Винни приостановился.

Юра берег ручку. Берег, как каждый человек бережет память о матери. И вот она исчезла.

— Эй, Большие Уши. Тебе никто не приказывал останавливаться, — с обманчивой мягкостью произнес Джи Ди.

Кора с ничего не выражавшим лицом продолжала рыдать и напевать.

Винни стукнул ломиком по стене.

Понятно, что Юра места себе не находил. За один день побледнел и осунулся, и тогда его друг Вася Романов сказал ребятам: «Костьми лягу, а вора найду».

— Франк, может быть, ты не принимаешь нас всерьез? — осведомился Тод.

И Вася начал действовать.

— Можете не сомневаться, серьезней некуда.

— Тогда поговори с нами, — сказал Мэк. — Убеди нас, что ты не коп.

В классе знали, что он мечтает стать следователем. И именно потому, что он мечтал стать следователем, я узнал эту историю.

— Да, — присоединился к нему Тод. — Убеди нас, что тебя можно не расстреливать.

Будущий следователь успел перечитать, кажется, все детективные романы – от Семенова до Сименона. Все приключенческие фильмы он смотрел раза по три, никак не меньше.

Глава 36

И, несомненно, Вася Романов имел свое твердое представление, как ловят опасных преступников. Думаю, что у него был свой «дедуктивный» метод.

Медленным осторожным движением Бэленджер поставил пепельницу на пол. Ему совершенно не хотелось рассказывать бандитам то, что они хотели узнать, но он не видел никакого выбора. Возможно, таким образом все же удастся установить с ними контакт.

Доктором Ватсоном стали сразу три его товарища, в которых он был уверен как в себе.

— Я раньше служил в армии.

Все вместе они разработали план операции, получившей кодовое название «Хамелеон».

— И откуда же ты знаешь профессора? — спросил Тод.

Не берусь описывать в деталях эту операцию, скажу только, что задумали и выполнили ее вполне успешно. Вор был пойман в тот самый момент, когда в раздевалке вытаскивал из чужой куртки кошелек с деньгами.

— Я учился у него.

Вором оказался Генка Козловский.

— Какое отношение профессор может иметь к армии?

– Взять с поличным! – приказал Вася. Кошелек отобрали и повели Генку за школу.

— Я был в Ираке.

– Бить будете? Да? Бить будете? – повторял, всхлипывая, Генка.

— И все равно не вижу связи.

– Нет, шоколадом накормим. Ребята зашли за угол и остановились.

— Девяносто первый год. Первая война в Заливе. «Буря в пустыне». Я был рейнджером.

Капало с крыш. Ярко светило солнце. Один из участников операции, поплевав на ладони, широко размахнулся.

— Здорово, вояка! — воскликнул Джи Ди.

– Постой! – остановил Вася. – Не марай рук. Вот что, – повернулся он к оторопевшему, съежившемуся от страха Генке. – Завтра пойдешь к директору и скажешь, что ты – вор. А потом в классе то же самое повторишь всем нашим. Понял?

— А когда я вернулся домой, в Буффало, то заболел. Постоянные боли. Лихорадка.

– Понял…

— Эй, я не спрашивал о твоей истории болезни. Я хочу знать...

– А если не скажешь, скажем мы.

Винни пробил в стене еще одну дыру.

– Я скажу, – залепетал Генка. – Я скажу… Но только не завтра. Через две недели скажу.

– Это еще почему? – удивился Вася.

— В армейском госпитале в Буффало мне твердили, что у меня грипп с осложнениями. Со временем я узнал, что многие другие ветераны болели той же самой болезнью, и в конце концов газеты и телевидение заговорили о синдроме «войны в Заливе». Военное начальство заявило, что, наверно, Саддам Хусейн использовал против нас какое-то химическое или биологическое оружие.

– Я завтра не могу. Честное слово, не могу.

— Если ты не ответишь на вопрос...

Генка говорил и видел, что ребята не верят ему. И тогда он решился на то, на что ему труднее всего было решиться: он сказал правду. А правда была горькой.

— Или, может быть, нас покусали песчаные блохи. В пустыне полным-полно насекомых.

– Отца в больницу положат – вот тогда и скажу. А сейчас, если узнает, что из школы исключают, помрет…

— Я просил тебя доказать, что ты не полицейский, а ты выкладываешь мне всю историю своей жизни.

Ребята переглянулись. Они не знали, что Генкин отец тяжело болен.

— Но чем больше я читал об этом, тем больше подозревал, что заболел из-за обедненного урана, который использовался в наших артиллерийских снарядах. Благодаря урану металл делается прочнее, и снаряды лучше пробивают броню вражеских танков.

– Ну ладно, – согласился Вася. – Давай через две недели.

— Уран? — нахмурился Винни.

Они побрели прочь, а Генка остался. Когда Вася оглянулся, то увидел, что Генка так и стоит на прежнем месте, низко опустив голову, и он вернулся.

— Эй, Большие Уши, — сказал Тод. — Поменьше слушай, о чем идет базар, и чуток побольше долби по стене. Ты стоишь слишком близко к свечке. Отодвинь ее, пока не подпалил себе задницу.

– А что с отцом–то сейчас? Почему в больницу?

— Военные клялись, что обедненный уран безопасен. — Бэленджер скептически покачал головой. — Но я слышал, что счетчик Гейгера рядом с ним начинает щелкать. Во время «Бури в пустыне» наши использовали чертову прорву таких снарядов.

– Водка… – заплакал Генка. – Пил здорово. И лопнуло у него что–то в сердце. Пил ужасно как…

И ветер очень часто нес дым и пыль в нашу сторону. Потребовался не один год, чтобы я снова начал чувствовать себя нормально. Но моя военная карьера на этом закончилась.

– Ладно, давай через две недели.

— И тогда ты стал копом?

Вася махнул рукой и пошел было, но снова остановился и спросил:

– А что ж ты раньше про отца–то молчал?

— Я повторяю вам, что я не коп. Я сменил много работ. По большей части водил грузовики. А потом началась вторая иракская война. — Бэленджер ненадолго умолк. Он подходил к моменту, наполнившему последние годы его жизни кошмарными сновидениями. Чувствуя, как на теле выступает пот, он спросил себя, удастся ли ему рассказать об этом вслух. Придется, выбора все равно нет. Должен! — приказал он себе. — Наши вооруженные силы достигли небывалой величины. Корпорации, подрядившиеся на восстановление Ирака, нанимали гражданских для охраны своих караванов. По большей части, среди бывших бойцов спецвойск. Потребность в охранниках была настолько велика, что они вербовали даже таких парней, как я, уже давно ушедших со службы. Зато платили невероятно. Сто двадцать пять тысяч долларов в год — за то, чтобы мы не позволяли иракцам захватывать их грузовики.

– Стыдно, – признался Генка. – Стыдно было говорить. Ведь не от болезни, от водки…

— Сто двадцать пять тысяч? — На Тода эта цифра произвела большее впечатление, чем весь предшествовавший рассказ.

И тогда операция «Хамелеон» получила неожиданное продолжение. Вечером ребята встретились и пошли к Генкиному дому. Постучали в дверь, вызвали товарища.

— Так продолжалось год. Потом условия стали хуже, нападения на караваны участились, и платить стали еще больше: двадцать тысяч в месяц.

– Ты с ворованными вещами что делал? – спросил Вася.

— Вот дерьма-то куча. Да ты богатенький.

– С какими вещами? Вещей я не брал, – удивился Генка. – Что хотите делайте, не брал. Только деньги. Я их матери подкладывал. Помочь решил.

– А вещей, значит, не брал? И авторучку Юркину, может, тоже не брал?

— Не слишком. Компании платили помесячно, потому что парней, готовых представлять собой мишени, становилось все меньше. Остались только те, кого ничего не держало дома. Мало шансов на хорошую работу. Нет близких. Такие, как я. Я хочу сказать, что там творилось настоящее безумие. На протяжении всей поездки — снайперы по бокам, фугасы и налеты. Мало кто из парней задерживался надолго. Многие погибали, а те, кто выживал, решали, что черт с ними, с деньгами, и со всем этим, и уходили. Что касается меня... — Бэленджер снова ненадолго смолк, прислушиваясь к тому, как Винни стучит по стене ломиком. — Мне удалось получить только одну зарплату.

— Только одну? Во дела-то! И что же с тобой случилось?

– Не брал.

«Наконец-то я их зацепил», — подумал Бэленджер.

– Врешь! Ты один вор, больше некому…

— Я был в охране каравана. На нас напали. Меня контузило взрывом, я потерял сознание. — Теперь он рассказывал торопливо, не желая вспоминать боль, грохот стрельбы, крики нападавших и защищавшихся. — А когда очнулся, оказалось, что я сижу, привязанный к стулу, в какой-то жутко вонючей комнате. Не сразу сообразил, что воняет мешок, надетый мне на голову.

– Проклят буду, не брал. Я же знаю, что это за авторучка! Это ему от матери.

Тод, Мэк и Джи Ди смотрели на него во все глаза.

— И?.. — проронил наконец Джи Ди.

На другое утро Вася объявил в классе, что завтра в школу придет настоящий работник уголовного розыска, его сосед. И будто бы этот сосед раскрывает любые преступления, даже самые запутанные. Уж кто–кто, а он найдет ту авторучку, поскольку обещал Васе и даже дал честное слово.

— Иракский террорист сказал, что хочет отрезать мне голову.

В большую перемену ребята не отходили от Васи. Он рассказывал все новые и новые случаи из практики своего соседа. Будь здесь сам сосед, он наверняка чрезвычайно удивился бы своим успехам.

Глава 37

Юра Троицкий особенно волновался и, хоть до начала урока оставалось еще минут пять, побрел в класс, открыл дверь и вдруг заметил, как от его парты метнулся Борис Лебедев.

Винни перестал стучать и тоже уставился на него.

Юра подошел к своей парте. Рядом с его портфелем лежала авторучка с золотым пером.

В наступившей тишине Кора опустилась на пол и села, поджав к груди колени и обхватив их руками. Ее глаза не выражали ровным счетом ничего.

Так вот кто украл ручку. Зачем же он это сделал, Борис Лебедев? И почему теперь решил подкинуть ручку? Испугался или совесть в нем заговорила?

— Отрезать голову? — нахмурился Тод.

…Мне хочется верить, что в Борисе заговорила совесть. Хочется верить, что он понял: воровство – не просто преступление, а величайшая подлость, потому что вор всегда приносит горе.

— Так они мне сказали, после того, как я много часов просидел привязанным к стулу, с мешком на голове. У меня все болело от ушибов и ран. Пузырь был переполнен. Я терпел, сколько мог, но потом все же надул в штаны. И я еще долго сидел сначала в собственной моче, а потом и в дерьме.

Мы наказываем воров строго. Но, наказывая, пытаемся внимательно заглянуть вглубь: понять человека, разобраться, почему он стал вором, и выяснить, что есть в нем, в его душе, в его характере хорошего, на чем можно строить его будущую судьбу. Наказать человека укравшего несложно. Куда труднее, чтобы он не украл вторично.

На него нахлынули воспоминания. Он боялся, что его вырвет. Ему показалось, что с каждой минутой он говорит все быстрее и быстрее.

Я уже говорил, что людям всегда хочется побыстрее, или, как говорим мы, оперативно, устранить зло. Но, действуя решительно и быстро, надо одновременно поступать умно и тактично. В борьбе со злом нельзя забывать, что человек, может быть, именно сейчас живет особенно плохо и больше всего на свете ему нужна помощь. Помощь, о которой он не всегда решается и даже стесняется попросить. И очень важно, чтобы у людей, совершивших дурное, заговорила совесть. Важно разбудить именно ее, совесть, а не страх. Особенно об этом нужно помнить, когда речь идет о подростках.

— Отрезать голову. Но сначала они должны были похвастаться тем, что им удалось меня поймать. Они приволокли видеокамеру. А для того, чтобы подтвердить, что я действительно американец, им, конечно, пришлось снять с меня мешок. Когда я проморгался, то увидел, что нахожусь в полуразрушенной комнате бетонного строения, а рядом со мной полдюжины парней, одетых в капюшоны с отверстиями для глаз и рта. Парень, который пугал меня, — он единственный говорил по-английски, — не вынимал руку из-под полы своего балахона. Он что-то там держал, и не так уж трудно было догадаться, что это меч. Видеокамера стояла прямо передо мной на треноге. На обращенной ко мне панели была красная лампочка, которая все время мигала, и этот парень приказал мне назвать мое имя и сказать, как называется фирма, на которую я работал. Он велел сказать, что все американцы должны уйти из Ирака, а не то с ними будет то же самое, что и со мной.

Память детства мы проносим через всю жизнь. Хорошее помним, не забываем и плохое. Помним друзей и врагов, улыбки, подножки, первые удивления, предательство…

Бэленджер понимал, что говорит слишком быстро, но не мог ничего поделать с собой и продолжал говорить — все более короткими и отрывистыми фразами.

Острота детского видения так сильна, что незначительная беда воспринимается как трагедия. Небольшой успех вызывает ликование, а несправедливость – потрясение…

С годами человек делается менее уязвимым. Но память детских лет не тускнеет. Есть вещи, которые не забываются даже тогда, когда мальчишки становятся взрослыми.

— Не знаю, сколько времени я был в отключке после взрыва. Когда в последний раз ел и пил. Назвать имя, звание и личный номер. Так нас учили в рейнджерах. Я, конечно, не собирался говорить, что американцы должны уйти из этой долбаной страны. Но нужно было попытаться выиграть время. Нужно было назвать имя. Когда я попробовал заговорить, то раздалось лишь какое-то карканье. Они поняли, что придется дать мне воды, иначе я не смогу ничего сказать. Кто-то пихнул мне бутылку в рот. Я глотал. Чувствовал, как вода капала с подбородка. Я пил, пил и никак не мог напиться. Потом бутылку отдернули. Тот парень опять приказал назвать мое имя в камеру. Я попробовал. Опять не смог. Они дали мне еще воды, я в третий раз попробовал заговорить, опять не смог. Парень, который говорил по-английски, вынул меч. Секунды бегут... Тик-тик-тик. Ни прошлого. Ни будущего. Только сейчас. Только этот меч. Я поклялся себе, что сделаю все, чтобы это «сейчас» тянулось как можно дольше. А парень замахнулся мечом.

СЛЕД

Бэленджер рассказывал свою историю точно так, как делал это всегда, теми же словами, теми же отрывочными фразами, выстроенными в том же порядке. Именно в таком виде психиатры слушали этот рассказ, повторявшийся, наверно, в сотый раз.

Я шагал по старому московскому переулку. Здесь, рядом с Самотечной площадью, прошло мое детство. Я жил тогда в кирпичном пятиэтажном доме, построенном еще в прошлом веке домовладельцем Долгополовым. В переулке росли липы, возле дома были врыты скамейки, на которых по вечерам наши родители обсуждали свои заботы.

— Не знаю как, но я сумел произнести имя. Он опустил меч и велел сказать, на кого я работал. Это было все равно что назвать звание и номер. Никакого вреда от этого быть не могло. Я назвал в камеру компанию, которая меня наняла: «Блэкуотер». «Сейчас». Я продолжал пытаться растянуть это «сейчас» как можно дольше. Потом он приказал мне молить о пощаде. Я подумал: а что будет плохого, если я это сделаю? Я знал, что толку от этого не будет, но по крайней мере это помогло бы мне выиграть несколько лишних минут. Но я так и не смог этого сделать.

Я подошел к нашему дому и опустился на скамейку под липами. Задумавшись, не заметил, как рядом со мной сел еще кто–то. Я обернулся и узнал Леньку Самойлова, моего школьного товарища, неизменного вратаря нашей ребячьей дворовой команды. Теперь он не Ленька, а Леонид Кузьмич, отличный детский врач.

Он говорил все быстрее и быстрее.

Не успели мы перекинуться несколькими словами, как из подъезда вышел высокий мужчина в черном берете с чемоданчиком – еще один наш старинный знакомый, Виктор Давыдов. В детстве Витька был первым заводилой в нашем Самотечном переулке. Ныне он превосходный автослесарь.

Витька улыбнулся мне, поднял руку и… почему–то прошел мимо.

— От страха я совсем лишился голоса. Я рыдал, и они дали мне еще воды, но я так и не мог выдавить из себя ни слова, и тогда парень снова замахнулся мечом, и я решил, что теперь уже все, но тут стены содрогнулись. Помещение заполнилось пылью. Посыпались бетонные блоки. У меня заложило уши. Парни в капюшонах принялись орать друг на друга. Дверь распахнулась. Меня ослепил солнечный свет. Снаружи раздался еще один взрыв. Иракцы стали хватать винтовки. Двое швырнули меня в другую комнату, совсем маленькую, на земляной пол. Дверь они заперли. Я слышал, как мои мучители бежали прочь. Услышал еще взрыв. Стрельбу. Они так и бросили меня привязанным к стулу. Когда я упал, стул сломался. Я кое-как отполз от обломков. Весь перепачкался в моче и дерьме. Руки у меня так и остались связанными за спиной. Но я мог двигаться, и как только я освободился от обломков стула, то постарался просунуть задницу и ноги между связанными руками. Я вывихнул правое плечо, но руки у меня оказались впереди. Вот так. — Бэленджер выставил вперед руки. В лучах фонарей и дрожащем свете свечей скотч, связывавший его запястья, ярко блестел.

Меня поразило: что ж не остановился друг Витька? Даже не поздоровался как следует. «Неужели, – догадался я, – их детская размолвка затянулась на долгие годы?»

— Ну, и?.. — поторопил его Джи Ди.

Неужели и сейчас, когда мы все стали взрослыми, они не могут забыть того, что произошло между ними когда–то давно? Лет тридцать пять назад, никак не меньше…

Бэленджер спохватился и продолжил рассказ:

Наша 188–я средняя школа Коминтерновского района возвышалась своими четырьмя этажами среди приземистых старорежимных купеческих домов в соседнем переулке. За школьным забором шумел листвой Екатерининский парк. В те годы этот парк казался нам огромным. Парк был местом сборища хулиганов с Самотеки.

— Стрельба и взрывы становились все сильнее. В комнате было окно, закрытое деревянными ставнями. Я подергал, но они оказались запертыми снаружи. Тогда я схватил сиденье стула и принялся дубасить по ставням. Не могу даже сказать, как долго это продолжалось и сколько я потратил сил. В конце концов мне удалось разбить один ставень и пролезть в окошко. Я упал на вывихнутое плечо, но знал, что нельзя позволить себе потерять сознание от боли.

В его укромных уголках, в прохладной тени старых дубов и кленов, а то и просто на пригорке у забора, резались по вечерам в «двадцать одно» карманники. Удачу и неудачу запивали водкой. Закуска, как правило, бычки в томате, лук и редиска.

Я должен был убраться оттуда. Нельзя было торчать там. Какие-то люди разбегались в панике. Следующий взрыв свалил меня с ног. Он прогремел чертовски близко ко мне. На сей раз я вырубился, а когда пришел в себя, то понял, что взрыв произошел в том самом здании, где меня держали. Мина из миномета угодила прямиком туда и разнесла домишко вдребезги.

Когда выпивки не хватало, в «деревяшку» обычно посылали мальчишек, которые стояли кружком в отдалении, наблюдая за игрой, мальчишкам нравились такие «важные» поручения. Даже когда им попадало за нерасторопность, не обижались и не уходили. Пьяная удаль, самодельные финки в карманах и за голенищами хромовых сапог, вытатуированные сердца, пронзенные стрелами, и адмиральские якоря, опутанные змеями, вызывали почтительный трепет в ребячьих душах. Таинственность неизвестной жизни, рассказы «королей» Самотеки волновали до сердцебиения.

— И?!. — спросил Тод.

Бывал в Екатерининском парке и Витька Давыдов. После уроков он часто приходил туда, карманники знали его, и он считал себя приобщенным к их среде: уже играл в карты и чаще других бегал за водкой. Воры помоложе стали учить Витьку добывать деньги в чужих карманах. И он делал все, чтобы угодить им. Все чаще пропускал уроки, а потом совсем бросил школу, ушел из 8–го класса.

— Меня нашел патруль американских рейнджеров. Компания, на которую я работал — «Блэкуотер», — позаботилась о лечении. Я пробыл в Ираке всего две недели. Они заплатили мне за полный месяц. Оплатили мне билет на самолет до дому. У меня был приобретенный ими страховой полис. Пятьдесят тысяч, если я погибну. Двадцать пять тысяч в случае ранения. Двадцать пять тысяч. На эти деньги я и жил. Психиатр из госпиталя для ветеранов, куда меня направили, сказал, что у меня посттравматическое нервное расстройство. Ничего серьезного. Стресс. Нервишки разыгрались. Весь мир — это кошмарный сон наяву. Есть множество причин для стресса, особенно если ты стараешься не думать о прячущем рожу под капюшоном парне, который пытается отрезать тебе голову.

Внешне Витька оставался обыкновенным мальчишкой, с челкой, нависшей на смуглый лоб, и даже папироска «Казбек» в его по–детски пухлых губах не придавала ему взрослости…

Бэленджер заметил, что в последней фразе сказал «ты» вместо \"я\". Психиатр называл это диссоциацией. Его голос начал срываться. Сердцебиение сделалось таким частым, что от поднявшегося давления вены на шее надулись.

Только глаза изменились: стали угрюмыми, недобрыми, настороженными. Витька беспричинно злился на ребят бывшего своего класса, к концу уроков приходил на школьный двор, грубил учителям, дрался со своими прежними одноклассниками. Особенно он почему–то невзлюбил Леньку Самойлова, бил его чаще других, в присутствии девчонок, что было особенно обидно. Ленька сдачи не давал – боялся. И этот страх был еще хуже, чем побои. Не боль, а беспомощность, бессилие угнетали Леньку Самойлова.

— Теперь вы видите, что я не коп?

— Ты так думаешь? А как же ты закорешился с профессором?

Как–то весной Витька подкараулил Леньку в переулке у керосиновой лавки, где кроме керосина продавали примусы, свечки и стекла для ламп. Настроен Витька был как будто бы мирно.

— Я же сказал вам, что учился у него. — Одежда Бэленджера насквозь промокла от пота. — Когда постоянно живешь в кошмаре наяву, то как прикажете уходить от мира? Ирак. Он повсюду. Как же укрыться от гребаного Ирака? Только в прошлое. Мне хотелось только одного — укрыться в прошлое. Мой психиатр решил, что мне будет полезно читать старые романы, книги, которые заставили бы меня почувствовать, что я попал в прошлое. Я пробовал читать Диккенса, Толстого, Александра Дюма. Но глава из «Графа Монте-Кристо», где герой прячется в мешок и его сбрасывают с обрыва в океан, показалась мне слишком правдоподобной. Тогда я перешел к книгам по истории. Биографии Бенджамина Франклина и Водсворта. Как был основан дом Ротшильдов. Мне на фиг не были нужны ни Франклин, ни Водсворт, ни дом Ротшильдов, но все это было безопасно, ничем мне не угрожало. Все, что было до двадцатого века. Толстенные книги, от чтения которых можно было заработать грыжу. Чем толще, тем лучше. Чем больше подробностей, тем лучше. Сноски... Как я люблю сноски! Из современных романов я читал только Джека Финнея и Ричарда Мейтсона. «Снова и снова» и «Время возврата бюллетеней». О людях, которым чертовски хотелось выбраться из своего настоящего. Им удалось так на этом сосредоточиться, что они смогли перенестись в прошлое. Мне бы их заботы. Я пошел в университет Буффало, прикинулся студентом и прослушал множество лекций по истории. Когда профессор понял, что я не числюсь в университете, он пригласил меня к себе в кабинет, и мы долго беседовали. Я рассказал ему о себе, и он позволил мне ходить на его лекции. Потом мы с ним много разговаривали, и месяц назад, когда его уволили, он спросил, соглашусь ли я ему помочь. Он сказал, что у нас будет столько денег, что беспокоиться о «сегодня» больше не придется.

– Вот что! Предлагаю мировую. Ну как?

По зданию прокатился негромкий рокот.

Ленька молчал. Предложение Витьки было неожиданным.

— Значит, с мешком на голове? — вопросительно произнес Тод.

– Я собрался жить лучше. Но есть неувязка: финансов не хватает. С завтрашнего дня выходит постановление: будешь давать мне по трешке…

Бэленджер кивнул.

Ленька кивнул. Кивнул, не подумав, что скажет он Витьке завтра. Кивнул, лишь бы сейчас, сию минуту, как можно скорее уйти. Уйти и не видеть своего врага. А дома Леньке стало жутко. Где взять столько денег? «Не буду давать – начнет бить по–настоящему, – думал он. – Хорошо, одну трешку, ну три трешки еще можно. Но сколько их потребуется?»

— В темноте, — добавил Мэк.

Придя домой, Ленька заглянул в копилку – глиняную кошку с золочеными ушками. Она стояла рядом с глобусом на книжном шкафу. С зимы в копилку откладывались деньги на велосипед.

— Да.

Витька был точен. За деньгами он приходил аккуратно, ждал Леньку у школьных ворот. Больше не дрался. Только криво усмехался, пряча в карман очередную трешку. Но пришел день, когда трешки у Леньки не оказалось. Небогатые его запасы иссякли. Глиняная кошка была пуста.

— И ты заставил себя пройти по туннелям в этот отель, а потом еще и долезть аж досюда через темноту, — протянул Джи Ди. — Тебе небось то и дело приходилось вспоминать о той иракской заварухе.

– Бери где хочешь, мое дело маленькое, – сказал Витька. – Уговор…

— Несколько раз, — мертвым голосом ответил Бэленджер.

– Неоткуда больше мне брать, – попытался отделаться от него Ленька. – Может, потом буду. А сейчас нет.

Рокот прозвучал снова.

– Потом суп с котом. Бери где хочешь. Не принесешь – пеняй на себя.

— Ты крутой.

Где было школьнику Леньке взять деньги?

— Мне так не кажется.

В нашем девятом «А» время от времени собирали мелочь: на экскурсию в Третьяковку, на подарок товарищу, учительницам ко дню 8 Марта. В последний раз мы собрали деньги для поездки на белом катере по Москве–реке от Котельнической набережной до Серебряного бора. Хранились эти деньги у Ленькиного соседа по парте, нашего культорга, очкастого Стасика Худякова.

— Крутой, крутой, не скромничай. Ты спас там, внизу, Большие Уши. А потом еще и профессора.

На уроке физики, когда Стасик у доски доказывал закон Бойля–Мариотта, Ленька дрожащими, вдруг ставшими чужими руками вытащил деньги из портфеля товарища. Вытащил и переложил к себе в карман. Но в своем кармане держать деньги было опасно. Это он понял сразу. Улучив момент, когда класс дружно смеялся над какой–то шуткой нашего физика, Ленька сунул деньги под ножку парты.

«Но, да простит меня бог, я не смог спасти Рика», — мысленно добавил Бэленджер.

Зазвенел звонок. Урок кончился. В классе открыли окна. Но не успели ребята выйти на перемену, как раздался крик Стасика:

— Да, прям герой, — сказал Тод.

– Деньги украли! Все кинулись к нему.

Снова рокот. Теперь немного громче.

– Не может этого быть! Ты посмотри как следует, растеряха…

— Но если ты снова попробуешь геройствовать... — Тод поднял пистолет, направил его на Бэленджера и выстрелил.

– Украли… – беспомощно, чуть не плача, повторял Стасик. – Украли, честное слово!

– Никто не выйдет из класса, пока не найдутся деньги! – решил наш староста.

Глава 38

И деньги нашлись.

Никто и предположить не мог, что взял их Ленька. Подозревать стали совсем другого мальчишку. Вечером того же дня Ленька сказал Витьке:

Пуля пролетела рядом с головой Бэленджера. Он почувствовал порыв ветерка, поднятый ею, и услышал, как вошла она в стену у него за спиной.

– Понимаешь, не удалось. Не вышло. Ты, пожалуйста, подожди до завтра.

— Господи! — воскликнул Винни.

– Подожду. Но завтра дашь мне полсотни. Долг с процентами возвращать надо.

— Я не собирался попадать в него, — с довольным видом заявил Тод.

– Я постараюсь. Но больше ты от меня никогда не потребуешь денег? – спросил, чуть не плача, Ленька.

— Мои уши! — Мэк стиснул голову руками. — Помилуй бог, почему ты меня не предупредил? У меня в башке звенит, как в мастерской жестянщика!

– Не потребую! – пообещал Витька, повернулся и пошел вниз по нашему горбатому переулку.

У Бэленджера тоже звенело в ушах, но не настолько сильно, чтобы он не услышал новый раскат приглушенного грохота.

И вот настало завтра.

— Не пытайся строить из себя героя, — повторил Тод. — Иначе это «сейчас», о котором ты столько говорил, долго не протянется.

Встретились условном месте. Ленька принес деньги. Ровно пятьдесят рублей.

— Единственное, чего я хочу, — это выбраться отсюда.

– Квиты! – сказал Витька удивленно. – А ты молодец. Слово держишь. Уважаю.

— Посмотрим, как пойдут дела. А пока что толку от тебя немного. Где тайник?

Ленька вернулся домой. У раскрытого буфета стояла мама.

— А что это за шум? — вмешался Мэк.

— Сам говорил, что у тебя звенит в ушах.

– Ты брал отсюда деньги? – спросила она.

— Нет, — сказал Джи Ди. — Я тоже слышал какой-то грохот.

– Нет… Не брал, – ответил он.

— Это гром, — сказал Бэленджер.

И мама заплакала. Ленька понимал, ох как он хорошо понимал, что мама плачет совсем не потому, что ей жаль этих пятидесяти рублей. Она плакала оттого, что он, Ленька, сказал ей неправду. Первый раз в жизни…

Все уставились на потолок.

Этих слез Леонид Кузьмич Самойлов не может забыть и не забудет, наверное, до конца своих дней.

— Гром? — Винни покачал головой. — Никаких гроз не обещали. Только дожди перед рассветом. Профессор сказал... — Винни вдруг осекся. — Профессор?

А Витька сдержал слово. Он уже не требовал денег и даже сторонился Леньки.

Молчание.

…Прошло много лет. Мы стали взрослыми. И кажется, забылось многое, но вот рядом со мной на скамейке в нашем переулке сидит Леонид Самойлов, а из подъезда выходит Виктор Давыдов, и они не здороваются.

— Профессор?! — Винни шагнул к дивану.

— Железка! — предупредил Тод, снова поднимая пистолет. — Положи-ка ее, прежде чем подходить к нам!

В тот вечер я понял, что Виктор с годами все острее чувствовал свою вину перед Леонидом, ощущал всю несправедливость того, что произошло когда–то. Ну, а Леонид, добрый и чуткий человек, так и не сумел простить ему своего унижения. А может, не ему, а самому себе он не простил? Такое не забывается. И не всегда правы те, кто полагает, что детские конфликты сглаживаются со временем.

Винни бросил фомку и быстрыми шагами пересек комнату. Он прошел рядом с Корой, которая все так же, пребывая в ступоре, продолжала чуть слышно напевать себе под нос. Профессор по-прежнему полулежал на диване, запрокинув голову и закрыв глаза.

ОБОРОТНАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ

Винни легонько толкнул его.

В начале января, в холодный и ветреный день, мы готовились задержать группу квартирных воров.

— Вы же говорили нам, что, по прогнозу, должен быть только короткий ливень перед самым рассветом.

Они должны были появиться ровно в двенадцать часов у Центрального телеграфа на улице Горького. Приметы их мы знали хорошо и были уверены в успехе.

Конклин не изменил позы.

К телеграфу подъехали на двух машинах. Нас было трое. Вторую машину взяли для будущих пассажиров.

— Вы сказали нам...

Мы стояли на улице, делая вид, что друг друга не знаем. Ветер пробирал до костей, ни покурить, ни согреться, а воры все не появлялись. Решили операцию отложить. Собрались в вестибюле телеграфа, чтобы поговорить и отогреться.

— Я солгал, — устало отозвался Конклин.

Настроение у нас было – хуже не придумаешь. Работа осложнилась. Воры, которых мы должны были задержать, отличались дерзостью, и нам неизвестно было, чем они занимались, пока мы мерзли на ветру, поджидая их.

— Что?

Неожиданно наше внимание привлекли двое парней. Они совсем не были похожи на тех, кого мы искали, но мы подошли к ним и попросили предъявить документы.

— На следующей неделе сюда придут сборщики утиля. Вы все были нужны мне, чтобы обыскать здание этой ночью. — Конклин тяжело вздохнул. — Завтрашней ночью, после того, как мы показали бы Франку путь в здание и местонахождение тайника... — Конклин снова вздохнул. — Он вернулся бы сюда и забрал бы столько монет, сколько смог бы унести. Этой и завтрашней ночью. А гроза должна была случиться.

Это было не праздным любопытством.

— Ах, старый...

Ребята, расстегнув пальто, небрежно рассовывали по карманам пачки денег.

— Я рассчитывал, что до ее начала мы уже успеем выбраться отсюда. — Бородатое лицо профессора исказила скорбная гримаса. — Как видно, я ошибся.

Одеты они были скромно, держались спокойно. Нас насторожило даже не количество денег, а та привычная небрежность, с которой деньги рассовывались по карманам.

— А что за беда, если начнется гроза? — поинтересовался Джи Ди.

Оказалось, ребята только что получили переводы из дома от родителей из города Ахалкалаки. Есть такой маленький город в Грузии, в восьмидесяти километрах от Боржоми.

— Невозможно будет выбраться отсюда, — с отчаянием в голосе ответил Винни. — Если дождь будет достаточно сильным, туннели затопит.

Оба тут же предъявили нам свои паспорта. С временной московской пропиской. Гаспарян и Падаров.

— Сейчас у всех вас есть проблемы посерьезнее, чем какой-то там туннель, который, может быть, затопит, — сказал Тод. — В крайнем случае нужно будет подождать и получше осмотреться здесь.

– Почему временная? – спросил я.

— Да, — подхватил Мэк, положив руку на плечо Коры. — Всех-то делов! Нужно будет только придумать, как получше скоротать время.

Кора так и сидела на полу, обхватив руками прижатые к груди колени и положив на них голову. Она, казалось, даже не заметила прикосновения бандита.

– Мы учимся на вечернем в институте, а вечерникам общежития не предоставляют.

— Оставьте ее в покое, — сказал Винни.

— А ты прогони меня!

– А где вы работаете? – поинтересовался Евгений Меркулов, сотрудник нашей оперативной группы.

— Тайник... — попытался отвлечь их Бэленджер.

— Твоя прекрасная идея не сработала, умник, — сказал Тод. — С той стороны стена тоже звучит как пустая. Если весь этот базар о тайнике и золотых монетах окажется туфтой...

Оказалось, что ребята были рабочими в продуктовом магазине. Чтоб мы не сомневались в правдивости их слов, они показали нам справки.

Бэленджер всмотрелся в проделанные в стене дыры. Затем сделал несколько шагов и изучил дверной косяк и простенок, разделявший две двери.

— Не больше пяти дюймов толщиной. Боб, вы уверены, что в дневнике не было сказано, что это, к примеру, стенной сейф?

Наверное, в нашем деле, как и в каждом другом, тоже есть шестое чувство – профессиональная интуиция. С самого начала мне показалась нелогичной вся эта ситуация: крупная сумма денег… и работа в продуктовом магазине. Я позвонил в магазин, где числились оба уроженца города Ахалкалаки.

— Тайник, — пробормотал профессор, очевидно не слишком хорошо соображавший из-за боли. — Карлайл всегда писал именно так. И еще, иногда, — потайное хранилище.

Директор уверенно ответил, что ни Гаспарян, ни Падаров никогда в магазине не работали…

— Тогда мы впустую тратим время, занимаясь этой стеной. Она слишком тонкая. — Бэленджер уставился на длинную стену гостиной комнаты, на металлические ставни и металлическую дверь между ними. — Если он писал о потайном хранилище, то вряд ли имел в виду ящичек размером с сигарную коробку. Ничего более крупное здесь не поместится.

Квартирных воров, не приехавших к телеграфу, мы задержали в тот же вечер. Начались обыски, допросы, очные ставки и командировки, так что студентами пришлось заняться несколько позже.

Он распахнул дверь стенного шкафа и увидел множество пальто и костюмов, в которых даже при беглом взгляде можно было опознать стиль 30-х годов. От них исходил невыносимый смрад прелой ткани. Резкими движениями он скинул одежду с деревянной палки, швыряя все на пол себе за спину, шагнул внутрь и быстро обстучал стену.

— Нормально. В таком случае остается дальняя стена спальни или, возможно, ванная.

В институт я выбрался только в конце месяца.

— Потише, герой, — предупредил Тод.

На вечернем отделении действительно в списках значились студенты Гаспарян и Падаров.

— Мне в спальне понадобится свет. Винни, помогите мне.

Знакомясь с личным делом Падарова, я обратил внимание на его сочинение на приемных экзаменах. Оно было написано неторопливым аккуратным почерком, без помарок, очень продуманно и академически сухо. Там не было ничего лишнего: ни слова, ни запятой. Все на месте. Вчерашние десятиклассники пишут не так. На экзаменах решается их судьба. Я не графолог, но мне кажется, что, когда волнуешься, вряд ли напишешь без единой помарки. Мне самому приходилось писать сочинения на экзаменах, у меня не выходило так аккуратно. И у моих товарищей было не так. И у большинства будущих студентов, писавших вместе с Падаровым, сочинения выглядели иначе.

Кинув злобный взгляд на Мэка, который так и держал руку на плече Коры, Винни последовал за Бэленджером в спальню. В свете налобных фонарей вырисовался невысокий полированный, черный с красной отделкой, туалетный столик с круглым зеркалом наверху и неизменной полосой хромированного металла снизу. И стоявшее перед ним кресло тоже было раскрашено черным с красным.

Я знаю, что есть люди с феноменальной памятью, но у меня появляются сомнения, когда в экзаменационном сочинении приводятся по памяти цитаты на полстраницы, написанные со всеми знаками препинания. Возникает предположение, что цитата списана. Хотя кто знает, в жизни есть много такого, «что и не снилось нашим мудрецам».

Такой же была и кровать, но Бэленджер лишь бросил на нее беглый взгляд, прежде чем они с Винни оттолкнули ее от стены. Стоявшие в дверном проеме Тод и Джи Ди светили ручными фонарями на стену, по которой Бэленджер торопливо стучал.

В сочинении Падарова приводилась цитата Белинского. Сложная это была цитата, а он запомнил и написал ее на экзамене всю целиком.

— Все черное да красное, — проворчал Тод. — Интересно, кем этот Даната себя считал? Князем Тьмы, что ли?

Мне захотелось встретиться с ним, побеседовать. Но так, чтобы он не догадался об истинных причинах, заставивших меня искать встречи. Зачем волновать человека, ведь у меня еще не было никаких улик.

— Уверен, что все, кого он застрелил, поверили бы в это, — отозвался Бэленджер.

Скоро мне стало известно, что студент первого курса Падаров часто разъезжает по Москве на машине своего родственника. Имел на нее доверенность.

Винни взял пепельницу с тумбочки.

И хотя дорожными происшествиями занимаемся совсем не мы, а служба ГАИ, я пригласил Падарова в уголовный розыск.

— Я проверю ванную.

Он вошел ко мне в кабинет решительно и смело, как и положено человеку, не чувствующему за собой никакой вины. Он не узнал меня, а я не стал напоминать ему о нашей встрече в вестибюле Центрального телеграфа.

Колотя ломиком по стене, Бэленджер слышал, как Винни обследовал стену в ванной. По глухому звуку даже на расстоянии было ясно, что и за той стеной ничего нет. Наконец Бэленджер решил, что здесь больше делать нечего. Тяжело дыша, он отступил и еще раз бегло осмотрел проделанные в сухой штукатурке дыры при свете своего налобного фонарика.

– Меня вызвали в эту комнату. К вам, наверное?

— Пусто.

– Ко мне. Присаживайтесь. Если хотите курить, курите. И пожалуйста, дайте мне спичку, мои кончились.

Он направился обратно в гостиную.

Он чиркнул ронсоновской зажигалкой. Последняя модель. Курил же он сигареты «Дымок», демонстративно положив пачку перед собой на стол. Было заметно: этот сорт сигарет был для него новым и пачка куплена специально для того, чтобы курить в МУРе.

— Брось железку! — прикрикнул Тод, так и стоявший в двери.

– Скажите, Падаров, – спросил я, – что произошло у вас вчера вечером в районе площади Маяковского, когда вы проезжали там на «Москвиче»?

Бэленджер бросил фомку в кресло и вышел в гостиную.

– Вроде ничего… – ответил он. Задумался, наморщил лоб и повторил: – Ничего.

— Боб! — обратился он к сидевшему с отсутствующим видом профессору. — Попытайтесь вспомнить текст дневника. Хранилища, — он решил теперь пользоваться именно этим словом, — здесь нет В дневнике не говорилось, что оно может находиться где-то в другом месте?

– У меня нет оснований вам не доверять, но инспектор после аварии записал номер вашей машины. Разумеется, он мог ошибиться, но я обязан проверить. Возможно, за рулем сидел другой человек. У вас не угнали автомашину?

— Брехня это все, — сказал Джи Ди у него за спиной.

– Какую аварию? Что произошло на площади Маяковского?