Может быть, никогда еще не был так гениален Берлога, как в это осеннее утро. Он перепрыгивал через кусты, проносился по клумбам, подскакивал на высоту, немыслимую для нормального человека. И бабочку живую поймал. Подал ее Валентине Афанасьевне.
Тогда произошло то именно, чего она и ожидала. На крыло бабочки насыпаны были остатки пыльцы. Насекомое помещено под спектроскопом. Берлоге приказано считать секунды. (Он удивлялся потом, как не лопнуло сердце от этого ожидания.)
И вот, в свинцовой коробке, где помещена была бабочка, что-то с треском вспыхнуло. Прошел еще миллиард секунд — и Валентина Афанасьевна оторвала глаз от окуляра спектроскопа. Лицо ее, глаза — сияли так, как ни у одной девушки даже в величайший миг любовного счастья.
— Восемь линий газового спектра: линия гелия… линии эманации радия… и три линии того элемента… Того…
Она не могла говорить, положила руку на горло:
— Слушайте, как жалко, что вы ничего не понимаете… Ну, да поймите же, что я открыла новый элемент…
······························
— Ах, вы про эти пожары… Да, да, вам нужно для газетной заметки… Ну, пишите… Видимо…
— Видимо, — прошептал Берлога, полетев чернильным карандашом по блок-ноту.
— …жизненная энергия бабочек в ту минуту, когда бабочка находится в полете, то есть выделяет в изобилии жизненную энергию, производит чрезвычайно интенсивный атомный распад элемента, до сих пор нам неизвестного, а теперь известного… И, в свою очередь, эманация при распадении этого элемента разлагает азот воздуха, причем происходят выделения атомов водорода и воспламенение его… Поняли, записали?..
— Постойте, постойте, я немного запутался, тут такие слова, специальные… Валентина Афанасьевна, поедемте лучше в редакцию, у нас там сидит спец по водороду…
Алексей ТОЛСТОЙ
Мих. СЛОНИМСКИЙ
Глава XVIII. Сумасшедший дом
Спец по водороду, он же заведывающий научным отделом «Красного Златогорья», выслушав разъяснения Озеровой, сунул конец галстуха в рот, пожевал задумчиво, выплюнул, многозначительно кивнул своей рыжеватой, длинной, как огурец, головой и склонился над блок-нотом.
— Энергия, — бормотал он, — да… гм… А эманация?
Он с сожалением пожал плечами, перечитал исписанный листок, отложил его в сторону и придвинул блок-нот профессорше.
— Прошу все так же записать. Вы не беспокойтесь в смысле стилистики. Я сам потом пройдусь по вас карандашиком.
И он снисходительно улыбнулся.
Берлога, сдав профессоршу водородному спецу, направился к редактору.
Кабинет провинциального редактора был не слишком обширен. Стол, заваленный гранками, рукописями, газетами, занимал половину комнаты. Табачный дым уходил в открытое окно. Пускал дым не один Пожидаев. Беренс, шагая от окна к двери и обратно, ожесточенно курил папиросу за папиросой.
Когда Берлога отворил дверь, он лицом к лицу столкнулся с предисполкома и на всякий случай проговорил:
— Извиняюсь.
Беренс поглядел на него невидящими глазами, повернулся и вновь зашагал по кабинету. Берлога не решился зайти к редактору: может быть, беседа с предисполкома — секретная? Он остался за дверью.
В кабинете зазвонил телефон. Берлога услышал бас Пожидаева:
— Товарищ Корт? Да… сейчас едем. С Беренсом, да.
И редактор с предисполкома прошли мимо репортера, не заметив его.
Автомобиль примчал их к ЗУР\'у.
Беренс был мрачен. На запросы из Москвы он не мог ответить ничего точного. Причины и цели пожаров оставались тайной. А Пожидаев, покачиваясь, мечтал. Он воображал на первой странице «Красного Златогорья» жирный заголовок: Тайна пожаров разоблачена! или лучше: Конец большим пожарам! Красный петух — прочь от Златогорья! или что-нибудь вроде.
А затем подробнейшая статья, разъясняющая все решительно: преступников, мнения общественных деятелей…
Тут Пожидаева бросило на Беренса, и только он успел стукнуться лбом о плечо приятеля, как машина накренилась на другой бок, — и Беренс навалился на редактора всей своей тяжестью. Это перед самым ЗУР\'ом машина, рванув, взяла максимальную скорость.
— Стой! Куда? — крикнул было Беренс и замолк, чуть не откусив язык. Его так же, как и редактора, завертело на ухабах и колеях, толкало о стенки автомобиля, стукало, било.
Машина, дрожа, бешено мчалась, неизвестно куда. Машина (или шофер) сошла с ума. Проскочив мимо ЗУР\'а, автомобиль вылетел за город, унося в пустынные поля двух ответственнейших работников Златогорска.
Тут было не до разговоров, не до размышлений. Редактора и предисполкома швыряло и било. Одна только мысль мелькнула у них:
— Измена! Выскочить!
Но выскочить при такой скорости — смерть. Да и как выскочить, как отворить дверцы каретки? Невозможно. Беренса и Пожидаева кидало из стороны в сторону, вверх, вниз, как в каюте во время шторма.
И вдруг автомобиль замедлил ход. Теперь легче выскочить. Но автомобиль уже остановился. Сильные руки выбросили Беренса и Пожидаева на землю. Редактор, оглушенный, растерянный, был сразу же опрокинут и связан. Беренс боролся. На него навалилось четверо, но он дрался яростно и упорно. Удар сзади в затылок сбил его с ног. На миг ясный солнечный день превратился для председателя исполкома в темную ночь. А когда он, связанный уже, открыл глаза, он увидел над собой человека в прорезиненном пальто. Холенное, с прямым носом, лицо этого человека было мучительно знакомым Беренсу. Где он видал эти колючие желтые глаза? Эту бородавку около левой ноздри? Шрам на мочке правого уха? Все это напоминало почему-то Беренсу запах конюшни. Конюшни? Значит, цирк? Почему цирк? Парад-алле? Где он видел это лицо?
Шофер предисполкома подошел к желтоглазому человеку. Это был тот шофер, которого месяц тому назад Беренс взял на службу, которого Беренс считал верным и честным парнем.
— Деньги на бочку! — сказал этот «честный» парень. — Гони червяки!
— Сейчас, — отвечал спокойно желтоглазый, вынул из кармана своего резинового пальто револьвер и быстро (шофер только мигнуть успел) выстрелил верному парню в лицо.
— Этот нам не нужен, — объяснил он. — Уберите его.
И обратился к Беренсу.
— Не беспокойтесь. С вами и с приятелем вашим мы так поступим только в крайнем случае.
* * *
Княгиня Абамелек-Лазарева приняла Фомичева охотно. Она усадила его на диван, сама села рядом и даже попыталась взять молотобойца за руку.
— Ах, я так люблю пролетариат! — восклицала княгиня, — ведь чистая случайность помешала мне быть лицом пролетарского происхождения, — и она вздохнула, — чистая случайность! Я так не люблю буржуазии. Буржуазия такая неприятная, капиталистическая, гнилая! Вы — председатель нашего исполкома? Не правда ли?
— Нет, — возразил Фомичев, — я златогорский рабочий. Комса.
Княгиня на миг нахмурилась. Потом снова лицо ее стало ласковым.
— И такой молодой, красивый рабочий! — воскликнула она. — Женщины вас, наверное, очень любят. Да, любая женщина с радостью отдалась бы вам! Любая!
При этом старуха так недвусмысленно подмигнула, что Фомичеву стало противно.
— Я пришел просить вас, — сказал он, — принять меня на службу сторожем, полотером — кем хотите. Жрать нечего.
Княгиня оглядела его с ног до головы.
— Нужно сначала испытать ваши способности! — многозначительно промолвила она. — Обязанности слуги в нашем доме очень сложны и утомительны. Хотите с сегодняшнего же дня?
И она ощупала бицепсы на правой руке молотобойца.
— С завтрашнего дня, — отвечал Фомичев (его чуть не стошнило от прикосновения руки княгини). — Бывайте здоровы!
И он быстро удалился, оттолкнув выскочившего навстречу барона Менгдена.
Фомичев дико хохотал всю дорогу до ближайшей пивной. Он воображал себя слугой княгини. Но он был доволен результатом своего визита. Он убедился, что сестра милосердия Брыкина, которую он выследил у сумасшедшего дома, действительно, княгиня Абамелек-Лазарева.
В пивной ему нужен был только телефон. Когда на другом конце провода отозвался Корт, Фомичев сообщил кратко:
— Предположение правильное. Она самая. А больной (он подозревал Куковерова)?
— Пришел в себя. Но очень слаб.
— Иду по условию, — отвечал Фомичев и повесил трубку.
В пивной было много народа. Поэтому, на всякий случай, Фомичев говорил с осторожностью, не называя фамилий.
Директор сумасшедшего дома без всяких споров мгновенно велел пропустить Фомичева к Ивану Кулакову по предъявленному молотобойцем документу. Это показалось Фомичеву подозрительным. Нащупав в кармане наган, он пошел вслед за служителем. И вот он один-на-один с сумасшедшим.
Иван Кулаков глядел на него пустыми неживыми глазами. Страдальческим, лишенным всяких интонаций, почти осмысленным голосом сказал:
— Оставьте меня. Я больше не могу.
Тем временем по городу из уст в уста шел потрясающий, невероятный слух о пленении предисполкома Беренса и редактора «Красного Златогорья» Пожидаева. Корт, первый установивший с точностью предательство шофера, сообщив об этом печальном событии в исполком, еще не знал, в какой форме решено будет оповестить граждан города Златогорска о постигшем несчастии. Но уже весь город говорил о гибели, именно о гибели, а не пленении Беренса и Пожидаева: многие видели сумасшедший бег исполкомского автомобиля.
Враг явно обнаглел. Враг наступал на самый центр златогорской жизни. Исполком готовил к выпуску экстренное воззвание, призывающее граждан к сохранению спокойствия. Воззвание составлял Берлога.
Фомичев ничего не подозревал. Корт ни слова не сказал ему об исчезновении предисполкома и редактора, чтобы не сбить молотобойца с толку перед исполнением ответственного поручения. Фомичев глядел на Кулакова с любопытством. Потом, нагнувшись к нему, промолвил:
— Ну, так как же — скажете?
— Оставьте меня! — взмолился паралитик. — Я не хочу быть торговцем!
— Она вас очень мучила? — спросил Фомичев.
Человеческое выражение появилось в глазах Кулакова. Он ответил тихо голосом, полным ужаса:
— Очень.
И крикнул:
— Огнемучители! Я не хочу огнемучителей!
Он замолк, потух.
Фомичев вышел из камеры, кликнул служителя. Вместо служителя, он увидел самого директора. Директор стоял в коридоре с самым равнодушным видом.
— Подслушивал! — подумал Фомичев и вспомнил, что старший врач сумасшедшего дома оказался сообщником поджигателей.
Он вынул из кармана бумагу и подал ее директору.
— Вам этого предписания достаточно? Дайте в сопровождение двух служителей. Кулаков поступает отныне в ведение ЗУР\'а.
Он предъявил бумагу только теперь — после свидания с паралитиком: он боялся, что Кулаков будет умерщевлен мгновенно, если поторопиться с предъявлением требования губздравотдела, исполкома и ЗУР\'а.
Директор спокойно прочел бумагу.
— Хорошо, — сказал он. — Я сейчас распоряжусь. Подождите.
И он пошел прочь.
Фомичев тихо следовал за ним. Остановился. Пошел дальше. Навстречу ему попался скромный человечек с интеллигентской бородкой и в пенснэ. Человечек с восторгом взглянул на Фомичева.
— Как я счастлив! — воскликнул он. — Наконец-то я дождался вас. Только вам могу я раскрыть тайну!
— Какую тайну? — удивился Фомичев, не знавший, следовать ли ему за директором или оставаться с Кулаковым.
— Странно, — думал он. — Вряд ли принято пропускать здорового человека, без служителей, к сумасшедшему в камеру.
Человечек в пенснэ с такой силой жал руку Фомичева, что молотобоец раздраженно оттолкнул его.
— Что вам угодно?
Сумасшедший глядел в упор на рабочего. Лицо его искривлено было неслышным внутренним смехом. Слюна текла с левого угла губ.
— Дурак, — бормотал он, — пустая голова!
И он стал тихо надвигаться на Фомичева, растопырив пальцы вытянутых вперед рук. Фомичеву стало жутко. Он бросился вслед за директором, путаясь по коридорам и комнатам. Он увидел директора на лестнице в сад. Директор смеялся, глядя вверх, в окно Кулаковской камеры. Из окна шел дым. Фомичев вынул наган, прицелился…
Труп директора не докатился еще по лестнице до низу, когда Фомичев был у камеры Кулакова.
Дым застилал коридор. Желто-красное пламя рвало стены, полы, потолки. Фомичев схватил на руки паралитика и сквозь дым и пламя устремился к выходу. Он спасал человека, который хранил в своем потраченном мозгу тайну златогорских пожаров.
Восторженные крики раздавались в дыму. Это сумасшедшие радовались пожару.
— Ура!
— Товарищи к порядку! Сеанс начинается!
— Парад-алле! Чемпион мира Поддубный!
— Товарищи, в повестке дня…
— Долой!
— Ку-ка-реку!
Тонкий визг Кулакова врывался в эту ахинею:
— Огнетушители! Огнемучители! Спасайте. Банда!
Фомичев вырвался в конец коридора, и тут в дыму, разъедающем глаза и легкие, спокойный голос остановил его:
— В очередь, граждане! Куда вне очереди лезете?
Женщина средних лет стояла, загораживая проход. Человек, стоявший перед ней, обернулся и спросил строго:
— А у вас билет есть, гражданин?
— В очередь! — загалдели кругом, и Фомичев, ослепленный, полузадушенный, очутился в сумасшедшей очереди. Очередь не двигалась с места.
Фомичев отбросил Кулакова и вырвался из удерживавших его рук. Он спасал свою жизнь. Ноги сами несли его к окну. Сумасшедшие толпой бросились за ним.
— Держи вора!
Фомичев прыгнул в окно. Упал, больно зашиб ногу и руку. И сразу же несколько сумасшедших свалились на него сверху.
— Бей его!
Фомичев — молотобоец, форвард футбольной команды — не мог справиться с разъяренными, потерявшими разум людьми. Он задыхался, ожесточенно защищая свою жизнь, он боролся до тех пор, пока тяжелый каблук не ударил с силой ему в лицо. Кровь залила лицо рабочего. Новый удар в разбитое уже лицо лишил Фомичева сознания.
Пожарная команда подкатила с грохотом к сумасшедшему дому. Но деревянное строение спасти было невозможно.
Когда огонь был сбит, пожарные под одним из окон, в саду, нашли труп директора. Невдалеке лежало изуродованное тело, в котором был с трудом опознан Ванька Фомичев, приятель дяди Клима.
Мих. СЛОНИМСКИЙ
Михаил ЗОЩЕНКО
Глава XIX. «Златогорская, качай!»
Это был простой двухэтажный дом. Он ничем почти не отличался от прочих златогорских строений. Только что у ворот дома стояла будка. Да еще на стене, над окнами, висела вывеска: «Златогорская пожарная часть имени тов. Цыпулина».
От будки до угла дома ходил дежурный пожарный. Он, время от времени притопывая ногами, не от холода, но от скуки мурлыкал про себя: «Кари глазки, куда вы скрылись».
Было три часа дня.
В первом этаже в казармах было светло и тихо.
На койке у окна сидел старый пожарный Григорий Ефимович Дубинин. Вокруг него сидели, кто на чем попало, златогорские серые герои.
— А я люблю быть пожарным, — говорил Григорий Ефимович. — Я тридцать пять лет на борьбе с этой стихией и от этого не устаю. А что часто меня на пожар тревожат, или, может быть, редко — это мне спать не мешает.
— Вы, Григорий Иванович, человек, как бы сказать, пожилой, — сказал молодой пожарный Вавилов. — У вас, кроме пожаров, и запросов, может, никаких не сохранилось. А нам, как бы сказать, неинтересно два раза в сутки выезжать.
— Это, действительно, верно! — подхватили другие пожарные. — Они поджигать будут, а мы им туши по два раза в сутки. Это абсурд с ихней стороны поджигать.
— Поджигать! — сказал Григорий Ефимович. — Это к чему же поджигать? Это не может того быть, чтоб пожары поджигали. Это чистая абстракция — поджигать. Ну, может, неосторожное обращение с огнем. Или, опять-таки, чрезмерная топка. Но поджигать — с этим я не согласен. Это того быть не может.
— Это, Григорий Ефимович, не проверено, — сказал молодой Вавилов, — хотя, говорят, все-таки…
— Говорят! — сердито сказал Григорий Ефимович. — Это к чему же поджигать, сообрази своей дырявой головой. Это кому же польза поджигать? Я, может, тридцать пять лет работаю на пожарную стихию. Действительно, верно, бывают поджоги — слов нет. В девятом году купец Великанов магазин свой поджег. А почему он магазин свой поджег? Потому он магазин свой поджег, что хотел он через это страховую сумму получить. Вот почему он свой магазин поджег. А теперь, предположим, горит дом. И страхованья, положим, на нем нету. Это к чему же его поджигать? Это чистая абстракция.
— Говорят, Григорий Ефимович, таких специальных бабочек выпущают — они и поджигают.
— Бабочек! — сказал Григорий Ефимович. — Бабочка, это — насекомая. Животная. Порхать она может, но огня она не может из себя давать. Откуда она может огня давать? Или она со спичками, думаешь, летает?
— А если, Григорий Ефимович, химическая бабочка, — неуверенно сказал Вавилов. — Если это химическая бабочка?
— Химическая бабочка? — сказал Григорий Ефимович с полным знанием дела. — Это опять-таки, я вам скажу, чистая абстракция. Химическая бабочка не может выше одного аршина подниматься.
Тут Григорий Ефимович, проработавший тридцать пять лет на борьбе со стихийными бедствиями, несколько осекся. За тридцать пять лет ему не приходилось разговаривать на такие сложные химические темы. К тому же он никогда и не слышал о химических бабочках. Он только презрительно махнул рукой, желая прекратить досадный разговор, разговор, который мог бы подорвать авторитет старого пожарного спеца.
Однако живой интерес к химическим бабочкам пересилил мелкие ощущения Григория Ефимовича.
— Ну, хорошо, ну, химическая бабочка, ладно, — сказал он равнодушно, — но, опять-таки, какая это химическая бабочка? Химическая бабочка не завсегда подает огонь… Или как ты думаешь?
— Я думаю, — мечтательно сказал Вавилов, — что, может, при общем движении науки и техники какие-нибудь, может, профессора удумали какую-нибудь сложную материальную бабочку…
— Ну? — сказал Григорий Ефимович.
— Может быть, они удумали механическую бабочку, которая летит и вращается и искру из себя выпущает. Может быть, при ней вроде, как бы сказать, зажигалка такая пристроена. Искра и выпущается…
— Искра! — сердито сказал Григорий Ефимович. — Чистая абстракция. Зачем ученые профессора будут удумывать такие искры?
В это время по Златогорской улице бежал человек в расстегнутом пальто и без шапки. Человек был явно не в себе. Лицо его было бледное и испуганное.
Он добежал до пожарной части и, сильно размахивая руками, начал что-то говорить дежурному пожарному. Тот подошел к будке и нехотя стал за веревку дергать небольшой колокол.
Тотчас во втором этаже открылось окно, и супруга брандмейстера, высунувшись по пояс, спросила:
— Захарыч, горит, что ли? Где?
— Да на Шоссейной, Елена Дмитриевна.
Во дворе уже суетились пожарные. Они бегали по двору, подтягивая руками свои широкие парусиновые штаны.
Нестарый, плотный брандмейстер, с крепкими стоячими усами, зычно кричал:
— Жива! Запрягай…
Минут не больше как через десять златогорская пожарная команда в полной боевой готовности выехала за ворота.
Впереди ехала линейка с пожарными. Несколько позади — платформа с рукавами и пожарной помпой.
Выезд был — нельзя сказать, чтоб удачный. Заднее колесо платформы делало восьмерку. И через два квартала это колесо вовсе отвалилось. Обычно это колесо всякий раз отваливалось, но по большей части вблизи пожара. На этот же раз, как на грех, оно отвалилось вблизи самой пожарной части.
Но тут надо отдать должное златогорским героям — колесо было изумительно быстро прилажено. И пожарная процессия снова двинулась дальше.
На Шоссейной улице уже стояла огромная толпа. Все с крайним любопытством глядели на окна второго этажа. Одно окно было разбито. И из разбитого окна валил дым. Дым валил не особенно густо. Ну, примерно как из самоварной трубы.
— Это буржуйка с третьего номера, — говорил какой-то парень, чувствуя себя героем. — В третьем номере от чрезмерной топки стена затлела. Все кончено. Потушили.
Вокруг парня стала собираться публика. Парень воодушевился и начал что-то сильно привирать.
Народ на улице собирался все гуще и гуще. Пожарные с трудом протискались к дому.
— Полундра! — восторженно кричали мальчишки. — Златогорская, качай!
Перепуганные жильцы и соседи, на всякий пожарный случай, выволокли из квартир свое барахло на улицу. И теперь сидели, каждый на своей куче, пересчитывая то и дело кастрюли и перины.
Вокруг суетились какие-то молодые люди и с жадным любопытством разглядывали домашнюю утварь.
Толпа прибывала. Все соседние улицы были забиты народом.
Старый пожарный спец, Григорий Ефимович, стоял на линейке и, махая рукой, кричал:
— Расходися, граждане. Никакого себе пожару… Чрезмерная топка…
— Нетути поджога… Иди по своим делам… Тоже — химические бабочки! Говорил — чистая абстракция…
Однако, толпа не расходилась.
И уже уперли где-то подушку. По крайней мере, домашняя хозяйка истошным голосом вопила об этом происшествии.
Уже кое-где произошла давка. И кого-то помяли.
Толпа все стояла и глядела на окна второго этажа.
И можно было видеть в этой толпе всех наших, оставшихся в живых, героев. Одни, потрясенные разными событиями, стояли молча, испуганно покачивая головами, другие оживленно беседовали.
У самого злополучного дома, у ворот, стоял наш дорогой приятель, товарищ Мишин, начальник уголовного розыска. Он мрачно глядел на толпу и неопределенно пожимал плечами.
Тут же стоял Берлога. Вернее, он не стоял, он бегал с места на место. Он нырял в толпу и в толпе прислушивался к разговорам и толкам.
Вдруг в толпе, в том месте, где нырнул Берлога, раздался отчаянный вопль.
— Ложи назад! — кричал кто-то. — Вот я тебе по морде сейчас дам!
И в эту минуту Берлога, сильно потрепанный, вынырнул из толпы.
В руках его был какой-то сверток, какие-то бумаги.
Берлога дышал тяжело и прерывисто. Глаза его блуждали. Он, видимо, кого-то искал.
Сейчас, в куче домашнего скарба, на одной из перин, он случайно увидел сверток. Это был какой-то грязный, потрепанный сверток. Однако, до боли знакомые цифры на нем — 1057 — потрясли Берлогу. Он схватил с перины сверток с бумагами, нырнул сквозь толпу и теперь, прижимая бумаги к груди, стоял в некоторой неподвижности.
Но вот он увидел товарища Мишина и ринулся к нему. Он подбежал к начальнику уголовного розыска и, несколько отдышавшись, торопливо развернул бумаги. Трепет прошел по телу Берлоги. Это было украденное дело № 1057.
Мих. ЗОЩЕНКО
Вера ИНБЕР
Глава XX. Дошел до ручки!
Фаршированная рыба (щука), кротко прильнув щекой к вареной картофелине, казалось, отдыхала от фаршировальных мучений. Отец же Сарочки Мебель, старый патриархообразный папа Мебель, многоуважаемый Самуил Мебель, изучая в пятницу вечером строение рыбьего (щучьего) хвоста, думал о жизни. Он думал о том, что три магазина, которые он, приютясь под крылышком нэпа, открыл: один на свое имя, другой на имя жены, третий на имя вдового сына, что эти три магазина, говорим мы, приносят ему меньше прибылей и радостей, чем он ожидал. Особенно неорганизованно вела себя колониально-галантерейная торговля, третья по счету, где хозяйничал овдовевший Мирон Мебель.
— Я понимаю, — размышлял старый Самуил, глядя в упор на фарш, как подушка из тесной наволоки выпирающий из щучьего бока, — я допускаю, что магазин стоит не на веселом месте. Слева — кладбище, справа — бойня, в ан-фас — сумасшедший дом, а на горизонте пороховой склад. Такой район не улыбается. Но это же еще не причина, чтобы три месяца мариновать на складе боченок бывших королевских сельдей. Ведь это же разорение! Подсолнечное масло — так оно прогоркло, вакса высохла на мою голову, что же касается чернослива…
В этом месте Самуил Мебель схватился за лысину и поник над щукой.
— Самуил, — заныл в дверях голос мадам, — Самуил, это же нельзя выдержать, то то, то се. То царь, то коммуна, то нет лавки, то есть лавка, то Сарочка, то Мирон!
— А что Мирон? — запросил Самуил Мебель с тревогой.
— Самуил, — снова заныла мадам Мебель, взявшись за глаз, — разве ты не видишь, что Мирон крутит?!
— Крутит? Не может быть. И так-таки с кем?
— Сиделка из сумасшедшего дома. Так он ей и миндаль, и ваниль, и кокосовые пуговицы, Самуил.
— Жаль, что не подсолнечное масло. Очень жаль.
— А чернослив, Самуил, чернослив прямо пачками!
Самуил Мебель, опять ухватившись за лысину, подошел к окну. А за окном стояла ночь. Город был полон ею до краев, налит ею, как стакан — водой. Внизу, под окном, в черных, смятых и жарких кустах, вздрагивал женский голос, покашливал бас, белели руки, и алая точка папиросы висела в воздухе, как птичий глаз.
— Ты слишишь, Самуил, — застонала мадам Мебель, — ведь это наша Сарочка с каким-то новым прохвостом. Совершенно пропала. Я ей: — Сарочка, куда ты себя так пудришь? — А она мне: — Оставьте, мамаша, это теперь в моде. — Я ей: — Сарочка, смотри, как ты себя ведешь! — А она мне: — Мамаша, это теперь в моде.
— Знаете, товарищ Брындза, — ворковала в темноте невидимая Сарочка, — я в абсолютной пустоте. Мои родители — отрыжки старого быта. Я рвусь к новой жизни, но не могу же я одна. Я тоскую. Я просто в отчаяние прихожу.
— Действительно, — сочувственно зарокотал в темноте товарищ Брындза, — так можно до ручки дойти.
— Самуил, — заволновалась наверху мадам Мебель, — что это за разговор? Может быть, он хочет на ней жениться, так ни в коем случае. Ни ручки, ни сердца, ни колониальной торговли он не получит.
— Аннета, — зашипел Самуил Мебель, — не понимаешь, так не вмешивайся. Это просто такое выраженье русского народа. Но я со всеми своими делами: с Мироном, с Саррой, с сумасшедшим домом и черносливом, я таки дойду до этой ручки, я это чувствую.
Он еще не договорил последнего слова, как черный бархат ночи стал светлеть и светлея таять. Вся комната оранжево осветилась. Вещи, выступая из мрака, как бы рождались наново. Полустолетний подсвечник на комоде заиграл веселым серебром, комод помолодел, и даже фаршированная щука сверкнула золотой рыбкой.
— Кончено! — воскликнул Самуил Мебель, опускаясь в изнеможении на стул. — Опять горит. Горит. И где горит? На Водопроводной улице, у скорняка Мошковича, я вижу по расположению огня. Людям счастье. В понедельник застраховался, а в пятницу уже горит.
Тут мадам Мебель посмотрела на мужа зорко и сказала медленно:
— Людям счастье… А ты о чем думаешь? Чем ты хуже! Или ты не застрахован? И что, например, если сгорит лавка, где сидит Мирон? Кто может что-нибудь иметь против, раз это стихийное бедствие!
— Тьфу, — плюнул внезапно Самуил Мебель. — Горит. Что горит, где горит… Ничего не горит.
Действительно, теперь уже было ясно, что никакой скорняк Мошкович не горел. Просто, на горизонте, в свой обычный час, пористо-розовая, как апельсин, подымалась огромная надкусанная луна.
Но мадам Мебель не смутилась.
— Луна это одно, — сказала она, — а страховая премия это другое. Подумай об этом, Самуил.
И старый Самуил Мебель снова впал в задумчивость.
* * *
Благодаря коллекции пожаров Златогорск из невыразительного бледного города превратился в мировой центр, обведенный на карте многозначительным кольцом. «В Златогорске пожары!», «Пожары в Златогорске!» — зарокотали в типографиях ротационные машины. Защелкали телеграфные аппараты, провода, если вслушаться, загудели в лесах и полях о том же. И радио-приемники чутко настороженным ухом подхватили и разнесли по всему свету весть о златогорских пожарах.
Изображение репортера Берлоги, случайно уловленное чьим-то объективом, пошло гулять по всем иллюстрированным еженедельникам Европы, Америки и Австралии. Подписи под ним становились все страннее, все причудливее. То это был пожарный маньяк, то поджигатель, то подожженный, то сгоревший заживо, то неуязвимый для огня. Одна американская фирма, выпустив в свет новую разновидность спасательных поясов, довела до сведения публики, что только благодаря этому поясу известный писатель Берлога, друг покойного Толстого, не захлебнулся в наводненной пожарными кишками комнате. И что в самом скором времени выйдут в свет его мемуары с подробным описанием чудесного прибора.
Уже начали поговаривать о какой-то гигантской международной провокации. Керенский написал по этому поводу открытое письмо в «Руль». Таинственное судно появилось у берегов Камчатки, обстреляло рыбные промыслы и сгинуло. Дина Каменецкая получила приглашение сниматься и Голливуде с Чарли Чаплином. Словом, шум, поднятый вокруг златогорских пожаров, был так велик, столько интернациональных интересов было затронуто в связи с ними, что личный интерес Самуила Мебеля к его третьей лавке во всем этом хаосе был совершенно незаметен…
На ранней заре, когда весь город спал, Самуил Мебель вышел из дому. Он шел неторопливой походкой почтенного советского гражданина, которому не спится. Подходя по тихой кривой улочке к району боен и кладбища, он рассуждал так:
— Мирона я разбужу и велю ему убираться, на чем свет стоит. Пусть идет, куда хочет, хоть в сумасшедший дом; кстати, у него там есть готовая сиделка. А я между прочим опрокину бутыль с керосином в ящик с макаронами и полью это все подсолнечным маслом. Спички лежат тут же на полке, рядом с яичным мылом. Одна минута, чик… и готово. Я иду домой спать, а завтра Госстрах платит мне деньги. Ничего не поделаешь: стихийное бедствие настигает всех, без различия пола и возраста. Здесь все нормально: я никого и ничего не боюсь, за исключением порохового склада. Хотя он и далек от лавки, но кто его знает… Все зависит от ветра.
Самуил Мебель остановился, протянул нос по ветру и задумался. Ветер был слаб, но кто его знает…
Ветер был слаб. Он благоухал зарей, свежестью, водой и травами. Он сулил удачу. Он был тепел, как мед, и сладок, как беспроигрышная лотерея. Но вдруг Самуил Мебель замер. В стаю очаровательных и неопределенных ароматов ворвался один совершенно определенный ужасный запах: запах дыма. Самуил Мебель, весь дрожа, внимательно принюхался. Близость порохового склада предстала перед ним во всей своей грозной очевидности. «Дурак, дурак, — сказал самому себе старый Самуил, — как я мог думать, что этот склад на горизонте! Он тут рядом, руку подать. Он даже гораздо ближе, чем бойни. Что будет, если взлетит весь город, а с ним вместе мои другие две лавки? Но главное, если дознаются, что я прогуливался тут утром, так этому придадут общественное значение, и я пропал. Ведь это действительно пахнет поджогом. Что делать… что делать… Дошел-таки до ручки!»
— Тссс, — зашипел внезапно у невзрачной калитки чей-то голос и продолжал шопотом: — Вы что же это, гражданин!.. Разве не видите, что человеку мешаете? Человек делом занят, а вы надвигаетесь. — И тут над калиткой воздвиглась фигура «человека» лет двенадцати, у которого вместо носа было просто небольшое возвышение из веснушек.
— Простите, — тоже шопотом и необычайно сладко ответил папа Мебель: — я вовсе не надвигаюсь. Не спится, знаете, дай, думаю, пройдусь по окраине города.
— Тссс, — снова зашипел «человек», — летят. Ложитесь, пригнитесь по диагонали. Летят, слышите? — И он с такой силой прихлопнул Самуила к земле, что тот невольно сел. В тишине послышался шорох, чириканье, чьи-то небольшие крылышки рассекали воздух все ближе и ближе. И все это закончилось ликующим и уже вполне громким воплем восторга «человека» с веснушками: — Поймал! Два щегла и одна синица. Можете встать. Скажите, а как у вас обстоит дело с мухами?
— А что? — с осторожностью спросил Мебель, подымаясь с земли. — Почему вас интересуют мухи, молодой человек?
— Я своих птиц мухами кормлю: питательно и дешево. То-есть, раньше я кормил их бабочками. От бабочек щеглы делаются гладкими и поют замечательно. Но бабочки-то пропали…
— Скажите… Так-таки пропали?
— Как в воду провалились. Думаю перейти на червей. Постойте, чувствуете, как дымом пахнет?
— Или я чувствую, молодой человек, — застонал Самуил Мебель, совершенно зеленый от переживаний этого ужасного утра. — Я только это и чувствую. Но дыма я не вижу.
— Сейчас мы все это устроим. Огня без дыма не бывает. Вот я только отнесу птиц, и мы разойдемся с вами в разные стороны: вы на север, я на юг. Кто первый заметит пламя, издаст павлиний крик.
— Павлиний я не умею, дорогой мой юноша. Я к этому вообще не привык.
— Пустяки, вам надо поступить в наше звено: сразу научитесь. Ну, идите на север.
Трясущийся и бледный отправился Самуил Мебель на поиски дыма. Эта тишина сонного города, одиночество, таинственное и грозное бедствие, с которым он сейчас очутится лицом к лицу — все это потрясало его. На одном из перекрестков он остановился. Отсюда он прекрасно видел все: сумасшедший дом, кладбище, бойни и страшный пороховой склад. Видел он и свою злополучную лавку. Но что это?.. Самуил Мебель крепко обхватил соседнее дерево и застыл. Да, да, дым шел именно из его, да, да, лавки. Да, да, дым шел именно из его лавки.
Лелеять у себя дома всяческие пожарные замыслы — это одно. Но совсем другое — увидеть густой щетинистый дым верблюжьего цвета, обильно и медленно ползущий из окна. Все показалось иным в этот миг папе Мебелю. Торговля — не такой уж бездоходной, место — не таким угрюмым, и даже злополучное подсолнечное масло — менее горьким. Что делать? Звать людей, бежать самому, издать павлиний крик?!.. Позвать пожарных?!.. Но они налетят, как коршуны, все затопчут, все зальют водой, а товар — вещь деликатная! Нет, надо посмотреть самому, разбудить Мирона. Может быть, можно потушить домашними средствами. А пороховой склад… Нет, надо будить людей, звать пожарных. А товар… Нет, надо сначала посмотреть самому.
И Самуил Мебель, ежеминутно теряя дыхание и вновь находя его где-то в глубине диафрагмы, ринулся по направлению к лавке. «А Мирон спит!» — мелькало у него в голове во время бега. Добежав до двери, он обрушился на нее всем телом. Дверь безмолвствовала. С непостижимой для его возраста силой, он налег на нее: она крякнула и распахнулась. Лавка была пуста. Успокоительно пахли сельди, пуговицы всех сортов глазели из-под непромытого стекла. Подле банки с мелким сахаром, на кипе оберточной бумаги, густо алело рваное пятно, сгусток черно-красной крови.
— Мирон убит, — подумал старый Самуил, и остатки седых волос зашевелились на его лысине. — Убит Мирон. Он, правда, был неважный сын и плохой коммерсант: мариновал сельди, разбазаривал чернослив и бегал в сумасшедший дом, но все же это был настоящий Мебель. И теперь, боже мой, как я скажу об этом Аннете…
Запах дыма становился все ощутительнее, все страшнее. Самуил Мебель, роняя по дороге голландский сыр в стопку мыла, ворвался в заднюю комнату, где, очевидно, лежал труп, и откуда валил дым. Мирон, совершенно живой, без пиджака, низко склонялся над примусом, над кастрюлей, где что-то всхлипывало и ворчало.
— Мирон, — изнеможенно воскликнул папа Мебель, — сын мой, что это значит? Почему такой дым? Ты жив?
Мирон багрово покраснел, схватился за огонь, обжег пальцы, хотел потушить примус и, очевидно, забыл, как это делается.
— Папаша, — с дрожью в голосе сказал он, — вы не думайте, честное слово, я отдам вам все до одной копейки, чтобы вы не говорили, что я вор. Я не вор, только я влюблен, папаша, как мальчик, как дитя. Делайте со мной, что хотите.
— Что? В чем дело? Смотри, у тебя что-то пригорает. Что это за стряпня в пять часов утра, когда весь город спит? И почему такой дым? Что тут происходит, ты можешь мне, наконец, ответить?
— Могу, отвечаю вам, что это повидло из чернослива, которое я варю для любимой девушки. Сахар у меня подгорел, вот что; оттого и дым. Присядьте, папаша, что вы стоите? Пошел я с ложкой за сахарным песком и всюду там накапал, так вы не обращайте внимания. Я сам все вытру. Главное, не волнуйтесь.
Самуил Мебель посмотрел на стены, на потолок, где обитало семейство пауков, на стол, где в кастрюле жалостно всхлипывало варево, на закопченную медную кастрюлю с длинной деревянной ручкой, — посмотрел на все это отец Сарочки Мебель, старый патриархообразный папа Мебель, многоуважаемый Самуил Мебель, посмотрел на все это, и молвил с горькой, как подсолнечное масло, усмешкой:
— Кончено. Вот я и дошел до ручки!
Вера ИНБЕР
Н. ОГНЕВ
Глава XXI. Павлиньи крики
Дежурный агент ЗУР\'а Сусов десятый раз за ночь обошел дом, удостоверился в наличии в кабинете начальника — самого Мишина и Корта, заглянул в сад, и в двадцать пятый раз вступил в разговор с красноармейцами охраны у ворот ЗУР\'а.
— Кто ее знает, — промолвил Сусов. — Это как сказать… Если внешность интеллигентная, то всегда подозрительней. Теперь, взять прорезиневшее пальто. В таких польтах многие ходят, но больше — интеллигенты: осень. А разве грузчик или ракло наденет прорезиневшее? Дулички!
— У нас тоже в Скопцкой было, — мечтательно отозвался один из красноармейцев. — Идет барин. Ну, барин, как барин. Довольно уценый из себя. Вдруг — хлобысь об землю, да так и остался. Вот цто было!
— Это ты из какой оперы Фауст? — подозрительно спросил Сусов. — Это мало относится к обмену мнений. Ба-рин! Теперь баринов нету. Ты дискуссируй по существу…
Внезапно и мягко прорезав предутреннюю сумеречь, вдоль улицы закачалась неслышная полоса света, и Сусов судорожно сжал щечки браунинга:
— Вира!!
Красноармейцы встрепенулись, застучали винтовками по тротуару. Ослепительно сияя, прямо к воротам ЗУР\'а подкатил санитарный автомобиль. Дверца хлопнулась в сторону, и человек в прорезиненном пальто тяжело полез на Сусова.
— Стой, гражданин! — задохнулся Сусов, наведя браунинг. — Ребята, загибай шоферу салазки, дулички он убежит теперь.
— Что ты, — спятил, товарищ? — сердито ответил в прорезиненном, отталкивая браунинг и показывая значок за отворотом пальто. — Начальник в кабинете?
— Начальник в кабинете, — ответил Сусов. — А только вы, гражданин, под арестом до личного распоряжения. Ребята, вы отвечаете! Я пойду, доложу. Как сказать?
— Скажи — Куковеров.
Мишин вышел очень скоро, взял Куковерова под руку, повел в дом.
— А здорово изнервничалась братва, — тяжело задышал на лестнице Куковеров. — Корт здесь?
— Согласно вашего распоряжения, Корт здесь. А что ребята нервные, так ведь это каждый день — чудеса за чудесами, измотаешься…
— А как с Беренсом?
— Не нашли покуда. Ни того, ни другого.