней не спрашивал; на ее вопросы об этом отделывался шуткой, остротой или дремотой. Вскоре после знакомства с ней он заговорил о свадьбе, как будто давая знать, что любовь тут сама собою разумеется и что о ней толковать много нечего.
Он был враг всяких эффектов - это бы хорошо; но он не любил и искренних проявлений сердца, не верил этой потребности и в других. Между тем он одним взглядом, одним словом мог бы создать в ней глубокую страсть к себе; но он молчит, он не хочет. Это даже не льстит его самолюбию.
Она пробовала возбудить в нем ревность, думая, что тогда любовь непременно выскажется… Ничего не бывало. Чуть он заметит, что она отличает в обществе какого-нибудь молодого человека, он спешит пригласить его к себе, обласкает, сам не нахвалится его достоинствами н не боится оставлять его наедине с женой.
Лизавета Александровна иногда обманывала себя, мечтая, что, может быть, Петр Иваныч действует стратегически; что не в том ли состоит его таинственная метода, чтоб, поддерживая в ней всегда сомнение, тем поддерживать и самую любовь. Но при первом отзыве мужа о любви она тотчас же разочаровывалась.
Если б он еще был груб, неотесан, бездушен, тяжелоумен, один из тех мужей, которым имя легион, которых так безгрешно, так нужно, так отрадно обманывать, для их и своего счастья, которые, кажется, для того и созданы, чтоб женщина искала вокруг себя и любила диаметрально противоположное им, - тогда другое дело: она, может быть, поступила бы, как поступает большая часть жен в таком случае. Но Петр Иваныч был человек с умом и тактом, не часто встречающимися. Он был тонок, проницателен, ловок. Он понимал все тревоги сердца, все душевные бури, но понимал - и только. Весь кодекс сердечных дел был у него в голове, но не в сердце. В его суждениях об этом видно было, что он говорит как бы слышанное и затверженное, но отнюдь не прочувствованное. Он рассуждал о страстях верно, но не признавал над собой их власти, даже смеялся над ними, считая их ошибками, уродливыми отступлениями от действительности, чем-то вроде болезней, для которых со временем явится своя медицина.
Лизавета Александровна чувствовала его умственное превосходство над всем окружающим и терзалась этим. \"Если б он не был так умен, - думала она, - я была бы спасена…\" Он поклоняется положительным целям - это ясно, и требует, чтоб и жена жила не мечтательною жизнию.
\"Но, боже мой! - думала Лизавета Александровна, - ужели он женился только для того, чтоб иметь хозяйку, чтоб придать своей холостой квартире полноту и достоинство семейного дома, чтоб иметь больше веса в обществе? Хозяйка, жена - в самом прозаическом смысле этих слов! Да разве он не постигает, со всем своим умом, что и в положительных целях женщины присутствует непременно любовь?.. Семейные обязанности - вот ее заботы: но разве можно исполнять их без любви? Няньки, кормилицы, и те творят себе кумира из ребенка, за которым ходят; а жена, а мать! О, пусть я купила бы себе чувство муками, пусть бы перенесла все страдания, какие неразлучны с страстью, но лишь бы жить полною жизнию, лишь бы чувствовать свое существование, а не прозябать!..\"
Она взглянула на роскошную мебель и на все игрушки и дорогие безделки своего будуара - и весь этот комфорт, которым у других заботливая рука любящего человека окружает любимую женщину, показался ей холодною насмешкой над истинным счастьем. Она была свидетельницею двух страшных крайностей - в племяннике и муже. Один восторжен до сумасбродства, другой - ледян до ожесточения.
\"Как мало понимают оба они, да и большая часть мужчин, истинное чувство! и как я понимаю его! - думала она, - а что пользы? зачем? О, если б…\"
Она закрыла глаза и пробыла так несколько минут, потом открыла их, оглянулась вокруг, тяжело вздохнула и тотчас приняла обыкновенный, покойный вид. Бедняжка! Никто не знал об этом, никто не видел этого. Ей бы вменили в преступление эти невидимые, неосязаемые, безыменные страдания, без ран, без крови, прикрытые не лохмотьями, а бархатом. Но она с героическим самоотвержением таила свою грусть, да еще находила довольно сил, чтоб утешать других.
Скоро Александр перестал говорить и о высоких страданиях и о непонятой и неоцененной любви. Он перешел к более общей теме. Он жаловался на скуку жизни, пустоту души, на томительную тоску.
Я пережил свои страданья,
Я разлюбил свои мечты…-
твердил он беспрестанно.
{Я пережил свои страданья… - у Пушкина: \"Я пережил свои желанья…\" (1821).}
- И теперь меня преследует черный демон. Он, mа tante, всюду со мной: и ночью, и за дружеской беседой, за чашей пиршества, и в минуту глубокой думы!
Так прошло несколько недель. Кажется, вот еще бы недели две, так чудак и успокоился бы совсем и, может быть, сделался бы совсем порядочным, то есть простым и обыкновенным человеком, как все. Так нет! Особенность его странной натуры находила везде случай проявиться.
Однажды он пришел к тетке в припадке какого-то злобного расположения духа на весь род людской. Что слово, то колкость, что суждение, то эпиграмма, направленная и на тех, кого бы нужно уважать. Пощады не было никому. Досталось и ей, и Петру Иванычу. Лизавета Александровна стала допытываться причины.
- Вы хотите знать, - начал он тихо, торжественно, - что меня теперь волнует, бесит*? Слушайте же: вы знаете, я имел друга, которого не видал несколько лет, но для которого у меня всегда оставался уголок в сердце. Дядюшка, в начале моего приезда сюда, принудил меня написать к нему странное письмо, в котором заключались его любимые правила и образ мыслей; но я то изорвал и послал другое, стало быть, меняться моему приятелю было не от чего. После этого письма наша переписка прекратилась, и я потерял своего приятеля из виду. Что же случилось? Дня три назад иду по Невскому проспекту и вдруг вижу его. Я остолбенел, по мне побежали искры, в глазах явились слезы. Я протянул ему руки и не мог от радости сказать ни слова: дух захватило. Он взял одну руку и пожал. \"Здравствуй, Адуев!\" - сказал он таким голосом, как будто мы вчера только с ним расстались. \"Давно ли ты здесь?\" Удивился, что мы до сих пор не встретились, слегка спросил, что я делаю, где служу, долгом счел уведомить, что он имеет прекрасное место, доволен и службой, и начальниками, и товарищами, и… всеми людьми, и своей судьбой… потом сказал, что ему некогда, что он торопится на званый обед - слышите, ma tante? при свидании, после долгой разлуки, с другом, он не мог отложить обеда…
{…что меня теперь волнует, бесит? - у Грибоедова: \"Но что теперь во мне кипит, волнует, бесит (\"Горе от ума\", действие третье, явление 1).}
- Но, может быть, его стали бы ждать, - заметила тетка, - приличия не позволили…
- Приличия и дружба? и вы, ma tante! да это еще что: я вам скажу лучше. Он сунул мне в руку адрес, сказал, что вечером на другой день ожидает меня к себе - и исчез. Долго я смотрел ему вслед и все не мог притти в себя. Это товарищ детства, это друг юности! хорош! Но потом подумал, что, может быть, он все отложил до вечера и тогда посвятит время искренней, задушевной беседе. \"Так и быть, думаю, пойду\". Являюсь. У него было человек десять приятелей. Он протянул мне руку ласковее, нежели накануне - это правда, но зато, не говоря ни слова, тотчас же предложил сесть за карты. Я сказал, что не играю, и уселся один на диване, полагая, что он бросит карты и придет ко мне. \"Не играешь? - сказал он с удивлением, - что же ты делаешь?\" Хорош вопрос! Вот я жду час, два, он не подходит ко мне; я выхожу из терпения. Он предлагал мне то сигару, то трубку, жалел, что я не играю, что мне скучно, старался занять меня - чем, как вы думаете? - беспрестанно обращался ко мне и рассказывал всякий свой удачный и неудачный выход. Я, наконец, не вытерпел, подошел к нему и спросил, намерен ли он уделить мне сколько-нибудь времени в этот вечер? А сердце у меня так и кипело, голос дрожал. Эго его, кажется, удивило. Он посмотрел на меня странно. \"Хорошо, говорит, вот дай докончить пульку\". Как только он сказал мне это, я схватил шляпу и хотел уйти, но он заметил и остановил меня. \"Пулька кончается, - сказал он, - сейчас будем ужинать\". Наконец кончили. Он сел подле меня и зевнул: тем и началась наша дружеская беседа. \"Ты мне что-то хотел сказать?\" - спросил он. Это было сказано таким монотонным и бесчувственным голосом, что я, ничего не говоря, только посмотрел на него с грустной улыбкой. Тут он вдруг будто ожил и засыпал меня вопросами: \"Что с тобой? да не нуждаешься ли в чем? да не могу ли я быть тебе полезным по службе?..\" и т. п. Я покачал головой и сказал ему, что я хотел говорить с ним не о службе, не о материальных выгодах, а о том, что ближе к сердцу: о золотых днях детства, об играх, о проказах… Он, представьте! даже не дал мне договорить. \"Ты еще все, говорит, такой же мечтатель!\" - потом вдруг переменил разговор, как будто считая его пустяками, и начал серьезно расспрашивать меня о моих делах, о надеждах на будущее, о карьере, как дядюшка. Я удивился, не верил, чтоб в человеке могло до такой степени огрубеть сердце. Я хотел испытать в последний раз, привязался к вопросу его о моих делах и начал рассказывать о том, как поступили со мной. \"Ты выслушай, что сделали со мной люди…\" - начал было я. \"А что? - вдруг перебил он с испугом, - верно, обокрали?\" Он думал, что я говорю про лакеев; другого горя он не знает, как дядюшка: до чего может окаменеть человек! \"Да, - сказал я, - люди обокрали мою душу…\" Тут я заговорил о моей любви, о мучениях, о душевной пустоте… я начал было увлекаться и думал, что повесть моих страданий растопит ледяную кору, что еще в глазах его не высохли слезы… Как вдруг он - разразился хохотом! смотрю, в руках у него платок: он во время моего рассказа все крепился, наконец не выдержал… Я в ужасе остановился.
- Полно, полно, - сказал он, - лучше выпей-ка водки, да станем ужинать. Человек! водки. Пойдем, пойдем, ха, ха, ха!.. есть славный… рост… ха, ха, ха!.. ростбиф…
- Он взял было меня под руку, но я вырвался и бежал от этого чудовища… Вот каковы люди, та tante! - заключил Александр, потом махнул рукой и ушел.
Лизавете Александровне стало жаль Александра; жаль его пылкого, но ложно направленного сердца. Она увидела, что при другом воспитании и правильном взгляде на жизнь он был бы счастлив сам и мог бы осчастливить кого-нибудь еще; а теперь он жертва собственной слепоты и самых мучительных заблуждений сердца. Он сам делает из жизни пытку. Как указать настоящий путь его сердцу? Где этот спасительный компас? Она чувствовала, что только нежная, дружеская рука могла ухаживать за этим цветком.
Ей удалось уже раз укротить беспокойные порывы в сердце племянника, но то было в деле любви. Там она знала, как обойтись с оскорбленным сердцем. Она, как искусная дипломатка, первая осыпала укоризнами Наденьку, выставила ее поступок в самом черном виде, опошлила ее в глазах Александра и успела доказать ему, что она недостойна его любви. Этим она вырвала из сердца Александра мучительную боль, заменив ее покойным, хотя не совсем справедливым чувством - презрением. Петр Иваныч, напротив, старался оправдать Наденьку и этим не только не успокоил, но еще растравил его муку, заставил думать, что ему предпочтен достойнейший.
Но в дружбе другое дело. Лизавета Александровна видела, что друг Александра был виноват в его глазах и прав в глазах толпы. Прошу растолковать это Александру! Она не решилась на этот подвиг сама и прибегла к мужу, полагая, не без основания, что у него за доводами против дружбы дело не станет.
- Петр Иваныч! - сказала она однажды ему ласково, - я к тебе с просьбой.
- Что такое?
- Угадай.
- Говори: ты знаешь, на твои просьбы отказа нет. Верно, о петергофской даче: ведь теперь еще рано…
- Нет! - сказала Лизавета Александровна.
- Что же? ты говорила, что боишься наших лошадей: хотела посмирнее…
- Нет!
- Ну, о новой мебели?.. Она покачала головой.
- Воля твоя, не знаю, - сказал Петр Иваныч, - вот возьми лучше ломбардный билет и распорядись, как тебе нужно; это вчерашний выигрыш…
Он достал было бумажник.
- Нет, не беспокойся, спрячь деньги назад, - сказала Лизавета Александровна, - это дело не будет стоить тебе ни копейки.
- Не брать денег, когда дают! - сказал Петр Иваныч, пряча бумажник, - это непостижимо! Что же нужно?
- Нужно только немного доброй воли…
- Сколько хочешь.
- Вот видишь: третьего дня был у меня Александр…