– Не уверен, что знаю хотя бы одну такую женщину, которая бы так жертвовала собой ради семьи.

– Едва ли проявление милосердия к больному и престарелому можно назвать жертвой.

– Я говорил не о больных или престарелых. Я говорил о вашей семье вообще.

Оливия сдвинула брови.

– Вы говорите загадками, сэр.

– Вы вышли замуж за моего брата, чтобы удовлетворить желание своего отца. Интересно, насколько далеко вы бы зашли, чтоб защитить сестру?

– И какое отношение все это имеет к матери Майлза?

– Только то, что вы упорно настроены защищать тех, кого любите, любой ценой, включая собственное доброе имя и репутацию. – Расслабившись, он оглядел свежевыкрашенную комнату, прежде чем продолжить. – При том, что мысль об Элисон Кембалл, живущей в этом доме, отнюдь не доставляет мне удовольствия, признаю, что я приехал не из-за нее. Мадам, я здесь лишь для того, чтоб сообщить вам, что вы можете найти своего мужа в Ганнерсайде.

– Ганнерсайде?

– На шахтах. Там произошел несчастный случай...

– О! – почти беззвучно вскрикнула Оливия. Граф Уорвик шагнул вперед и взял ее за руку.

– Насколько мне известно, не с Майлзом. Но по причине возрастающего недовольства среди рабочих за ним немедленно послали.

– Послали? – Оливия нахмурилась. – А вы знаете, где Майлз был?

Дэмиен придвинулся чуть ближе, словно чтоб предложить дальнейшую поддержку.

– Он снимает коттедж недалеко от Ганнерсайда. Иногда он уезжает туда, когда чем-то озабочен или хочет побыть один.

– Вы знакомы с этим местом? Знаете, где оно находится?

– В нескольких милях от Ганнерсайда. В этом доме жила моя жена до смерти отца. Мне следовало сообщить вам о возможном местонахождении Майлза сразу же, как только услышал, что уехал. Но я был занят рождением моего сына и, кроме того, не мог быть уверен, что он там... и один ли.

– Вы имеете в виду любовницу.

Он пожал плечами и казался немного раздосадованным.

– Насколько я знаю, у Майлза нет любовницы. Он не может себе ее позволить. Однако...

– Вы подумали, что лучше не менять существующее положение, милорд?

– Что-то в этом роде.

– Вы говорите, исходя из собственного опыта, разумеется.

Их глаза встретились. Улыбка растянула уголки губ мужчины.

– Думаю, нам не следует углубляться в наше прошлое. Вы согласны, миссис Уорвик?

Оливия отвернулась.

– Я подумал, вам надлежит знать о рудниках, – продолжил граф Уорвик. – Похоже, без моего вмешательства не обойтись. Бог не наградил вашего мужа талантом тактично выбираться из подобных неприятностей.

Оливия кивнула, но когда Уорвик повернулся уходить, она оглянулась.

– Я буду готова через пять минут, милорд. Пожалуйста, не пытайтесь меня отговорить. Вы знаете, что это не так легко. Как вы сами сказали, я решительно настроена защищать тех, кого люблю... любой ценой. Кроме того, если вы откажетесь, я просто-напросто поеду одна.

– Не сомневаюсь.

Наградив его слабой улыбкой, Оливия решительно пошла к двери.

* * *

Майлз изо всех сил напрягал глаза, чтобы лучше видеть стены старых шахт. Джейк Делани стоял справа от него, Герберт Уоллис – слева. Оба они были ниже Майлза ростом, но вдвое шире его в обхвате, их торсы, руки и плечи напоминали камень, окружающий их, и были, несомненно, такими же крепкими. Оба работали в рудниках с детства.

Из глубины шахты доносился равномерный скрежет кирки о камень и болезненные стоны мужчин, поднимающих куски камней на тележки, которые использовались для вывоза породы из шахт. Джейк снял фонарь с крюка, торчащего из стропила над головой, и поднял его перед собой, отбрасывая длинные, гротескные тени на усыпанный камнями пол. Вперив в Майлза разъяренный взгляд, он положил руку на спину Майлза и легонько подтолкнул.

– После вас, мистер Уорвик... сэр. Майлз осторожно двинулся вперед.

– В чем дело, мистер Уорвик? – осведомился Герберт угрюмым голосом. – Вы же ничего не боитесь, а? То, что вчера двоих насмерть завалило в шурфе, не значит, что такое случится снова – это же был, без сомнения, несчастный случай, верно? Разве не это говорил капитан в прошлом месяце, когда пятеро рабочих едва не попали в обвал?

Уставившись на груду обвалившихся камней, Майлз покачал головой.

– Я вложил достаточно средств в эти шахты в прошлом году, чтобы обеспечить их безопасность, мистер Делани. – Он оглянулся на своего управляющего, или капитана, как называли рудокопы надсмотрщика, Боба Макмиллана, который стоял неподалеку. – Что произошло, Боб?

Здоровяк пожал плечами и крепко потер бородатое лицо.

– Не могу точно сказать, пока не раскопаем, сэр. Похоже, перекрытия просто не выдержали, – пояснил он, имея в виду брусчатые настилы над штольнями, куда сгружали тонны пустой породы.

– Я дал строгое распоряжение три месяца назад устранить неполадки. Что же, черт побери, случилось с новым крепежом?

– Он не пришел, сэр.

– Не пришел... – Майлз подошел к управляющему. -Объясните, мистер Макмиллан.

Макмиллан нервно оглянулся и понизил голос.

– Мне сказали, сэр, что ваш кредит ненадежен.

– Но они согласились в этом случае...

– Они передумали, сэр.

– Вот то-то и оно, – сказал Джейк. – Сдается, все ваши красивые слова и обещания никуда нас не привели, мистер Уорвик. Сэр.

– Точно, – поддакнул Уоллис. – Разве что к могиле. Джейк схватил Майлза за рукав и резким рывком развернул.

– К могиле и голоду, – прорычал он. – Вот уже два года мы слышим ваши расчудесные обещания улучшить нашу жалкую жизнь. И что же? Скоро мы все подохнем. Бедняга Билли – лучший парень на руднике. Все любили его, все мы, и он только год, как женился. Нам пришлось выносить его наверх в одеяле.

– Я очень сожалею о потере и, разумеется, выплачу денежную компенсацию семье. Но ремонт требует времени, мистер Делани.

– А сколько людей погибнет тем временем?

– Чего же вы хотите от меня? – в отчаянии закричал Майлз. – Закрыть рудник?

В этот миг пыль и камешки дождем посыпались с потолка, перекрытия застонали.

Джейк ухмыльнулся.

– Я скажу вам, что можете сделать, хозяин, можете продать его Либински.

– Либински! – Майлз резко рассмеялся. – Вы болван. Если я продам рудник Либински, Ганнерсайд умрет.

– Да? С чего это вы взяли?

– Сколько, по-вашему, вы проработаете на человека, который обращается со своими работниками как с животными? Который выбрасывает с работы тех, кому больше тридцати пяти? Три четверти здешних рудокопов потеряют работу раньше, чем высохнут чернила на контрактах.

– Ах, какие речи, – съязвил Уоллис. – Как будто мы поверим, что этим проклятым Уорвикам есть до нас дело.

– Ага, ты прав на этот счет, – согласился Джейк, придвигаясь ближе к Майлзу. – Учитывая то, что наши жены и дети уже который год голодают, думаю, они были бы рады смене руководства.

Майлз взглянул на своего управляющего, который по-прежнему оставался высокомерным, затем отвернулся от Делани и Уоллиса и покинул шахту. На выходе его тут же окружили две дюжины рудокопов с лицами, почерневшими от въевшейся пыли. Непосильный труд и недоедание сделали их похожими на скелеты с мускулами и бочкообразной грудью из-за чрезмерно раздутых легких, которые силились вдыхать то немногое количество кислорода, который оставался глубоко под землей. Хуже того, тут были и женщины с детьми.

– Убийца! – закричали они, потрясая кулаками. – Мы сыты по горло твоим бестолковым ведением дел!

Кто-то швырнул в него овечьим пометом, другой камнем, рассекая Майлзу кожу под правой бровью. Внезапно все вокруг превратилось в красный туман, когда толпа хлынула вперед, поглотив его потоком молотящих кулаков и пинающих ног, заставив его опуститься на колени и прикрыть лицо.

– Прекратите! Прекратите! – послышался женский голос.

Затем прогремел ружейный выстрел, и беснующаяся толпа затихла.

Медленно покачиваясь, Майлз поднялся на ноги и попытался вытереть рукавом кровь с лица. Позади толпы на тележке возвышались две фигуры: мужчина в развевающейся накидке с винтовкой в руке... и женщина о Боже – в мантилье с лисьим воротником, с закрученными в узел волосами и очками на носу... Она ткнула хлыстом в толпу, словно это был штык.

– Люди! – крикнула Оливия. – Вы похожи на стаю злобных гиен.

– Кто это такая, черт побери? – проворчал кто-то. Майлз застонал, и у него промелькнула мысль отдаться на милость кровожадной толпы.

Дэмиен спрыгнул на землю, затем помог сойти Оливии. Высоко вскинув подбородок, глядя прямо перед собой, она шагнула прямо в толпу, поднимая брови на любого, кто осмеливался встать у нее на пути. Наконец, подойдя к Майлзу, она посмотрела на него.

– Возможно, вы соизволите представить меня своим коллегам.

В ответ Майлз лишь холодно улыбнулся.

– Что ж, прекрасно. – Повернувшись, она сказала:

–Я жена мистера Уорвика.

Тишина, потом кто-то гоготнул. Кто-то прошептал:

– Я ее знаю. Это дочка лорда Девоншира. В Миддлхэме ее называют «старым люнетом»[5].

Толпа попятилась, давая ей больше места. Дэмиен подошел и хлопнул Майлза по плечу.

– Вижу, ты демонстрируешь свой обычный такт и дарование, Кембалл.

Майлз закрыл глаза.

– Что, черт возьми, вы здесь делаете?

– Полагаю, не имеет значения, что мы с твоей женой только что спасли твою шкуру.

Он осторожно дотронулся до рассеченной губы, разбитой челюсти и распухшего века.

– Похоже, ты немного опоздал, Дейм. Это было случайно или намеренно?

– А ты как думаешь?

– Думаю, ты, возможно, подстрекал их.

– Не угадал. Я не наблюдатель. Я больше склонен к человеческому участию. Я бы сломал тебе челюсть.

Оливия бросила на них суровый взгляд через плечо.

– Думаю, джентльмены, сейчас не время и не место для колкостей. – Обращаясь к Майлзу, добавила:

– Осмелюсь заметить, сэр, что вам следует поскорее выйти из этого довольно опасного положения, иначе они внезапно вспомнят, что они больше злы на вас, чем ошеломлены моим появлением здесь.

Дэмиен усмехнулся.

Майлз сердито посмотрел на него.

– Добрые люди, – сказала Оливия достаточно громко, чтобы быть услышанной сквозь новый гул недовольства. – Убийство вашего работодателя крайне недостойный добрых христиан поступок. И какую пользу вам оно принесет?

– Доставит мне большое удовольствие, – выкрикнул кто-то.

– Могло бы доставить... если бы вы не оказались после этого без работы – или на виселице. Сладок ли окажется вкус мести, когда ваши дети будут умирать с голоду?

– Наши дети уже и так умирают! – крикнула женщина.

Гул одобрения пронесен по толпе. Повернувшись к Дэмиену, Оливия сказала:

– Думаю, нам следует найти нейтральную почву, милорд. Боюсь, мы ничего не добьемся до тех пор, пока эта ситуация не будет разрешена.

* * *

Нейтральной почвой оказалась таверна «Белая Лошадь». После длительных препирательств двери были закрыты для всех кроме Делани, Уоллиса, Макмиллана, Дэмиена, Майлза и Оливии. Рассевшись по обе стороны стола они все молча ждали, пока хозяин таверны поставит на стол кружки с темным пивом. Затем трактирщик встал, уперев руки в бока, недовольно поглядывая на Майлза и Дэмиена. Дэмиен ответил ему взглядом, в котором явно читался совет держать свое мнение при себе. Майлз, однако, не отрывал глаз от Оливии, когда она взяла свою кружку и поднесла ко рту, взглядом скользнув к нему поверх края кружки.

– Это все напрасная трата времени, – проворчал Джейк. – Я не привык иметь дело с женщинами.

– Ага, – поддакнул Герберт. – С каких это пор Уорвикам требуется, чтобы за них говорила баба?

– Поймите, я ни за кого не собираюсь говорить, – ответила Оливия. – Но очевидно, что вы, джентльмены, расходитесь с моим мужем по вопросу руководства этими рудниками.

– Чертовски верно, – отозвался Джейк. – Того что мы сыты по горло пустыми обещаниями.

– Понятно. Мы с графом Уорвиком пространно обсуждали этот вопрос, и, надеюсь, мы все согласны, что основная проблема состоит в недостатке денежных средств у моего мужа... и плохом руководстве.

Майлз сузил глаза.

– Таким образом, – продолжала Оливия, – я здесь для того, чтобы гарантировать вам, что будет сделано все возможное, чтобы обеспечить благополучие рабочих и их семей.

Герберт холодно взглянул на нее.

– А как вы собираетесь это сделать, мэм?

– Подписав контракт, в котором мы с мужем гарантируем определенные права и привилегии каждому работнику, включая гарантию прибыли, реконструкции, ремонта и...

– Прошу прощения, – вмешался Майлз, поднимаясь со стула. Холодно улыбнувшись Оливии, он мягко обхватил ее руку своими поцарапанными пальцами и добавил:

–Я бы хотел поговорить с тобой наедине.

Оливия взглянула на лица своих собеседников, отражающих противоречивые чувства, и последовала за Майлзом в заднюю часть таверны. Он не отодвинул для нее стул, но уселся на свой верхом, спиной к дверям и сверлил ее взглядом до тех пор, пока она не села, сплетя пальцы вокруг сумочки, лежащей на коленях. Она спокойно и открыто встретила его взгляд.

– Во-первых, я благодарю тебя за помощь, но зачем, черт побери, ты лезешь в это дело?

Оливия открыла сумочку и, достав носовой платок, протянула его Майлзу.

– У тебя на лбу кровь, вытри.

Он не обратил внимания на платок. Оливия пожала плечами и убрала платок обратно в сумочку.

– Я думаю, тебе пока есть чем заняться в Брайтуайте.

– Ты имеешь в виду свою мать, полагаю. Он бросил взгляд на графа Уорвика.

– Предполагаю, он знает об Элисон. Она кивнула.

Майлз на мгновение прикрыл глаза. Он выглядел осунувшимся, как если бы мало спал последние недели.

– Это дело тебя не касается, – сказал он.

– В самом деле? – Ее взгляд пробежал по нему. -Неприятности налицо и...

– И вы с моим братом убеждены, что я не способен справиться с ними. Проклятье! – Он стукнул кулаком по столу так, что Оливия подпрыгнула. – Я не закрою эти рудники и никогда не продам их Либински.

– Граф Уорвик упоминал, что шахты практически отработаны. Это кажется разумным решением твоей дилеммы, – заметила она.

Майлз откинулся на стуле и устало воззрился на старые перекладины низкого потолка.

– Не могу понять. Сколько бы денег я не спускал в эти проклятые шахты, ничего не могу добиться. Рабочие не трудятся упорнее. И несмотря на все мои усилия обеспечить их безопасность, несчастные случаи продолжаются.

– Так зачем упорствовать? Почему не продать?

– В противоположность тому, что ты обо мне думаешь, меня волнует судьба этих людей. Если Либински завладеет шахтами, он привезет сюда кучу своих горилл для работы в штольнях, и люди Ганнерсайда будут уволены и забыты. Такое уже было.

– И все же они предпочитают рискнуть, чтобы избавиться от тебя. – Оливия оглянулась на мужчин. – Возможно, если я поговорю с ними...

– Нет. – Выпрямившись, Майлз положил свои испачканные руки на стол и презрительно скривился. – Боюсь, ты сделала уже достаточно.

– Гордыня до добра не доведет, – ответила Оливия, решительно подняв подбородок. Затем поднялась со стула и вернулась к собравшимся.

– Джентльмены, – заявила она, решительно шлепнув сумочкой по столу. – Мы с мистером Уорвиком пришли к решению, что надо принять меры по исправлению неблагоприятной ситуации, сложившейся на уорвикских рудниках. – Майлз подошел сзади, и атмосфера заметно накалилась, однако ей удалось сделать успокаивающий вдох и продолжить. – Мистер Макмиллан, прошу вас.

Управляющий Уорвика заерзал на стуле, но не поднял на нее глаз.

– Я бы хотела посмотреть ваши книги и побеседовать с вами, – сообщила ему Оливия.

Макмиллан взглянул на Майлза, потом на своих людей, которые в упор смотрели на Оливию, словно она была какой-то экзотической букашкой, усевшейся им на кончик носа.

– И, – добавила она, – я хочу осмотреть шахты.

Все ошеломленно выпрямились на стульях. Все, кроме графа Уорвика, который сидел, развалясь, со своей знаменитой ухмылкой на лице.

– Вы рехнулись, – воскликнул Джейк Делани. – Ни одна женщина не спускалась в недра рудников с тех пор, как комиссия лорда Эшли издала указ, запрещающий женщине работать под землей.

– Это опасно, – добавил Герберт Уоллис.

– Не говоря уж о том, что бессмысленно. – Макмиллан покачал головой и скрестил руки на груди. – К тому же, замараете это ваше красивое платьице.

Мужчины довольно загоготали. Оливия поправила очки и смотрела на них до тех пор, пока они не замолчали.

– Я все равно осмотрю шахты, – заявила она. Они неуверенно переглянулись.

– Мистер Делани, я бы посоветовала вам поговорить с остальными. Кому-то будет нужно выступать от их имени, когда придет время переговоров. А до тех пор мистер Уорвик любезно просит, чтобы все работы были прекращены до дальнейших распоряжений.

Макмиллан подскочил.

– Эй, погодите-ка. Вы не можете вот так явиться и закрыть нас. Этим людям надо кормить жен и детей!

– Согласна. Поэтому нам всем следует поторопиться исправить эту неприемлемую ситуацию.

После долгих споров Оливия согласилась перенести осмотр рудников на завтрашнее утро. Однако, весь остаток дня она провела в магазине, деревянном домике, под крышей которой располагалась кузня и шахтерский магазин, с Бобом Макмилланом и Уорвиками, и пришла к заключению, что не испытывает к Макмиллану ни симпатии, ни доверия.

С наступлением сумерек она, извинившись, покинула мужскую компанию и поспешно вернулась в «Белую Лошадь». Узнав, что муж снял жилье в магазине, она сняла комнату, радуясь возможности остаться одной в крошечной комнатушке, оклеенной веселенькими обоями в цветочек. Сейчас, когда она лежала в полутьме, закрыв глаза, прошедший день казался каким-то расплывчатым, и девушка попыталась унять дрожь. Суставы адски болели от езды верхом всю дорогу от Брайтуайта до Ганнерсайда, а остальную часть дня спина и плечи – да и все ее тело – были напряжены, как тетива лука.

Майлз ужасно зол на нее за то, что она здесь.

За то, что помогла ему.

Ну, а чего же она ожидала? Что он будет скакать от радости, потому что она и его брат вмешались в ту отвратительную историю и спасли его красивую голову? Неужели ей и графу Уорвику следовало просто стоять и смотреть, как разъяренные рудокопы убивают Майлза?

– Оливия.

Она открыла глаза и прислушалась к шороху ветра за окном. Сердце ее учащенно билось, звуки пьяного смеха из таверны докатились до нее громовым раскатом.

– Оливия, – снова послышался голос Майлза, потом стук в дверь.

Сколько она проспала?

Девушка соскользнула с кровати, и тихо ахнула, когда ее босые ноги коснулись холодного пола. Она поспешила к двери и приоткрыла ее, увидев за ней угрюмое лицо Уорвика.

– Извини, – сказал он и вошел в комнату. – Я тебя разбудил?

Оливия бросила взгляд на дверь.

– Закрой, – приказал он. Когда она заколебалась, он взглянул на нее с усмешкой в глазах. – Ну, ну, дорогая, ведь можем же мы побыть наедине.

Он показал пальцем на дверь, и она закрыла ее, прислонившись к ней спиной, и наблюдая за тем, как он медленно поворачивается.

Майлз сощурился. Оливия расстегнула верхние пуговки платья, прежде чем лечь в постель. Теперь оно распахнулось, обнажая полоску белого тела и розовый бутон татуировки на груди. По растрепанным, выбившимся из узла волосам и слегка припухшим глазам было очевидно, что она спала.

– Вы пьяны? – спросила Оливия несколько хрипловатым голосом. – Если да, сэр, то лучше сейчас же уходите. Я не имею ни малейшего желания общаться и спорить с пьяным.

– С чего ты взяла, что я пришел спорить?

Она подозрительно нахмурилась и облизала губы кончиком языка.

– Мой братец вежливо приказал мне составить ему компанию за выпивкой перед ужином – событие, как ты понимаешь. Подозреваю, что он намерен словесно высечь меня за то, что моя мать живет в Брайтуайте. Он, без сомнения, напомнит мне, что Брайтуайт принадлежит мне лишь на испытательный срок, а именно, если я не продемонстрирую платежеспособности к концу следующего года, собственность вернется к нему. И, таким образом, он имеет полное право требовать, чтобы Элисон Кембалл была удалена из дома. А как послушный сын и законопослушный гражданин я должен оставить свои мечты владеть Брайтуайтом и покинуть его, чтобы до конца дней жить счастливо с женщиной, которая вышвырнула меня вон, когда мне было восемь лет. Однако, будучи внимательным мужем, я сказал ему, что должен проконсультироваться с тобой перед нашим тет-а-тет. Кроме того, нам так много надо наверстать. Не так ли?

– Именно. – Она прочистила горло и сунула руку в карман платья, доставая очки. Пальцы девушки путались, разворачивая дужки, потом поднесли их к носу.

Майлз засмеялся и покачал головой. Он двинулся к ней, наблюдая, как глаза ее сделались больше, а затем еще больше за толстыми линзами.

– Сегодня ты не спрячешься за этой дрянью.

Не успела она опомниться, как он сорвал с нее очки и швырнул их на пол, потом придавил их каблуком, раздавливая стекла.

Ширли Джексон

Оливия ахнула.

– Идиот! Что ты делаешь?

Ведьма

– Вот что.

Вагон был такой пустой, что маленькому мальчику досталась целая скамья, а его мать сидела напротив, через проход, с сестренкой мальчика, совсем маленькой. В одной руке она сжимала кусочек тоста, а в другой погремушку. Она была надежно пристегнута к сидению, чтобы иметь возможность сидеть и смотреть по сторонам, и если она начинала съезжать, ремешок останавливал ее на полпути, не давая младенцу свалиться, пока мать ее снова не поправит. Мальчик смотрел в окно и кушал коржик, мать тихо читала и отвечала на вопросы ребенка, не поднимая глаз.

Взяв жену одной рукой за горло, он прислонил ее спиной к двери, наблюдая, как сине-зеленые глаза вспыхнули в равной степени страхом и вызовом, а рот приоткрылся. Она вцепилась в его запястье обеими руками. На мгновенье злость мужа на ее с Дэмиеном вмешательство в его жизнь и дела была забыта. Нежданная волна желания к этой несносной женщине захватила его.

— Мы на реке, — сказал мальчик. — Это река и мы на ней.

– Сэр, вам меня не напугать. И, – добавила она выразительно, – дома у меня есть еще одни очки.

— Отлично, — сказала его мать.

Его рот скривился в улыбке, он приблизил к ней лицо.

— Мы на мосту через реку, — сказал мальчик уже себе.

– О, я не собираюсь причинить тебе вред, моя милая. Стены слишком тонки. Могут быть свидетели. Нет, я пришел сюда за кое-чем, что потерял сегодня.

Немногочисленные другие пассажиры сидели в другом конце вагона, если кому-то из них случалось проходить между сиденьями, мальчик поворачивался и говорил: \"Привет\", тогда чужой человек тоже отвечал \"привет\", иногда спрашивая, нравится ли ему поездка, или говоря, какой он большой и славный. Реплики такого рода раздражали малыша, и он с недовольным видом отворачивался к окну.

— А вон корова, — тут же сообщал он или с вздохом: — А долго нам еще ехать?

Оливия медленно заморгала и, казалось, смутилась, потом занервничала, потом вздрогнула, когда он протиснул колено между ее бедер и прижал ее спиной к двери. Взгляд девушки остановился на его лице и, сделав резкий вдох, она в отчаянии попыталась перехватить его руку, скользнувшую вниз, чтобы поднять край платья.

— Теперь уже не так долго, — каждый раз отвечала ему мать.

– Ч-что ты делаешь? – возмутилась она сдавленным голосом.

Но вот малышка, тихо занятая своей погремушкой и корочкой хлеба, которую мать ей то и дело обновляла, завалилась набок и стукнулась головой. Она заплакала, и на минуту вокруг маминого сидения поднялись шум и суета. Мальчуган соскользнул со своего места и, перебежав проход, принялся ласкать ножки своей сестренки, упрашивая ее не реветь, пока крошка не рассмеялась и не вернулась к своей корочке, а мальчик, получив от мамы леденец, снова занял место у окна.

У нее ничего не было под платьем. Бедро было теплым, гладким и крепким.

— Я видел ведьму, — сообщил он матери минуту спустя. — Там была большая, старая, некрасивая, злая, старая-престарая ведьма снаружи.

— Отлично, — сказала мать.

— Большая, старая, уродливая ведьма и я сказал ей уходи и она ушла, — продолжал он тихо рассказывать самому себе. \"Она подошла и сказала \"Вот я тебя съем\", а я ей \"нет, не съешь\" и прогнал ее прочь, эту злую, старую, гадкую ведьму.

– Я же сказал тебе. Боюсь, я потерял кое-что сегодня или может в тот момент, когда согласился на условия твоего отца относительно приданого. Ты еще не догадалась, что я ищу, моя дорогая женушка? Гмм? Тогда позволь мне сказать тебе. Я ищу свои яйца. Ты кастрировала меня сегодня перед всеми этими людьми, вот я и подумал, может ты здесь их прячешь.

Он перестал говорить и посмотрел на входную дверь, когда та отворилась, и в вагон зашел человек. Это был пожилой мужчина с приятным лицом под шапкой седых волос; его синий костюм имел лишь слегка потрепанный вид, который вещи принимают за долгую поездку в поезде. Он держал в руке сигару и когда мальчик сказал: \"Привет\", мужчина помахал ему сигарой и ответил: \"Взаимно, сынок\". Он встал как раз рядом с местом, где сидел малыш и, облокотившись на спинку, посмотрел на ребенка, который вытягивал шею, чтобы заглянуть повыше. — Что ты там высматриваешь за окном? — спросил новый пассажир.

Ее глаза встретились с его глазами, губы приоткрылись. Она лишь охнула, когда его рука обхватила ее влажную, чувствительную плоть.

— Ведьмы, — проворно ответил мальчик. — Злые, старые, противные ведьмы.

— Понятно, сказал человек. — И много нашел?

Он ожидал борьбы, язвительных колкостей, слетающих с ее хлесткого языка или сурового выговора за столь грубое обращение с ней. Он хотел шокировать ее. Заставить ее почувствовать унижение, которое он испытал. Но она стояла, подобно лани, застывшей под дулом ружья, а тело ее становилось горячим и податливым под его прикосновением. Хотя, впрочем, чему он удивляется? В конце концов, такова ее репутация.

— Мой папа курит сигары, — сказал мальчик.

— Все мужчины курят сигары, — сказал человек. — Когда-нибудь ты тоже закуришь сигару.

Нахмурившись, он вспомнил те минуты, когда целовал ее, снова испытывая то тревожащее наслаждение, которое обнаружил во вкусе и прикосновении ее губ. Если он постоит здесь еще, вспоминая о ее мягких губах, открывающихся навстречу ему, словно лепестки розы, тянущиеся к солнцу, они пробудят в нем обезумевшее от страсти животное, и он позабудет причины своего гнева. Он совершит какую-нибудь глупость, например, швырнет ее на кровать и проникнет в ее тело... возьмет то, что по праву брачного закона принадлежит ему. Проклятье, она такая соблазнительная. Его пальцы нежно играли с ней до тех пор, пока лицо ее не вспыхнуло, а чувствительная плоть не стала влажной и горячей. Тишину прерывало лишь ее неровное дыхание. Глаза ее покрылись поволокой, сочные губы приоткрылись, а бедра шевельнулись – едва уловимое движение навстречу его руке.

— Я уже мужчина, — сказал мальчик.

Ей нравится это. О да. Он гадал, что же еще она любит, ждет ли от секса мягкой нежности или первобытной страсти, как нравится ему. Необузданной. Дикой. Взрывной.

— А сколько тебе лет? — спросил человек.

Если бы только он был сейчас немножко пьянее... то мог забыть, как она манипулировала, распоряжалась кастрировала его перед всем Ганнерсайдом. Но он слишком зол.

Услышав этот вечный вопрос, малыш с минуту смотрел на пассажира с подозрением, а потом выпалил:

— Двадцать шесть. Восемьсот и сорок восемьдесят.

Убрав руку, он дал краю платья упасть, затем отступил, ослепив ее улыбкой, которая пригвоздила ее к двери с той же силой, что и его тело минуту назад. Все тело ее заметно задрожало, лицо побледнело. Какой юной и уязвимой казалась она в этот момент. Будь она другой женщиной – девственницей, – он мог бы истолковать ее дрожь испугом его сексуальной агрессивности. Но наверняка это распутство заставило ее покраснеть от жаркой страсти. Несомненно, она думала об ином времени и месте, возможно, о другом мужчине. Однако, глаз она не отводила. Взгляд ее не дрогнул. Прошло несколько безмолвных мгновений. Наконец она взяла себя в руки и поглядела на него с прежним вызовом, словно говоря: «Ну что же ты? Давай, возьми меня, желай меня такую, какая я есть!». – Приятных тебе снов, милая, – сказал он и взялся за ручку двери.

— Четыре, — подняла голову от книги его мать и ласково улыбнулась своему малышу.

— Так ли это? — вежливо поинтересовался у ребенка мужчина. — Двадцать шесть.

Глава 12

После чего мотнул головой в другую сторону прохода: — Это твоя мама?.

Оливию разбудил низкий, равномерный звон церковных колоколов. Устало, ибо она мало спала, девушка встала с постели и выглянула в окно.

Мальчик вытянулся вперед, присмотрелся и подтвердил: — Да, это она.

Вдоль деревенских улиц и дальше, по холмам, тянулась процессия одетых в черное людей. Все шли с опущенными головами и выражением скорби на изможденных, покрасневших от ветра лицах. Они безмолвно продвигались группами к церкви. Дети были аккуратно одеты, а их родителя шли в меланхолическом беспорядке. Морщины печали, глубоко избороздили их суровые лица.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина.

Оливия торопливо спустилась по лестнице и заметила хозяина таверны, который натягивал черный сюртук поверх темно-серой рубашки и жилета.

Малыш снова посмотрел на него с подозрением.

– Любезный сэр, – обратилась она к нему, – зачем все эти люди идут к церкви?

— Мистер Джизус, — вымолвил он.

— Джонни, подсказала мама.

– Так сегодня ж похороны, мэм. Шахтеры хоронят бедняжек Билли и Айана. – Он покачал головой и застегнул сюртук. – Бедные, бедные парни, они были на глубине двести саженей, когда пласт земли отвалился с крыши и раздавил их, несчастных, в лепешку. Их товарищи вывозили тележку с рудой наверх, а когда вернулись, бедняжки Билли и Айан... – он вытер глаза, – они уже были мертвы. Шини Килпатрик, он был их дружком, поднялся наверх, так пять минут не мог слова вымолвить, а потом позвал капитана Макмиллана. Капитан помчался туда, да что он мог сделать. Они, бедолаги, были конечно мертвы, и капитану оставалось только сообщить их вдовам и матерям. Это был печальный день, но не печальнее, чем этот.

Она перехватила взгляд ребенка и сурово нахмурилась.

Оливия прошла за ним к дверям, стала на крыльце, наблюдая, как сотни мужчин, женщин и детей молча идут по улицам.

— А там сидит моя сестра, — сообщил мальчик мужчине. — Ей двенадцать с половиной.

– Но откуда они все? – тихо спросила она.

— Ты любишь свою сестру? — поинтересовался человек.

– Из соседних деревень, мэм. С соседних рудников. Когда один из них погибает, это тяжелый удар для всех них, потому как все они понимают, что в следующий раз может задавить их или их близких. – Наглухо застегнув сюртук, хозяин таверны вышел на улицу и через секунду был поглощен двигающимся потоком.

Мальчик уставился на него и тогда человек обошел скамью и уселся рядом с ним.

* * *

— Послушай, — продолжил он. — Давай я расскажу тебе о своей младшей сестренке?

Услышав это, мать, которая слегка встревожилась, когда мужчина близко придвинулся к ее ребенку, спокойно вернулась к чтению своей книги.

Оливия также присоединилась к процессии, двигавшейся от церкви к кладбищу. Похоронный звон, звучавший некоторое время, прекратился и священник встал перед огромным скоплением людей и произнес:

— Расскажи мне о твоей сестре, — сказал мальчик. — Она была ведьма?

– Земля к земле, пепел к пеплу. Пожалуйста, склоните головы в молитве.

— Возможно, — ответил мужчина.

Дрожа, Оливия отыскала глазами широкую спину мужа, который не склонил голову и не молился, а смотрел на скорбящих с непроницаемым лицом и стиснутыми в кулаки руками.

Малыш восторженно рассмеялся, а мужчина откинулся назад и пыхнул сигарой.

Когда церемония закончилась, Майлз направился через редеющую толпу к вдовам. Увидев его, они вновь залились слезами, прижимая к себе детей.

— Жила-была сестричка, — начал он. — В точности, как у тебя.

Со своего места у входа на кладбище Оливия наблюдала, как ее муж взял руки женщин в свои.

Малыш смотрел снизу вверх, кивая каждому слову.

Он говорил. Они плакали. Дети прятали свои озябшие личики в материнских юбках.

— Моя сестренка, — продолжал рассказчик. — Была такая красивая и симпатичная, что я любил ее больше всего на свете. Так тебе рассказать, что я сделал?

– Он заверяет вдов, что ни они, ни их дети не будут голодать, – послышался мягкий голос позади Оливии. -Обычно к нему присоединяется капитан, но сегодня Макмиллан торопится на обед.

Малыш кивнул с еще большим энтузиазмом, а его мать снова оторвалась от книги и прислушалась с улыбкой.

Женщина подошла и встала рядом с Оливией. Оливия взглянула на поразительно красивую брюнетку.

— Я купил ей лошадь-качалку и куклу и миллион леденцов, — говорил мужчина. — А потом я взял ее, обнял за шею и щипал ее, щипал, покамест не защипал до смерти.

– Разумеется, их главной заботой будет, как прокормить детей, – продолжила она. – Прежде, если не было сыновей, которые могли бы занять отцовское место на руднике, это делали женщины. А три года назад Макмиллан разрешил детям, не старше этих, работать на отцовских местах в шахте. Ваш муж незамедлительно положил конец этому. Это, конечно же, противозаконно, чтоб дети работали, но Макмиллан всегда говорил, что нет ничего страшного, пока закон об этом не знает. Уорвик, разумеется, даст указание этим женщинам держать его щедрость в тайне. – Женщина слегка понизила голос. -Мужчины иногда умирают не только от несчастных случаев. Некоторые, доведенные до отчаяния непосильным трудом, просто прыгают в глубокие шурфы.

Мальчик разинул рот, и мать резко повернулась, улыбка быстро таяла на ее лице. Она, было, раскрыла рот, но ничего не сказав, снова сжала челюсти.

– Самоубийство? – Оливия нахмурилась.

А мужчина тем временем продолжал:

– Если мужчины узнают, что после их смерти Уорвик позаботится об их семьях, боюсь, случаи самоубийства участятся. Эти шахтеры работают в поте лица, чтобы прокормить свои семьи. Посмотрите на их лица, миссис Уорвик. После многих лет безбожного ковыряния в брюхе этих гор, разве смерть не покажется долгожданной передышкой? Затем, разумеется, случаются несчастья исключительно по небрежности. Мужчины пьют и дерутся. Нельзя ожидать, чтобы владельцы рудников платили за человеческую глупость.

— А потом, я взял и отрезал ей голову и взял ее голову.

Оливия покачала головой и плотнее укуталась в пальто.

— Ты разрезал ее на куски? — спросил малыш, не дыша.

– Но они все так злы на моего мужа.

— Я отрезал ей голову и руки и ноги и волосы и нос, — уточнил мужчина. — И я ударил ее палкой и убил ее.

Александр Степанович Грин

– Не все. Но здесь так много горя и разочарования, а это, как известно, порождает злобу. Вот что я скажу, миссис Уорвик. Есть такие, которые подогревают недовольство среди людей для собственных целей.

— Минуточку, обождите, — вмешалась было мать, но тут ее младенец опрокинулся набок, и пока она усаживала его в прежнее положение, незнакомец беспрепятственно продолжал свой рассказ.

– Вы имеете в виду Либински?

— Тогда я взял ее голову, повыдергал все волосы и…

– Других, поближе к Майлзу, и дела идут все хуже.

— Твоей сестренке? — с азартом уточнил малыш.

Происшествие в улице Пса

– Вы говорите загадками, мадам. Вы говорили об этом моему мужу?

— Моей сестренке, — твердо повторил мужчина. — И положил я ее голову в клетку с медведем и тот медведь ее полностью слопал.

– Очень скоро вы поймете, миссис Уорвик, что несмотря на внешнюю циничность Майлза, он может упрямо, и часто глупо, держаться за доверие мужчине... или женщине... пока не будет поздно. Поэтому, когда близкий человек, или любимая, или деловой партнер предает его, это делает их предательство еще горше.

Похож на меня, и одного роста, а кажется выше на полголовы — мерзавец Из старинной комедии Случилось, что Александр Гольц вышел из балагана и пришел к месту свидания ровно на полчаса раньше назначенного. В ожидании предмета своей любви он провожал глазами каждую юбку, семенившую поперек улицы, и нетерпеливо колотил тросточкой о деревянную тумбу. Ждал он тоскливо и страстно, с темной уверенностью в конце. А иногда, улыбаясь прошлому, думал, что, может быть, все обойдется как нельзя лучше.