– Посмотри, какая она была прекрасная, моя мамочка.

– А это Виктор?

Я сразу узнаю его. Сверкающие глаза, тонко очерченный рот, во всем его виде – врожденное превосходство. Он сидит на джипе, в непринужденной позе, но взгляд сосредоточен, одет в военную рубашку и шорты. По тому, как он смотрит в камеру, я, кажется, понимаю его отношение к фотографу: будто смотрит на лучшего друга, которому, однако, не хочет показывать свои карты.

Затем вижу портреты из фотостудии. Лица, на которых запечатлено то, что невозможно себе представить. Усталость путешественников, их изумление от прибытия.

– Где ты нашла чемодан?

– В глубине чулана. Я сбила замок.

Почему он его спрятал? Как кто-то может упаковать семью в чемодан, засунуть в чулан и забыть о ней?

Там, наверное, сотни фотографий. И ни на одной нет Морица. Только на обороте можно разобрать его подписи. «Хайфа 1956», «Хайфа 1952», а также штамп ателье.

Морис Сарфати, улица Яффо.

Он видит все, но сам остается невидим.

* * *

Вот его жизнь в фотографиях, разложенных на обеденном столе, а посреди – две тарелки пасты. Я открываю вино. Жоэль сортирует фотографии. Не в хронологическом порядке, а по людям. Она протягивает мне черно-белую фотографию класса. Девочки вместе с мальчиками, сидят за партами, у всех в руках тонкие листы мацы. Я узнала бы ее и без подсказки: девочка с темными кудрями и самой сияющей улыбкой. Хотя сидит с краю.

– На Песах мы все вместе пели. Об исходе из Египта. Мы – рабы… В это время мы все должны были наклонять головы вниз, а затем поднимать руки вверх и петь громко, изо всех сил: Теперь мы свободные люди! В нашем школьном классе собрались дети из разных уголков мира, но старый миф спаял нас вместе.

Действительно, дети выглядят совсем по-разному. На стене позади них – флаг страны, которая моложе их самих.

– Ты и представить себе не можешь, как мы, мелюзга, гордились. Моя мама сказала тогда: «С тех пор как существует Израиль, мы ходим по миру с высоко поднятой головой. Раньше нас некому было защитить. Теперь мы сами себе хозяева. И если они снова нападут на нас… мы будем защищаться».

Я переворачиваю фотографии. На обороте всегда написано «Хайфа». Будто Мориц никогда не покидал свой маленький мир.

– Он был в Яффе во время войны?

– Не знаю. Я не спрашивала. А он ничего не рассказывал.

– А что вы знали про людей, которые там раньше жили?

– Про арабов?

– Да.

– Они ушли.

– Почему они не вернулись?

– Ну, так получилось.

Обычно Жоэль готова говорить часами, а тут отделывается парой слов. Это напоминает мне манеру моей бабушки, когда я спрашивала о Морице. Он пропал без вести, в пустыне. Доедай пирог. Если память – это конструкция настоящего, то легче жить с пустотой, чем с грузом слишком большого знания. Моя бабушка была мастером в искусстве притворной правды. Но если мертвых можно вытеснить прочь, то живые все еще здесь. Иногда, когда никто их не ждет, они стучатся в дверь.

– Ты видела в школе арабских детей?

– Нет, школы были разделены. Зачем тебе знать? Все это давно прошло.

– Потому что для Элиаса это вовсе не прошло.

– Послушай, мой папá был самым добрым человеком, какого я знала. Он ненавидел войну. Он был для всех хорошим другом. Конечно, был и…

– Кто?

– Был Виктор.

Она произносит это таким тоном, как говорят о людях, которых не принято упоминать. Его имя связано с так и не зажившей раной. Именно отсутствующие, думаю я про себя, держат в руках ключи ко всем загадкам. Жоэль судорожно перебирает фотографии, не находя того, что ищет.

– Они были связаны, – говорит она. – Не было Виктора без Мориса, и не было Мориса без Виктора. Понимаешь?

Я не понимаю. Пока нет. И потом она рассказывает историю, которая могла бы произойти в моей семье, даже должна была бы произойти, но так и не произошла. Об этом всегда мечтала моя мама: история об отсутствующем человеке, который возвращается.

Глава

21

Формирование идентичности всегда требует «другого», контуры которого зависят от того, как мы осмысляем и переосмысляем его отличие от «нас». Эдвард Саид
Хайфа

Ясмина особенно любила одну передачу на радио «Голос Израиля». Она называлась «Вы их знаете?», и если в полдень открыть окно, то ее можно было услышать почти из каждой квартиры на улице Яффо. Передача объединяла, вокруг нее собирались, как вокруг костра, и так люди становились сообществом. Правда, в программе было больше вопросов, чем ответов:

Рина Бирман из Люблина, которая сейчас проживает в кибуце Хазорея, ищет свою сестру Тувию Химмельфарб, урожденную Бирман. Моше Гранот, урожденный Грановский, родом из Катовице, проживает в доме иммигрантов в Раанане, ищет свою жену Алису Грановскую, урожденную Добкину, из Харькова.

Иногда в программе все же были ответы, истории, от которых сердце Ясмины билось быстрее. Например, приехавшая в Хайфу в январе 1949 года Рифка Ваксман шла за покупками по улице Герцля, как вдруг в солдате, выходящем из джипа, узнала своего сына Хаима Ваксмана. Восемь лет назад война разлучила их, когда ему было всего четырнадцать лет. Вплоть до этого дня она считала, что сына убили нацисты.

На следующий день на улице Яффо все пересказывали друг другу эту историю: в булочной, у мясника и прямо на тротуаре, где люди усаживались на старых стульях перед домами и часами обсуждали тот спектакль, что разворачивается перед их глазами, – спектакль, в котором и им самим отводилась роль. Рифка и Хаим Ваксман казались то близкими родственниками, то кинозвездами, чьи личные секреты принято обсуждать с безмерным участием, даром что никто с ними не знаком. Их встреча воплощала заветное желание, которое многие привезли с собой в эту страну, но исполнение которого было даровано лишь очень немногим. Так что встреча других людей уже становилась утешением.

* * *

Ясмина не потеряла родственников в Холокосте, но переживала эти истории так, будто они случались с ее собственной семьей. Когда она рассказывала об этом за ужином, Морис внимательно слушал, но ничего не говорил. Он был, пожалуй, единственным человеком на улице Яффо, кто, радуясь счастью других, не думал при этом о собственных надеждах. Он выбрал себе пристанище, где его никогда не найдут люди, которых он оставил. И не оглядывался назад. В его новом паспорте было написано: «Действителен для всех стран, кроме Германии». Дома Ясмина не задавала вопросы про его близких в присутствии Жоэль, а на улице Морис так живо интересовался судьбами соседей, что никому не приходило в голову спросить о его собственной семье. В мире, где все говорили наперебой, он был единственным, кто слушал. Морис существовал для других; он до такой степени отточил искусство невидимости, что даже во сне больше не говорил по-немецки. Сегодня все любят повторять «Будь собой!», но в то время Морис выжил лишь потому, что был кем угодно, только не собой. И так вжился в эту роль, что уже не скучал по себе прежнему. Он даже перестал бояться разоблачения, настолько искренне слился со своим новым «я». Единственное, что его тревожило, – что женщина, которой он вверил свою судьбу, будет скучать по другому человеку, которого он никогда не сможет ей заменить, как бы ни старался.

* * *

Они не видели его в течение всей войны. Когда в госпиталь Ясмины доставляли раненых солдат, она боялась и в то же время надеялась, что среди них окажется Виктор. Но все они были незнакомцами. Она могла бы порасспрашивать о нем. Но запретила себе это. Она закрыла в своем сердце дверь, чтобы никогда больше не открывать ее. Чтобы не утонуть в том, что пряталось за этой дверью. Ясмина и сама не понимала своих противоречивых чувств: когда Виктора объявили мертвым, она уверяла себя, что он жив, но теперь, когда он оказался жив, она решила, что для нее он мертв. Однако надолго удержаться в этом оказалось для нее невозможно. И однажды она поймала себя на том, что тайком читает списки раненых в других отделениях. Его имени нигде не было.

Морис задавался вопросом, скучает ли Ясмина по Виктору, но никогда ее об этом не спрашивал. Слишком много было повседневных забот. Они часами простаивали в очереди за бутылкой молока, а чтобы купить цыпленка, приходилось ждать по нескольку дней. Оказавшись перед дилеммой, ограничить массовую иммиграцию либо нормировать продукты питания, правительство решило ввести продовольственные талоны: 200 граммов моркови за 85 милей [40] в понедельник, яйца всмятку в среду, замороженная треска в четверг и, если повезет, один банан за 120 милей в воскресенье. В булочной был только один стандартный хлеб, черный и круглый, на вкус как картон. Соседи держали на балконе курицу, чтобы обменивать яйца на талоны на одежду и обувь. Ясмина потеряла работу в больнице. Война закончилась, раненые больше не поступали. По улицам слонялись безработные. Все пустовавшие квартиры были уже заняты, и первоначальная солидарность с еврейскими иммигрантами сменилась презрением к новоприбывшим. Слишком много североафриканцев, слишком много иракцев, слишком много преступников. Три самолета в день приземлялись в аэропорту Лод, из которых выходили йеменские семьи: темные напряженные лица, кричащие дети – чужаки в Земле обетованной. Эти люди выглядели совершенно иначе, были одеты иначе, пахли иначе и молились иначе, так что некоторые ашкеназы вовсе и не считали их настоящими евреями. Гиора Йосефталь, сотрудник Еврейского агентства, ответственный за интеграцию, сформулировал так: «Израиль хочет иммиграции, но израильтяне не хотят иммигрантов».

* * *

Виктор появился внезапно. Морис как раз вышел со склада в гавани после обеденного перерыва и увидел Виктора, беззаботно гуляющего по набережной. Словно тот поджидал Мориса.

– Hakol beseder? [41]

Как будто и не исчезал никуда. Он был в гражданском, похудел, вокруг рта легли жесткие складки, но глаза сверкали озорно, как и прежде.

– Виктор…

– Ави, все зовут меня Ави. Теперь это официально. А ты хорошо выглядишь. Как дела дома?

– Хорошо.

Морис попытался улыбнуться. А главное – понять, чего хочет Виктор.

– Вы уже сменили имена?

– Нет.

– Ее надо назвать Яэль.

Он имел в виду Жоэль.

– Пусть сама решит, когда вырастет.

Виктор зажег сигарету.

– Хочешь как-нибудь зайти к нам? – спросил Морис.

– Нет.

Виктор огляделся. Поодаль Джеки и его команда разгружали судно из Одессы.

– Нравится работа? – спросил он.

– Если хочешь честного ответа, то нет, – сказал Морис.

Виктор кивнул. Он и так это знал.

– Посмотрю, что можно сделать.

Вот и все. Они перекинулись еще парой фраз, и Виктор направился к Джеки, который обнял его как старого друга. Никаких вопросов про Ясмину. Внезапно Морис пожалел, что не спросил, где именно Виктор воевал, что пережил и где живет сейчас. Но, возможно, он и не хотел этого знать. Чем меньше он будет знать, тем меньше ему придется скрывать от Ясмины, потому что он не собирался рассказывать ей об этой встрече. Это не ложь, сказал он себе, он просто оберегает ее от ненужного волнения.

* * *

Через неделю Виктор появился снова, так же без предупреждения, как и в предыдущий раз. Но на этот раз он прибыл в порт на военном джипе. Он был в форме, глаза закрыты солнцезащитными очками. Резко затормозив, он весело крикнул Морису:

– Поехали!

– Куда?

– Залезай!

* * *

Когда они выезжали из города, то на мгновение вновь возникло это абсолютно искреннее ощущение, что они друзья. Чувство это было глубже и теплее, чем узы, какие связывают боевых товарищей. Словно они были братьями, хотя у обоих не было братьев. С Виктором все становилось легко, он был как приход весны. Ему всегда был свойствен заразительный оптимизм, к которому сейчас прибавилась самоуверенность победителя. Он доказал свою правоту всем, кто считал его мечтателем.

– У меня есть для тебя хорошая работа! – перекричал ветер Виктор. – Где тебе больше не придется таскать ящики!

Джип пересек проспект Кармель и понесся по Яффской дороге, мимо английского военного кладбища за городом и дальше, дальше, несколько километров вдоль побережья. Посреди пустыни Виктор свернул на пыльный проселок и затормозил. Перед ними были ворота, охраняемые полицейскими, бесконечный забор с колючей проволокой, а за ним – ветхие лачуги, насколько хватало глаз. Бывшие британские казармы Святого Луки государство превратило в лагерь, потому что иммиграционный офис в порту трещал по швам. Теперь в страну въезжало в шесть раз больше евреев, чем при Британском мандате. Поселение было огромным и все равно уже не справлялось. Называлось оно Sha’ar Ha’aliya, «Ворота иммиграции».

– Это наш остров Эллис. Ты входишь сюда как еврей диаспоры, а выходишь израильтянином. Мило, да? – иронично сказал Виктор и выпрыгнул из джипа. – Пойдем познакомлю тебя с моим другом Дэном.

Когда Морис увидел нескончаемую толпу людей за оградой, его охватила смесь отвращения и сострадания. Он слишком хорошо знал это: очереди у бараков за войлочными одеялами, мужчины, сидящие на чемоданах, плачущие дети и матери, которые апатично их убаюкивают. Запах пота, болезней и дезинфекции. На лицах страх, возмущение, потерянность. За время пути эти люди растеряли все прекрасное, что в них было.

– Постой, – сказал Морис. – Что это за работа?

– Они здесь не справляются. Им нужно больше сотрудников. Регистрация для армии, документы, вся эта волокита. Ну пошли же.

Морис по-прежнему стоял рядом с джипом.

– Ты идеально подходишь для этой работы. Ты говоришь на немецком, итальянском, английском.

– А твои друзья… они знают, кто я?

– Они знают, что ты мой друг.

Морис почувствовал, как сжался желудок.

– Боишься заразиться? Не волнуйся, в качестве приветствия у них душ из ДДТ! – Виктор усмехнулся.

Нет, Морис боялся совсем другого: люди, с которыми придется работать бок о бок, собаку съели на проверке иммигрантов со всего мира. Они поднаторели не только в выявлении больных, но и тех, кто имеет фальшивые документы. Арабские непрошеные гости, шпионы со всего мира и проныры, выдающие себя за евреев, чтобы спастись от нищеты. В этом лагере он станет работать на тех, кто в любой момент может отобрать у него его собственное существование. Как только они узнают, кто он на самом деле, его посадят на первый же корабль – или в тюрьму. Виктор угадал его мысли.

– Даже не думай об этом, у них полно других проблем – ты видишь эти толпы? Кроме того, ты белый. Местный!

Морис посмотрел на очередь из марокканских семей перед бараком. Все в длинных одеждах, сандалиях, и никто не знает ни слова на иврите. Две ашкеназские медсестры грубо выкрикивали приказы, которые марокканцы игнорировали.

– Похоже на Тунис, правда? – с насмешкой сказал Виктор. – Сначала мы хотели выбраться из Северной Африки, теперь везем Северную Африку к себе.

– Ты говоришь «мы». На кого ты сам сейчас работаешь?

– На кого я работаю, тебя не должно заботить. Сейчас нам надо найти хорошую работу тебе. И тут для тебя самое безопасное место! Помнишь отель «Мажестик»? Ты и твои товарищи собрались вокруг моего пианино, горланят «Лили Марлен»… а я – ваш маленький итальянец-симпатяга. Потому что никто не мог представить, что прямо рядом с вами – еврей. Лучше всего прятаться там, где никому не придет в голову искать. В самой сердцевине.

Морис ненавидел, когда Виктор напоминал ему о той жизни, которую ему почти удалось забыть.

– Слушай, Морис. Пока я жив, с тобой ничего не случится. У меня протекция, понимаешь? На самом верху.

Именно этого я и боюсь, хотел ответить Морис. Но вместо этого сказал:

– Спасибо, Виктор. Я очень признателен тебе. Но бюрократия – это совсем не мое.

– То есть хочешь опять таскать ящики?

– Я хочу работать по специальности. Это единственное, по чему я скучаю из моей прежней жизни, понимаешь?

Виктор задумчиво почесал голову.

– Ты уверен?

* * *

На обратной дороге Морис размышлял, верно ли он поступил. Но вслух ничего не сказал. Виктор подвез его почти до двери. Морис предложил ему зайти, но Виктор отговорился какой-то встречей. Поднимаясь по лестнице, Морис решил и на этот раз не говорить ни слова о Викторе. Но когда Ясмина спросила его, где он был, он рассказал про лагерь. Сказал, что поехал туда из любопытства. А потом добавил, и это не было ложью, как сильно это напомнило ему Лагерь номер 60 и как это страшно – спустя годы после Холокоста опять видеть евреев за колючей проволокой. Только охранники теперь тоже евреи. Ясмина ответила, что узнала о лагере от бывших коллег по больнице, – все имеющиеся вакцины теперь в первую очередь распределяются в лагерь, так что в больнице их не хватает.

– Они ищут медсестер, – сказала Ясмина.

Морис испугался. Он заранее был против.

– Там ужасающая грязь. Люди везут болезни со всего мира. Вот почему там колючая проволока и карантин.

– Но нам нужны деньги.

– Тебе больше не нужно работать. Скоро я буду зарабатывать достаточно, за нас двоих. – Морис взял ее за руку. – И тогда мы сможем завести второго ребенка.

Он сказал «второго», а не «нашего» из уважения к Жоэль. Но по настойчивости и неуверенности в его голосе Ясмина почувствовала, как много для него значит собственный ребенок. Она ответила уклончиво, потому что на тот момент еще не приняла никакого решения об их будущем. Она только-только осознала под ногами твердую почву.

В ту ночь они любили друг друга. Морис шептал ей на ухо, как сильно он ее любит, и Ясмина отвечала теми же словами, хотя – или, скорее, именно потому что – ощущала тихое отчаяние в его душе. Обнимая и принимая его всем телом, она чувствовала, что он цепляется за нее, как утопающий за лодку. И это почему-то претило ей, но она не понимала почему.

* * *

Через несколько дней, когда Морис собирался идти домой, у ворот порта его снова поджидал Виктор.

– Пойдем, покажу тебе кое-что.

– Я должен…

– Это совсем небольшой крюк.

Виктор весело взял Мориса под локоть, радуясь, как мальчишка, который приготовил другу сюрприз. Они прошли вдоль гавани и свернули на проспект Кармель, где стояли дома с красными черепичными крышами. Здесь когда-то была немецкая колония, основанная швабскими протестантами-темплерами, которые прекрасно ладили со всеми. До тех пор, пока некоторые из них не принялись маршировать по улицам под флагами со свастикой. Британцы депортировали их на кораблях в Австралию, где посадили в лагеря. А дома стояли и поныне. Крепкие, солидные, красивые, с немецкими надписями над дверями. Улица Яффо пересекала проспект посредине.

– Эх, германцы. Вы повсюду добрались, так? – сказал Виктор с ухмылкой.

Морис инстинктивно обернулся, испугавшись, что кто-то может услышать. Он разозлился на Виктора. Тот же прекрасно знает, что Морис решил больше не быть немцем. И знает, чем он пожертвовал ради этого. Причем из-за него, Виктора. Так что мог бы относиться к Морису хоть с минимальным уважением. И позволить ему то, что делали все сходившие тут с корабля: примерить новую жизнь, как новое пальто. Как и сам Виктор, решивший отныне быть не Виктором, а Ави. Хотя, возможно, именно тут кроется фундаментальное непонимание между ними, ведь народ Виктора был почти уничтожен, и память об этом никогда не исчезнет. Они никогда не будут равными, что бы он, Морис, ни сделал. Не в этой стране. Тут не Америка.

– Добро пожаловать в империю доброго господина Бернштейна, – сказал Виктор, указывая на разбитую витрину.

За стеклом виднелось темное помещение, покинутое и полностью разоренное. Виктор толкнул ногой покосившуюся дверь и вошел. Морис, поколебавшись, последовал за ним. Плиточный пол в грязи. Стены черные. Наверно, был пожар. Но копотью не пахло, только плесенью и мышиным пометом.

– Как тебе это нравится?

Морис не понимал, к чему он клонит. Виктор отшвырнул ногой пустые бутылки.

– Раньше тут была небольшая типография. У Бернштейна прежде была типография в Берлине. Но в тридцать восьмом твои товарищи ее разгромили. Бернштейну с женой удалось спастись. Тут им пришлось начинать с нуля. Очевидно, им приглянулся район. Люди говорили по-немецки, повсюду чистота… и какой-то темплер сдал ему в аренду помещение.

– Нацист?

– Не все немцы были нацистами. – Виктор бросил на Мориса ироничный взгляд, который тот проигнорировал. Он все еще не понимал, зачем Виктор привел его сюда. – Ты же сказал, что хочешь вернуться к прежней профессии. Вуаля!

Морис застыл в изумлении.

– Мои друзья обрадуются, если тут начнется новая жизнь. Представь: свадебные фотографии, фото на паспорт, да все, что нужно людям… Места достаточно, не так ли?

– Кому принадлежит это помещение?

– Нам.

– Как так?

– Дома теперь принадлежат государству, а государство – это все мы.

– Но…

– Я знаю ребят, которые этим заведуют.

– Но это законно?

Виктор засмеялся:

– Конечно.

Морис осторожно прошел по осколкам в заднее помещение типографии. Там, где когда-то стояли станки, все было разворочено. Дыры в стенах. Забитые досками.

– Что здесь произошло?

– Он печатал немецких писателей, этот господин Бернштейн. Знаешь Арнольда Цвейга?

– Нет…

– Я тоже. В общем, это был немецкий еврей, родом из Силезии, жил на горе Кармель и писал по-немецки. Здесь издавали журнал с его статьями под названием «Ориент». Кое-каким людям это не понравилось. Потому что по-немецки, знаешь ли. Лучше бы писал на иврите. Так что они взорвали это место.

– Каким людям?

– Не думай об этом. Тебе подходит?

– Где сейчас Бернштейн?

– Сердечный приступ.

– А его жена?

Виктор пожал плечами.

– Либо это место занимаешь ты, либо кто-то другой.

Морис чувствовал, как колотится сердце. В задней части достаточно места для фотолаборатории. А в передней можно устроить студию.

– Даже не знаю, что сказать, Виктор.

– Просто скажи «да».

– Но я не могу себе позволить оборудование.

– Мы все достанем.

– Откуда?

– Позволь мне побеспокоиться об этом.

Мориса переполняли чувства. Он уже все это видел: где поставит свет, где установит штатив, какие фоновые обои выберет. Это было прекрасно. Маленькое, но собственное дело. Внезапно он почувствовал глубокое изнеможение. Захотелось сесть. Он так долго старался убежать от себя. Бежал, снова и снова, сбрасывая кожу, одну за другой, чтобы пропала вся прежняя жизнь. Чтобы стать полностью неузнаваемым. А здесь он мог вернуться к изначальному «я» – истинному, не испорченному. Каждое утро он будет открывать собственное ателье, со своим именем на двери, с клиентами, которые знают его и здороваются с ним, с его собственной печатью на обратной стороне фотоснимков.

Фотостудия: Морис Сарфати, улица Яффо, Хайфа, Израиль.

– И что я тебе за это должен?

– Ничего.

– Я не могу это принять.

– Это самое малое, Морис. Я хочу, чтобы у вас все было хорошо.

Морис пристально смотрел на него – не дернется ли лицо, не отведет ли глаза, что угодно, что подтвердило бы его опасения о нечестности Виктора. Но тот лишь улыбался своей неотразимой уверенной улыбкой, и Морису ничего не оставалось, как пожать протянутую руку. Ему так хотелось, чтобы они снова могли доверять друг другу.

* * *

Теперь уже нельзя было не рассказать Ясмине. И он рассказал в тот же вечер, на кухне, когда уложил Жоэль спать. Но не упомянул про первые два визита Виктора, чтобы она не спрашивала, почему он это утаил. Ему казалось, ей лучше знать о том, что Виктор жив. Иначе мысли о том, жив он или мертв, будут постоянно преследовать ее, как беспокойный дух.

– Он в порядке, – сказал Морис. – Передает тебе привет.

Это была ложь, потому что Виктор ни словом не упомянул о ней. Ясмина продолжала мыть посуду.

– Слив снова засорился, – сказала она, и Морис достал плоскогубцы, чтобы открутить трубу.

Вот и все. Никаких вопросов о том, когда он уволится из порта, когда сможет открыть студию или доволен ли он. Разумеется, у него на лице было написано, как ему хочется разделить с ней эту радость. Но она не собиралась давать ему эту возможность.

Уже на следующий день Морис отправился в жилищное ведомство, чтобы оформить ателье в Немецкой колонии, но Ясмина находила любые предлоги, чтобы не включать эту точку в свой мир, хотя ателье находилось всего в нескольких минутах ходьбы от дома. Ее логика была невероятно проста: раз Виктор для нее не существует, значит, ателье тоже не может существовать. Когда Морис сообщил, что подписал договор аренды в присутствии Виктора, она кивнула, но не проявила никакого интереса. Пока Морис проводил все вечера и выходные, ремонтируя будущее фотоателье, она ни разу не заглянула к нему. Когда он сказал, что ему помогает Виктор, она занялась стиркой. Морис уже жалел, что сказал правду. Он понимал истинную причину этого игнорирования, хотя никогда не заговаривал о ней, – то была не обида на Виктора, а ревность к его дружбе с Морисом. Неважно, что связывало двух мужчин, но Ясмина считала, что Виктор принадлежит только ей.

* * *

Морис верил, что все получится. Вдохновленный тем, что у него появился свой маленький островок в море неопределенности, он выгреб горы мусора, застеклил разбитые окна, заложил кирпичом дыры, оштукатурил, покрасил, выложил плиткой пол, нашел мебель на аукционах и возвращался домой только поздно вечером, запыленный, с израненными руками. Русские соседи, пекарь Абель и Джеки из порта помогали ему. Морис осознавал иронию: наибольшую поддержку он всегда получал от евреев. Родители Ясмины, прятавшие его от союзников в Пиккола Сицилии. Соседи с улицы Яффо, которые сами мало что имели, но несли ему все, что могли где-то достать. И конечно, Виктор, который взял его под крыло, защищая от любых ведомств. Морису не нужно было звезд с неба. Все, чего он хотел, – это немного нормальности. Возможность начать с того места, где у него отобрали его жизнь, одев в военную форму и отправив на самолете в чужую страну. Благодаря студии он сможет вернуть собственную жизнь. А когда снова станет ее хозяином, думалось ему, он сможет обеспечить семью.

Глава

22

Все получилось совсем не так, как надеялся Морис. Известие о том, что Виктор жив, вовсе не успокоило Ясмину. Наоборот. Новость о том, что он в Хайфе и общается с Морисом, выбила ее из равновесия. Возвращаясь домой с рынка, она боялась обнаружить в своей кухне Виктора, потому что Морис не смог ему отказать. Ее приводила в ярость мысль, что именно Морис позволил Виктору вернуться в ее жизнь. Но виду она не подавала. Вместо этого часами бродила по городу, лишь бы не возвращаться домой.

Однажды в своих бесцельных скитаниях Ясмина шла вдоль гавани, наблюдая за приближающимся кораблем. Он был белым и отличался от других кораблей, потому что люди, стоявшие на палубе и смотревшие на город, едва возвышались над перилами. Это были дети. Когда лини полетели на причал и корабль медленно пришвартовался, внимание Ясмины привлекла девочка с черными волосами, которая не махала руками, а просто удивлялась, будто не понимая, где она находится. Ясмина попыталась представить себе, откуда прибыла эта девочка, и вдруг увидела себя, это было, наверно, ее самое раннее воспоминание, и скорее даже не воспоминание, а ощущение – пронзительное, похожее на сон: длинный холодный коридор детского дома в Карфагене, другие дети вокруг и семья, входящая в дверь – отец, мать, сын. Она инстинктивно поняла, что это семья, хотя у нее самой никогда семьи не было. Отец, перекинув через руку зимнее пальто, беседовал с монахом, мать в мехах и сын, которому едва исполнилось семь лет, в большой кепке, коричневых ботинках и со взглядом, в котором читалось превосходство: он был здесь самым старшим, и у него имелись родители. Хорошие родители. Казалось, ему разрешили выбрать себе братика или сестренку, потому что он указал на мальчика рядом с Ясминой, но отец одернул его и указал на нее, Ясмину, и сказал слово, которое все изменило: Ebrea, сказал он. Еврейка, как и мы. Одно-единственное слово, которое отличало ее от всех остальных детей. Волшебное слово, как ей тогда показалось, способное подарить ей новую жизнь. В этот момент она родилась, ни часом раньше, и, несмотря на все, что случилось потом, она всегда будет благодарна, что среди всех детей они выбрали именно ее, – мужчина с пальто через руку, его жена в мехах и мальчик с превосходством во взоре, Виктор.

* * *

Ясмина прошла вдоль ограждения, чтобы посмотреть, как дети спускаются по трапу. Их сопровождали женщины, а на набережной встречали медсестры. Они повели детей к старому автобусу, который подъехал к воротам, был пропущен охранниками и затем свернул на дорогу на север. Когда он проезжал мимо Ясмины, она пыталась отыскать среди детей у окон ту черную кудрявую девочку.

– Куда везут этих детей? – спросила она охранников у ворот.

– В Шаар ха-Алия.

Ясмина пешком пошла следом. Первый раз с момента приезда она покинула город. А когда вернулась, то знала, для чего судьба привела ее в Хайфу.

* * *

Уже стемнело, когда Морис увидел ее. Воздух был душным и влажным, поэтому многие соседи еще сидели на стульях у дверей домов. Жоэль играла с другими детьми, и вернувшийся со стройки Морис удивленно спросил ее, где мама. Он расспрашивал соседей и искал Ясмину в квартире. А потом приготовил яичницу с помидорами и накрыл стол на троих, стараясь унять беспокойство. Наконец в дверях появилась Ясмина.

– Где ты была? – спросил он, но она лишь коротко поздоровалась и ушла мыть руки.

Только когда они втроем уже сидели за столом, Ясмина объявила:

– У меня новая работа.

– Где?

– В Шаар ха-Алия.

У Мориса кусок застрял в горле.

– Но…

– Начинаю завтра.

– Что это такое? – спросила Жоэль.

– Это не лучшее место для тебя, – сказал Морис.

– Ах, и кто же это решил?

– Тот, кто знает.

– Ну да.

– Ясмина, они привозят людей из стран, где нет современных стандартов гигиены. Они приносят с собой всевозможные болезни.

– Вот почему им нужно больше медсестер.

Ясмина налила воды в стакан Жоэль, не глядя на Мориса.

– Мы ведь уже прошли все это. Лагеря, колючая проволока… наконец-то у нас все в порядке, не так ли?

– Ничего еще не закончилось, Морис.

Она посмотрела прямо ему в глаза и, заметив в них вопрос, сказала уже мягче:

– Дело не во мне. Это касается моего народа.

Она сказала «моего», а не «нашего». Морис взглянул на Жоэль. Резкий тон родителей испугал ее.

– Все закончилось, Ясмина. Мы пережили две войны. Теперь у нас есть право на нормальную жизнь.

– Что такое нормальная жизнь?

Она спрашивала серьезно, хотя тон провоцировал. Но Ясмина и в самом деле потеряла представление о том, что такое нормальная жизнь.

– У нас не было нормальной жизни две тысячи лет. Ты никогда не поймешь, что значит родиться евреем.

– Мама, почему папá этого не поймет?

– Молчи. Иди чисть зубы. Уже поздно.

Замечание Ясмины задело Мориса. Возможно, ей именно этого и хотелось. Жоэль осталась сидеть.

– А что это значит? – спросила она.

– Это значит, что мы никогда больше не позволим другим нам указывать.

Это было адресовано Морису. Ясмина взяла тарелку Жоэль и отнесла в раковину.

– А теперь в ванную!

– Я тоже не позволяю никому мне указывать!

Морис не смог сдержать улыбки. Жоэль заметила ее, истолковав улыбку как разрешение остаться.

– Значит, ляжешь спать с нечищеными зубами. Марш!

Жоэль посмотрела на отца, и Морис протянул ей руку:

– Пойдем, почистим зубы.

Она послушалась и пошла с ним в ванную. Из кухни доносился громкий стук тарелок, которые мыла Ясмина.

– Мы останемся жить здесь, правда, папá? – спросила Жоэль.

– Да, моя дорогая. Мы никогда не вернемся обратно. Обещаю!

* * *

На следующее утро в 6:30 Ясмина села в автобус, который шел по улице Яффо за город. Остановился автобус посреди пустыря, и Ясмина вышла вместе с чиновниками, врачами и медсестрами, которые работали в утреннюю смену. Из ворот лагеря выехал пустой грузовик, а перед бараками на чемоданах лежали иммигранты, прибывшие ночью. Лагерь работал круглосуточно. Ясмина предъявила удостоверение и направилась в больничный барак, через полчаса на ней была новая форма: блузка цвета хаки с короткими рукавами, галстук и юбка до колен.

– Твердость, – сказал доктор Меир, который вводил ее в курс дела, – это единственный язык, который они понимают. Никакой жалости, иначе они сядут вам на шею. Здесь каждый норовит получить лишнюю порцию колбасы. Они должны с самого начала уяснить, что здесь все равны!

На самом деле люди, стоявшие в очередях перед бараками, были какими угодно, только не равными и не одинаковыми. Одни – в костюмах и жилетках, другие – в кафтане и феске, третьи – в грязных штанах и майке. И относились к ним тоже по-разному. Ясмина быстро поняла, что неписаная иерархия происхождения распространится и на нее, если она признается, что не коренная итальянка, а одна из этих. Доктор Меир выбрал ее, потому что она говорила по-арабски, и он знал, что она жила в Тунисе. Но при этом она была европейкой – и это было существенным различием. Различием между культурными людьми и дикарями. То есть между теми, ради кого это государство было основано, и теми, о ком вспомнили, когда выяснилось, что евреев из Европы недостаточно.

Ясмина объяснила, что тунисский арабский она выучила, но родной язык у нее итальянский. Доктора Меира не волновали эти тонкости, его не интересовало, что иракцы, чей диалект был похож на палестинский, едва понимали Ясмину. Доктор Меир различал иммигрантов по заболеваниям. Сифилис – Марокко. Дерматофития – Йемен. Конъюнктивит – отовсюду. Здоровых полагалось выпустить в новую жизнь как можно скорее; больные должны оставаться в карантине как можно меньше, чтобы освободить место для следующих. Лучше бы вообще не пускали в страну инвалидов и идиотов, ругался он, Израиль не может переделать каждого сумасшедшего еврея диаспоры в израильтянина.

Каждый новоприбывший должен был сдать в регистрационную контору свою синюю иммиграционную карточку из Еврейского агентства. Его данные переносились на белую карточку, которая вручалась ему вместе с тремя талонами на питание. Затем его отправляли на склад, где белую карточку отбирали и вручали два грязных одеяла, простыню и вонючий кусок мыла. Тем временем таможенники проверяли багаж. В больничном бараке всех раздевали и обрабатывали порошком ДДТ от вшей. Затем наступал черед врачей: визуальный осмотр на наличие глазных, кожных и внутренних заболеваний, анализ крови на венерические заболевания и рентген на заболевания легких. Тысяча человек в день. Те, кому не повезло, месяцами лежали в карантинных бараках. А кому повезло, выходили через три дня и искали себе жилье. Большинство ашкеназов шли в города, в то время как мизрахим селились в заброшенных арабских деревнях.

* * *

Вопреки тому, что думал Морис, Ясмина пришла в лагерь не для того, чтобы вернуться в мир, который они оставили. Наоборот. Ясмина знала, что не должна смотреть назад. Какой-то частью своей души она поняла, что «приехать на родину» – это не состояние, а утопия на несколько поколений. Родина – это не свить гнездышко, а, скорее, стать активной частью коллектива, который именно сейчас и создает свой дом. Сидеть без дела – это означало задумываться. Размышлять. Сомневаться. Ясмина вспоминала развилки своей жизни и неизменно приходила к одной точке, которая все изменила. Ночь с Виктором в хлеву фермера, который прятал их от нацистов. Гроза и их тела, согревающие друг друга. Как с Виктора спала его маска и открылась внезапная неуверенность в себе. Ее желание защитить его, и ее желание обладать им. Но если бы она сожалела о той ночи, то получалось бы, будто она ставит под сомнение Жоэль, а это было невозможно. Поэтому для Ясмины было только одно направление – вперед, и в этом беспокойном движении она совпадала с ее страной. Пока она была частью коллективного освобождения, у нее было свое место в жизни. Tikun olam, исцеление мира, – именно в этом лагере можно было воплотить в жизнь этот идеал. Здесь весь мир шел к ней, с его потной вонью, с грибковыми болезнями и воспаленными глазами ребенка, чьи родители не знали ни слова на иврите.

* * *

Есть четыре типа людей. Одни понимают мир через числа, другие – через слова, третьи – через образы, как Морис, и последние – через чувства. Такой была Ясмина. В глазах людей, прибывших в Шаар ха-Алия, она читала знакомые чувства. Здесь она осознала, что не одинока со своей потерянной душой, которую никому не могла открыть. И странным образом перестала этого стыдиться. Теперь она была в безопасности, на другой стороне, она была гражданином страны, в форме, теперь она не принимала милостыню, но сама отдавала, чувствуя внутри себя огромную силу. Через некоторое время она вступила в МАПАЙ, Рабочую партию Бен-Гуриона, которая обклеила плакатами весь лагерь и устроила там вербовочный пункт. Членство в партии означало принадлежность к коллективу.

* * *

Морис заметил перемены в ней, но не сказал ни слова. Хотя чаще, чем раньше, заговаривал о заразных болезнях. Чем энергичней Ясмина вливалась в новую активную жизнь, тем больше он втайне боялся остаться за границами этой ее жизни. Она участвовала в национальном пробуждении, а он жаждал стабильности; он уже сменил кожу и теперь хотел лишь одного – провести остаток жизни в новой коже. Именно это он имел в виду, говоря, что предпочитает «делать малые дела». Ему нравилось носить простой серый костюм со шляпой, относиться ко всем с вежливым дружелюбием, помогать, где может, не вникать ни в какие слухи и не вмешиваться ни в какие политические распри. Новые иммигранты были для него не родственниками, не чужаками, а просто путниками, чья дорога случайно пересеклась с его.

* * *

Жоэль не обращала внимания на красноречивое молчание, воцарившееся между ее родителями. Она проводила лето под солнцем улицы Яффо, заключала торжественные и тайные дружеские союзы, играла с кроликом, которого соседи держали во дворе, пока однажды он не исчез, как и курица на балконе у русских. Осенью, незадолго до ее шестого дня рождения, мама сказала ей, что партия решила, что каждый ребенок, которому исполнилось пять лет, должен, нет, обязан пойти в школу. А папá починил ранец из коричневой кожи, который все это время стоял в шкафу, словно ожидая, пока Жоэль подрастет, чтобы носить его. Он был слишком велик, но папá укоротил лямки, а потом повесил ранец Жоэль на спину и поднял его вместе с Жоэль, так что она со смехом задрыгала ногами в воздухе, а он пронес ее по всей квартире. Жоэль раскинула руки и смеялась, глядя на мир сверху вниз, как взрослые.

* * *

Днем в пятницу, перед первым школьным днем Жоэль, по улице Яффо разносился запах помидоров, рыбы и хлеба. Люди делали последние покупки, а Жоэль играла с подружками перед парикмахерской, когда внезапно примчался военный джип. Сначала Жоэль не увидела, кто это затормозил перед ее домом и выпрыгнул из джипа. Но когда этот мужчина с улыбкой отдал детям салют, она узнала своего дядю Виктора.

– Шалом, Яэль! Невероятно, как же ты выросла!

Высокий солдат наклонился к ней и поцеловал в щеку. Остальные дети потрясенно молчали. Сбежались и другие ребята, и один из мальчиков спросил, можно ли ему сесть в джип.

– Как тебя зовут? – спросил Виктор.

– Дов!

– Я Ави. Иди сюда!

Через несколько секунд все дети забрались в джип, отдавали всем честь и пальцами расстреливали воображаемых арабов. Жоэль, которой было позволено сидеть на коленях у Виктора, покраснела от гордости. Отныне даже большие мальчики, которые дразнили ее, будут относиться к ней с уважением. У нее была протекция.

– Жоэль! – раздался с балкона пронзительный голос. – Поднимайся! Сейчас же!

Жоэль посмотрела вверх. Темные локоны Ясмины на фоне светящегося вечернего неба. Виктор небрежно помахал ей рукой.

– Жоэль!!!

Виктор поднял Жоэль и поставил ее рядом с джипом. Это был момент разочарования, но пришлось слушаться маму.

– Ты зайдешь к нам, дядя Виктор?

* * *

Когда Морис вскоре после захода солнца вернулся домой, за кухонным столом сидели трое: Ясмина, Жоэль и Виктор. Горели шаббатние свечи. Ясмина приготовила ужин по своему любимому рецепту из Пиккола Сицилии – рыбу с лимоном. Стоило Морису всего на несколько минут задержаться, а Виктор тут как тут, читает кидуш над хлебом и вином. Ясмина, сидевшая с багровым лицом, прожгла Мориса взглядом. А Жоэль радостно улыбалась, но Морис не смог улыбнуться в ответ. До сих пор в шаббат Морис всегда разламывал хлеб и обмакивал его в соль, но не произносил благословения. Ему казалось это неуместным. Его шокировало, что именно Виктор, который был еще менее религиозен, чем он сам, произносил теперь священные слова. Но Морис не подал виду, вымыл руки и сел на свое место.

– Шаббат шалом, Виктор.

А потом Морис увидел синий ранец.

– Посмотри, что дядя принес мне! – воскликнула Жоэль.

Ранец был новый, красивый и подходящего размера.

– Спасибо, Виктор. Но у нее уже есть.

– Значит, теперь ты можешь выбирать, – сказал Виктор Жоэль.

Она взглянула на Мориса, чтобы узнать, одобрит ли он, если она выберет новый.

– Разве тебе не нравится твой ранец? – строго спросил Морис.

– Конечно, нравится, но…

– Есть достаточно детей, которым он пригодится, – перебила дочь Ясмина, – завтра отвезу его в лагерь. Тот, кто имеет больше, должен делиться с теми, кто имеет меньше.

Виктор пожал плечами и, извиняясь, подмигнул Жоэль: мол, ничего не поделаешь! Жоэль чувствовала, что ей лучше помолчать. Непонятная аура опасности окружала этого человека, и она не понимала почему. Он был полон жизни, он делал все таким легким, вот только почему-то ее мать становилась очень тяжелой в его присутствии. И папá ничего не мог с этим поделать. Жоэль нравился Виктор. Но она поняла, что показывать это нельзя.

Глава

23

Когда человека любишь, это не значит, что ты его понимаешь. Когда живешь вместе в браке, это не значит, что ты знаешь его. Морис верил, что любовь – а точнее, бережная забота, которую он принимал за любовь, – может залечить все раны, но он даже отдаленно не представлял себе внутреннюю боль Ясмины и ту борьбу, которую она вела с собой. Большинство людей чувствуют себя в безопасности посередине, между двух крайностей. Когда ни слишком жарко, ни слишком холодно, ни чересчур мало, ни чересчур много, ни излишне близко, ни излишне далеко. Это был способ выживания для Мориса. Не выделяться. Он думал, что удержит Виктора на расстоянии своим спокойным дружелюбием. Но не понимал, что Ясмина могла или ненавидеть этого человека, или слиться с ним. А между этими состояниями не было ничего. Он не видел, как отчаянно она боролась с собой, чтобы не допустить рецидива. И Ясмина не показывала Морису свою любовь так, как показывала ее Виктору, а точнее, то, что она принимала за любовь, – свое слияние с другим человеком.

* * *

Ужин в шаббат с Виктором стал тем моментом, когда что-то внутри Ясмины разорвалось, беззвучно, словно прохудилась ткань, и теперь эта прореха неумолимо расширялась с каждым новым потрясением. Банальность общей повседневности – дядя Виктор сидит за кухонным столом и говорит о погоде, разделывая рыбу для Жоэль, – именно с этим Ясмина совершенно не могла справиться. В любви она расцветала, в ненависти обретала силу. Но в серой зоне между она терялась.

Той ночью она лежала рядом с Морисом, не шевелясь, но с открытыми глазами. Она боялась заснуть. Боялась провалиться в сон, где встретит Виктора. Она ненавидела себя за то, что ему удалось прокрасться в спальню, в самую тьму за ее веками. Когда Морис наконец заснул, Ясмина встала и вышла на кухню. Она сварила себе кофе и распахнула окно. Затем обулась и тихо выскользнула на улицу.

* * *

Улица Яффо без музыки. До полуночи всегда хоть где-нибудь играло радио, но сейчас было так тихо, что дома снова казались необитаемыми. Как будто во сне все люди вернулись туда, откуда приплыли. Из одного окна доносился тихий храп, где-то кашляли. Ясмина не пошла далеко, только до булочной. Тусклый теплый свет пробивался сквозь витрину. Звуки, доносившиеся из пекарни, вселяли уверенность, что она не одна в этом мире. В то же время она надеялась, что ее никто не увидит. Некоторое время она стояла в нерешительности, пока вдруг не заметила мужской силуэт, медленно бредущий по улице. Она испугалась, потому что ей почудилось, будто это ее отец. Та же медленная, слегка сутулая походка, те же изящные руки и ноги, тот же старомодный костюм. Человек из другого, более размеренного времени, заблудившийся в настоящем. Когда он подошел ближе, она увидела разницу: мужчина был европейцем, но старше, лет шестидесяти-семидесяти, и с белой бородой. На его усталом лице бодро поблескивали маленькие глазки.