— Пусти лошадь, — сказал жандарм.

Он поднял свой стакан.

— За тебя, Диллон, — тихо сказал он. — Посмотрим, сумеешь ли ты это сделать.

Державшие коня отбежали; солдат метнулся, ахнул и, прежде чем смолк в оцепеневшем слухе гром хлопнувшего как бы по лицу выстрела, разжал руки, валясь головой вниз, а Тави, потеряв равновесие, скользнула с седла; нога ее подвернулась, и, упав, она подумала, что убита. Лошадь, заржав, исчезла Взрыв криков, топот и лязг сабель рванулись со всех сторон. Встав, Тави прислонилась к стене, где тотчас ее схватили, тряся с исступлением и злобой, так как подумали, что выстрелила она.



— Обыщите, отнимите револьвер! — переговаривались перед ее лицом. — Свяжите ее!

Оскорбленная грубым прикосновением, Тави ловко вывернула руку, ударив по лицу ближайшего; в то же время три выстрела, гулко толкнув тьму, с блеском, секнувшим глаза как бы посреди самой свалки, перевернули все; качаясь, двое солдат отошли и повалились со стоном; остальные, вне себя, ринулись куда попало, хватая и отталкивая впопыхах друг друга.

Было около одиннадцати вечера. В Речной комнате ресторана «Савой» все еще играл оркестр. Харри Флад, Броснан и Мэри собирались уходить, когда наконец появился Фергюсон.

— Нас убивают! Чего смотрите, надо оцепить дом и всю улицу! На лошадей! Где арестованная?!

— Если мне когда-то и нужно было выпить, так именно сейчас. Шотландского виски, очень большую порцию.

Застыв, прижалась Тави к стене, с поднятой для защиты рукой; изнемогая от страха, стала она кричать, в то время как паника и грохот лошадиных копыт вместе с меловым мельканием сабель кружились кругом нее, подкашивая колени. Вдруг в самое ее ухо прозвучал быстрый шепот: — Сдержитесь; в полном молчании повинуйтесь мне

Флад подозвал официанта и сделал заказ.

— А кто это? — таким же шепотом, задыхаясь, спросила девушка.

— Что случилось, черт возьми? — спросила Мэри.

— Я — Крукс.

Фергюсон быстро рассказал им о том, что произошло за этот вечер. Когда он закончил, Броснан подвел итог:

Она не успела опомниться, как вокруг ее спины обвилась резким и спокойным усилием твердо отрывающая от земли рука; в то же время шум свалки отдалился, как если бы на нее бросили большое сукно.

— Это многое проясняет, но, к сожалению, не приближает нас к Диллону.

VI

— Должен отметить еще одну деталь, — заговорил Фергюсон. — Когда я арестовывал Брауна в столовой министерства, он говорил по телефону и держал в руке копию докладной записки. Я полагаю, что он разговаривал с этой женщиной, Новиковой.

Он поднял ее в руках, обвив ими легкое тело девушки так покойно, как будто ничто не угрожало ему, и неторопливо поправился, когда заметил, что ее плечо стиснуто его левой рукой. Но были уже притуплены ее чувства, и только глубокий вздох, вбирающий с болью новую силу изнемогшему сердцу, показал Друду, как было тяжело и как стало теперь легко ей. Она была потрясенно-тиха и бесконечно блаженно-слаба. Но чувство совершенной безопасности охватило уже ее ровным теплом; она как бы скрылась в сомкнувшейся за ней толще стены. Это впечатление поддерживалось решительной тишиной, в далях которой мелькали лишь подобные шуму платья или плеску глухой струи неровные и ничтожные звуки, отчего подумала она, что скрыта где-то поблизости дома, в месте случайном, но недоступном. По ее лицу скользил, холодя висок, ветер, что могло быть только на открытом пространстве.

— Понимаю, к чему вы клоните, — заметила Мэри. — Вы думаете, что она могла передать полученную информацию Диллону?

— Возможно, — ответил Фергюсон.

— Помогите же мне, — сказала она едва слышно, — все объясните мне и как можно скорее, мне плохо; рассудок покидает меня. Вы ли это? Где я теперь?

— И что вы предполагаете? — спросил Броснан. — Что Диллон отправится в Белфаст?

— Терпи и верь, — сказал Друд. — Еще не время для объяснения; пока лучше молчи. Я без угрозы говорю это. Тебе очень неловко?

— Скорее всего. Для него это достаточно серьезная опасность.

— Нет, ничего. Но не надо больше меня держать. Я встану, пустите.

— Тогда не стоит упускать шанс, — обратился Броснан к Мэри. — Выезжаем завтра рано утром. Нам лучше уйти сейчас же.

— И этому будет время. Там, где мы стоим, сыро. Я по колено в воде.

Все встали и направились через зал к выходу. Броснан и Фергюсон вышли первыми и остановились, продолжая разговор.

Тави инстинктивно поджала ноги. «Ты» Друда не тронуло ничего в ее прижавшейся к спасению и защите душе; он говорил «ты» с простотой владеющего положением человека, не придавая форме значения. Она умолкла, но нестихающий ветер загадкой лился в лицо, и девушка не могла ничего понять.

— Вы высокого мнения о нем, не так ли? — спросила Мэри у Флада.

— Я не буду говорить, — виновато сказала Тави, — но можно мне спросить вас об одном только, в два слова?

— О Мартине? — Он кивнул головой. — Вьетконговцы держали меня в яме неделями. Когда начинался сезон дождей, яма наполнялась водой и мне приходилось стоять всю ночь, чтобы не утонуть. Вши, черви и прочие прелести. И вот однажды, когда было настолько плохо, насколько это вообще возможно, протянулась рука и вытащила меня оттуда. Это был Мартин с повязкой на голове, волосами до плеч и лицом, размалеванным, как у индейцев-апачей. Он особенный человек.

— Ну говори, — кротко согласился Друд.

Мэри посмотрела на Броснана.

— Отчего так тихо? Почему ветер в этих стенах?

— Да, — сказала она, — эти слова очень точно характеризуют его.

— Ветер дует в окно, — сказал, помолчав, Друд, — мы в старом складе; окно склада разрушено; он ниже земли; вода и ветер гуляют в нем.



— Мы не потонем?

— Нет.

Диллон заказал такси на шесть часов утра к гостинице. Он ждал на ступеньках с чемоданом в одной руке и портфелем в другой. На нем были костюм, плащ, полосатый галстук и очки — все, как на фотографии Питера Хилтона, украшавшей водительские права с Джерси и права на управление самолетом, документы, которые были при нем для удостоверения личности. В чемодане лежали туалетные принадлежности и вещи, которые он приобрел в магазине Клейтона в Ковент-Гардене. Все было тщательно сложено. Он положил туда полотенце, взятое в гостинице, носки и трусы. Все выглядело совершенно обычно, и даже наличие парика легко было объяснить.

— Я только два слова, и ничего больше, молчу.

— Я это вижу.

Когда подъехало такси, Диллон велел водителю отвезти его на аэродром. Дорога до Хитроу не заняла много времени в этот ранний час. Он вышел из такси, получил заказанный заранее билет, оформил багаж и получил посадочный талон. У него не было с собой оружия. При существующей на этих рейсах системе проверки не было никакой возможности пронести оружие.

Она затихла, покачивая ногой, висевшей на сгибе

Диллон взял пачку газет, поднялся в ресторан на галерее и заказал плотный английский завтрак. Он начал просматривать газеты, останавливаясь на сообщениях из Персидского залива.

Друдова локтя, с целью испытать его настроение, но Друд сурово подобрал ногу, сказав: — Чем меньше ты будешь шевелиться, тем лучше. Жди и молчи.



В Гатвике снег припудрил землю у взлетной полосы. Когда «леар» оторвался от земли и выровнялся, Мэри спросила:

— Молчу, молчу, — поспешно отозвалась девушка; странное явление опрокинуло все ее внимание на круг световой пыли, неподвижно стоящей прямо под ней фосфорическим туманным узором; по нему с медленностью мух бродили желтая и красная точки.

— Как вы себя чувствуете?

— Что светится? — невольно спросила она. — Как угольки рассыпаны там; объясните же мне наконец, Крукс, дорогой мой, — вы спасли и добры, но зачем не сказать сразу?

— Я не совсем уверен, — сказал Броснан. — Прошло много времени с тех пор, как я был в Белфасте. Лиам Девлин, Анн-Мари… Это было так давно.

Думая, что она заплачет, Друд осторожно погладил ее засвеженную ветром руку.

— А Син Диллон?

— В сыром погребе светится, гниет свод; гнилые балки полны микроскопических насекомых; под ними вода и поблескивающая светом в ней отражена гниль. Вот все, — сказал он, — скоро конец.

— Не беспокойтесь. Я его не забыл и никогда не забуду.

Она поверила, посмотрела вверх, но ничего не увидела; стоял ветреный мрак, скованный тишиной, меж тем отражения в воде, о которых говорил Друд, меняясь и переходя из узора в узор, вычертились рассеянным полукругом. Ее томление, наконец, достигло предела; жажда уразуметь происходящее стала болью острого исступления, — еще немного, и она разразилась бы рыданиями и воплем безумным. Ее дрожь усилилась, дыхание было полно стона и тоски. Поняв это, Друд стиснул зубы, каменея от напряжения, увеличившего быстроту вдвое; наконец мог он сказать: — Смотри. Видишь это окно?

Он повернулся и уставился в окно, а самолет уже прошел через облака и повернул на северо-запад.



Глотая слезы, Тави протерла глаза, смотря по некоторому уклону вниз, где, без перспективы, что придавало указанному Друдом явлению мнимо-доступную руке близость, сиял во тьме узкий вертикальный четырехугольник, внутренность которого дымилась смутными очертаниями; всмотревшись, можно было признать четырехугольник окном; оно увеличивалось с той незаметной ощутительностью, какую дает пример часовой стрелки, если не отрывать от нее глаз. Момент этот, прильнув к магниту опрокинутого сознания, расположился, как железные опилки, неподвижным узором; страх исчез; веселое, бессмысленное «ура!», хватив через край, грянуло в уши Друда ликованием все озарившей догадки, и Тави заскакала в его руках подобно схваченному во время игры козленку.

Диллон не знал, что, когда его самолет коснулся бетона в аэропорту Алдергроув в окрестностях Белфаста, Броснан и Мэри уже приземлились и были на пути к гостинице «Европа». Полчаса он ждал, пока доставят багаж. Получив свой чемодан, он устремился к зеленому коридору и влился в поток прилетевших пассажиров. Таможенники останавливали некоторых для досмотра, но он не попал в их число и через пять минут вышел из здания аэропорта и сел в такси.

— Ничего больше, как страннейший распричудливый сон, — сказала она, посмеиваясь; — ну-с, теперь мы с вами поговорим. Во сне не стыдно; никто не узнает, что делаешь и говоришь. Что хочу, то и выпалю; жаль, что я вижу вас только во сне. А не проснуться ли мне? Но сон не страшен уже … Нам кое-что надо бы выяснить, уважаемый Монте-Кристо. Не смейте, не смейте прижимать крепко! Но держать можете. Во сне я не постесняюсь, велика важность. Знайте, что вы приятны моему сердцу. А я вам приятна? Где ваша машина с колокольчиками? Почему знали вы, что умер старик? Кто вы, скажите мне, таинственный человек? И как вы живете? Не скучно ли, не тяжело ли вам среди бездарных глупцов?

— Англичанин, я не ошибся? — спросил водитель.

Говоря так, смеялась и трясла она его послушную руку, прижимаясь к его груди, где чувствовала себя уютно, размышляя в то же время о правах сновидения не без упрека себе, но в лени и усталости чрезвычайной.

Диллон заговорил с ирландским акцентом:

— Краснею ли я? — думала она вслух.

— А что, похож?

— Так это твой соя? — спросил Друд так особенно, как звучат голоса во сне.

— Господи, извините. Куда едем?

— Ну да, сон, — беззаботно твердила девушка, держа его руку и смотря на налетающее окно, — сон, — повторила она, подняв голову, чтобы рассмотреть кирпичную кладку. Окно охватило их и перебросилось взад.

— Я бы хотел попасть в гостиницу на Фолз-Роуд, поближе к Крейг-стрит.

— Сон, — растирая глаза, сказала, топнув ногой, Тави — Друд уже опустил ее. Отекшие ноги заставили ее опереться на стол, и от движения, звякнув, жестяная кружка перекатилась по плите пола. Стеббс, молча, поднял ее, светясь и улыбаясь всем своим существом.

— Вы там много не получите.

Она вздрогнула, выпрямилась и перевела взгляд со Стеббса на Друда; отступила, волнуясь, взяла кружку и бросила вновь, прислушиваясь, как звякнула жесть. Неразложимый на призраки голос предмета открыл истину.

— Места моей молодости, — объяснил ему Диллон. — Я уже несколько лет работаю в Лондоне. Оказался здесь по делу на одну ночь. Думал, будет приятно увидеться со старыми приятелями.

— Это не сон, — медленно выговорила, садясь и складывая руки, девушка; сверкнуло все и раздалось в ней чудным ударом.

— Решайте сами. Есть «Дипден», но это то еще местечко, скажу я вам.

Друд посмотрел на Стеббса, сказав рукой, что надо уйти. Тави, сжав руки, переступила шага два ближе, так что Друд был с ней теперь рядом.

Проехал бронированный автомобиль, а когда они повернули на главную дорогу, то увидели армейский патруль.

— Посмотрите на меня долго! Он посмотрел с тем выражением, желание какого угадал в ней, — покорно и просто.

— Ничего не изменилось, — сказал Диллон.

— Теперь не смотрите на меня.

— Точно, хотя многие парни еще даже не родились, когда началась заваруха. Я все думаю, куда мы идем? Еще одна Столетняя война?

— Бог с тобой, я не смотрю, — взволнованно проговорил Друд, — сядь и овладей сердцем своим. В себе ты найдешь все.

— Один Бог знает, — произнес набожно Диллон и развернул газету.

— Не трогайте, не разговорите меня, — чуть слышно сказала Тави. — Иначе что-то спутается…

Водитель оказался прав. «Дипден», высокое здание в викторианском стиле, находился в маленьком переулке близ Фолз-Роуд. Диллон расплатился с водителем, вошел и оказался в запущенном холле со старым ковром на полу. Когда он дернул за колокольчик, висевший над стойкой, появилась полная, похожая на домохозяйку женщина.

Но не по силам было ей происшедшее во всем размахе его. Она встрепенулась.

— Могу помочь, дорогой?

— Очень много всего, — сказала Тави, взглядывая на Друда с бледным и тяжелым лицом.

— Комнату, — сказал он. — На одну ночь.

Факты были сильнее ее, и она не могла одолеть их ни рассуждением, ни волнением; так резко жизнь бросила ее на другой берег, с которого прежний виден только в тумане, а этот поразителен, но молчит.

— Прекрасно. — Она подтолкнула к нему регистрационную книгу и сняла с доски ключ. — Номер девять на втором этаже.

— Еще болят руки, так стиснул меня солдат. Спрашивается — за что?

— Заплатить сейчас?

— За тобой следили, думая, что узнают, где найти Друда. Мы перекинулись словами, когда мои колокольчики были еще потехой, когда ты славным сердцем своим встала на защиту осмеянного. Поэтому за тобой шел, а потом ехал приличный человек с умным лицом. Меня зовут Друд — ты слышала обо мне?

— Обычно я беру деньги вперед, но сейчас в этом нет необходимости. Я всегда узнаю джентльмена.

С ее лица не сходила задумчивость и покорность, а взгляд, блуждая с тихой рассеянностью, был полон тени, — он не играл, не блестел. Ее впечатления остановились, застилая сознание огромным слепым пятном, и Друд понимал это, но не тревожился.

Он поднялся по лестнице, нашел номер и открыл дверь ключом. У комнаты был запущенный вид, как он и ожидал. Узкая, с металлической сеткой кровать, комод. Он поставил чемодан на стол и вышел, закрыв дверь на ключ. Пойдя по коридору в другую сторону, нашел черную лестницу, которая вывела его в грязный дворик. Дальше улочка петляла между заброшенными домами, но это совершенно не удивило Диллона. Это был район, который он знал как свои пять пальцев. В свое время он доставлял здесь британским солдатам адские муки. Он двинулся вниз, с улыбкой на лице вспоминая прошлое, потом свернул на Фолз-Роуд.

— Нет, не слышала, — сказала, по-прежнему безучастно, девушка, — а вы кто?

— Я человек, такой же, как ты. Я хочу, чтобы тебе было покойно.

— Мне покойно. Мне хорошо с вами. Здесь так хорошо сидеть. А это — что? — Тави слабо повела рукой. — Ведь это — старинный замок?

— Это маяк, Тави; но он, а также все приюты мои, — их много, — для тебя замки и будут замками. Все это для тебя и тебе. Она подумала, потом улыбнулась.

— Вот как! Но что же… что же … чем же я отличилась?

— Наверное, тем, что ты сама не знаешь этого. Но я шел, а ты остановила меня. Правда, немного прошло времени, однако пора мне заботиться о тебе и с открытым сердцем слушать тебя. Мы, одинокие среди множества нам подобных, живем по другим законам. Час, год, пять или десять лет — не все ли равно? Ошибался и я, но научился не ошибаться. Я зову тебя, девушка, сердце родное мне, идти со мной в мир недоступный, может быть, всем. Там тихо и ослепительно. Но тяжело одному сердцу отражать блеск этот; он делается как блеск льда. Будешь ли ты со мной топить лед?

XI

— Я помню, как открывалось это заведение в семьдесят втором, — сказал Броснан Мэри. Он стоял у окна номера на седьмом этаже гостиницы «Европа» на Грейт-Виктория-стрит рядом с железнодорожным вокзалом. — Некоторое время эта гостиница была главной мишенью бомбометателей ИРА.

— Я все скажу …Я скажу все; но я сейчас не могу. — Она дышала слабо и тихо; ее взгляд был странно покоен; временами она шептала про себя или покачивала головой. — Я ведь нетребовательна; мне все равно; мне только чтобы не было горести.

— Вы, конечно, не были в их числе?

— Тави, — сказал Друд так громко, что кровь вернулась к ее лицу, — Тави, очнись.

В вопросе прозвучал легкий сарказм, но он не обратил на это внимания.

Она посмотрела на свои руки, провела пальцами по глазам.

— Конечно, нет. Мы с Девлином слишком любили здешний бар. Были его постоянными посетителями.

— Разве я сплю?! Но верно, — все в тумане кругом. — Что это? что со мной? Очните меня!

Мэри рассмеялась:

Он положил руку на ее голову, потом погладил, как разволновавшегося ребенка.

— Какая чепуха. Вы серьезно думаете, что я поверю, будто вы с Лиамом открыто сидели в баре, когда британская армия охотилась за вами по всему Белфасту?

— Сейчас ты станешь сама собой, Тави; туман рассеется, и все будет ни чудесным, ни странным; все просто, когда двое думают об одном. Смотри, — стол; на нем хлеб, яичница, кофейник и чашки; в помещении этом живет смотритель маяка, Стеббс; плохой поэт, но хороший друг. Он, правда, друг мне, и я это ценю. Здесь родился и твой образ — год назад, ночью, когда играли мы на стеклянной арфе из пузырьков; а потом я уже видел тебя всегда, пока не нашел. Вот и все; такое же, как и у других, и люди такие же. Только одному из них — мне — суждено было не знать ни расстояний, ни высоты; во всем остальном значительно уступаю я Стеббсу; он и сильнее, и проворнее, а также отлично ныряет, чему я не могу научиться, а потому иногда завидую. Хочешь, я позову Стеббса?

— Иногда мы ходили и в ресторан. Пошли, я покажу вам. Лучше взять с собой пальто, вдруг будут какие-нибудь новости…

— Хочу. — Она взглянула снизу на стоящего перед ней Друда, потом схватила его руку своими обеими ручками и, зажмурясь, крепко потрясла ее, натужив лицо; открыла глаза и рассмеялась смехом, полным тихого удовлетворения. — Вы еще мне много покажете?

Когда они спускались в лифте, она спросила:

— Довольно, чтобы тебе не было никогда скучно. Стеббс!

— Вы ведь не вооружены?

Он стал звать, открыв дверь.

— Нет.

— Иду, иду! — сказал Стеббс с лестницы, где стоял, ожидая зова. Он был причесан, был вымыт, и, хотя дело происходило ночью, его брюки были отчищены бензином и мылом.

— Хорошо. Это лучше во всех отношениях.

— Как хорошо! — сказал он. — Какая отличная ночь! Не хочется оторвать глаз от звездных миров, и я рассматривал их «. Что вы сказали?

— А вы сами?

— Стеббс, — перебил его Друд, — сядь; второй раз мы прощаемся с тобой так внезапно. Но со мной жизнь, которую я искал, и ей нужен глубокий отдых. Есть также сведения о маяке у тех, кого мы не любим. Поэтому я не задержусь, только поем. Но ты будешь извещен скоро и явишься навсегда.

— Конечно, у меня есть оружие, — сказала она спокойно. — Но я другое дело. Я действующий офицер Королевской армии в зоне активных действий.

— Спасибо, Гора, — сказал Стеббс. — Как зовут нового Друга?

— Ну и что у вас есть?

Друд засмеялся: — «Великий маленький друг», — зовут его, — «Тави» зовут ее, «Быстрый ручей», «Пленительный звон»…

Мэри открыла сумочку и позволила ему взглянуть на свое оружие. Это был маленький автоматический пистолет, немногим больше ее ладони.

— Да, нас четырнадцать, — прибавила Тави, — но не все пересчитаны. Остальных, впрочем, вы знаете… А это правда, я — друг вам, друг, но только ведь навсегда?!

— Что это? — спросил Броснан.

— Довольно редкая вещица, старый кольт-0,25. Я его достала в Африке.

— Он знает это. Он — Гора, — сказал Стеббс, наполняя тарелку девушки. Но она не могла есть, лишь выпила, торопясь, кофе и снова стала смотреть поочередно на Друда и Стеббса, в то время как Стеббс спрашивал, куда отправится теперь Друд. Его мучило любопытство. Девушка была не совсем в его вкусе, но Друд принес и берег ее, поэтому Стеббс рассматривал Тави с недоумением почтальона, вскрывшего шифрованное письмо. Но ему было суждено привыкнуть и привязаться к ней очень скоро, — гораздо скорее, чем думал в эту минуту он, мысленно сопоставлявший всегда с Друдом Венеру Тангейзера, какой изображена она на полотне, меньше — Диану, еще меньше — Психею; его психологическое разочарование было все же приятным.

— Не похоже на оружие на слонов.

Любопытный как коза, Стеббс остерегся однако спрашивать о событиях, зная вперед, что не получит ответа, так как никогда Друд не торопился открывать душу тем, кто не теперь тронул ее. Но он сказал все же немного: — Ты будешь думать, что я ее спас, как узнаешь впоследствии, что было; нет, — она спасение носила в груди своей. Мы шли по одной дороге, я догнал, и она обернулась, и так пойдем вместе теперь.

— Нет, но он хорошо работает. — Она горько улыбнулась. — Пока вы еще в состоянии стрелять.

Двери лифта открылись, и они пошли через холл гостиницы.



Затем он встал, принес большое одеяло и подошел к девушке, говоря: — Не будем медлить, здесь не место засиживаться, воспользуемся темнотой и этим отдыхом, чтобы продолжать путь. Утром не будет уже загадок тебе, я скажу все, но дома. Да, у меня есть дом, Тави, и не один; есть также много друзей, на которых я могу положиться, как на себя. Не бойся ничего. Время принесет нам и простоту, и легкость, и один взгляд на все, и много хороших дней. Тогда эту резкую ночь мы вспомним, как утешение.

Диллон быстро шел по Фолз-Роуд. Ничего но изменилось, совершенно ничего. Все было как в старые времена. Он дважды видел патрульные машины с солдатами, один раз мимо него проехали два армейских бронетранспортера, но никто не обращал на них внимания. Наконец он нашел то, что искал, на Крейг-стрит, в миле от гостиницы. Это был маленький, выходящий на две улицы магазин с железными ставнями на окнах. Над входом висели три бронзовых шара, означавшие, что здесь находится ломбард или лавка ростовщика. На вывеске было написано: «Патрик Масей».

Красная, как пион, с отважными слезами в глазах, Тави скрестила руки, и Друд плотно укутал ее, обвязав, чтобы не свалилось одеяло, вязаным шарфом Стеббса. Теперь имела она забавный вид и чувствовала это, слегка шевеля руками, чтобы ощутить взрослость.

Диллон открыл дверь и вошел в темное тихое помещение. Магазин был забит самыми разнообразными предметами: телевизорами, видеомагнитофонами, часами. Была здесь даже газовая плита и чучело медведя в углу. Вдоль прилавка была сооружена сетка, за ней на табурете сидел человек с увеличительным стеклом ювелира на одном глазу, ковырявшийся в часах. Ему было за шестьдесят, лицо серое, бледное. Он поднял голову:

— Все гудит внутри, — призналась она, — о-о! сердце стучит, руки холодные. Каково это — быть птицей?! А?

— Чем могу служить?

Все трое враз начали хохотать до боли в боках, до спазм, так что нельзя было ничего сказать, а можно только трясти руками. Тут, более от страха, чем от естественной живости, на Тави напало озорство, и она стала покачиваться, приговаривая: — Сезам, Сезам, отворись! Избушка на курьих ножках, стань к лесу задом, а ко мне передом! — С нежностью и тревогой посмотрел на нее Друд. — О, не сердитесь, милый! — пламенно вскричала она, пытаясь протянуть руки, — не сердитесь, поймите меня!

— Ничего не меняется, Патрик. Здесь даже пахнет так же, — сказал Диллон.

— Как же сердиться, — сказал Друд, — когда стало светло? Нет. — Он застегнул пояс, накрыл голову и махнул рукой Стеббсу. — Я тороплюсь. Сколько раз прощался уже я с тобой, но все-таки мы встречаемся и будем встречаться. Не грусти.

Масей вынул лупу и нахмурился:

Он подошел к Тави; невольно отступила она, обмерла и очнулась, когда Друд легко поднял ее. Но уже двинулось кругом все, подобно обвалу; замораживая и щекоча, от самых ног поднялся к сердцу лед, пространство раздалось, гул сказки покрыл ропот далекой, внизу, воды, и ветер застрял в ушах.

— Я вас знаю?

— Тави? — вопросительно сказал Друд, чувствуя, что он вновь равен для нее летящей стремглав ночи, что он — Гора.

— А как же, Патрик? Помнишь ту жаркую ночь в июне семьдесят второго, когда мы подожгли склад «оранжевого» Стюарта и застрелили его и двух его племянников, когда они выскочили на улицу. Дай вспомнить, нас там было трое. — Диллон взял сигарету и медленно раскурил ее от зажигалки. — Там был ты, твой сводный брат Томми Мак-Гир и я.

— Ау! — слабо выскочило из одеяла. Но тотчас с восторгом освободила и подняла она голову, крича, как глухому: — Что это светится там, внизу? Это гнилые балки, дерево гниет, светится, вот это что! И пусть никто не поверит, что можно жить так, пусть даже и не знает никто! Теперь не отделить меня от вас, как носик от чайника. Это так в песне поется… — Она оборвала, но сквозь зубы взволнованно и сердито окончила: — «Ты мне муж будешь, а я буду твоя жена», — а перед тем так: «Если меня не забудешь, как волну забывает волна … та-та-та-та-та-та-та-та будешь и… та-та-та, та-та-та …. жена».

— Пресвятая Богородица, Син Диллон! Ты ли это?

Она уже плакала, так печально показалось ей вдруг, что «волну забывает волна». Затем стал говорить Друд и сказал все, что нужно для глубокой души.

— Собственной персоной, Патрик.

Как все звуки земли имеют отражение здесь, так все, прозвучавшее на высоте, таинственно раздается внизу. В тот час, — в те минуты, когда два сердца терпеливо учились биться согласно, седой мэтр изящной словесности, сидя за роскошным своим столом в сутане а-ля-Бальзак и бархатной черной шапочке, среди описания великосветского раута, занявшего четыре дня и выходящего довольно удачно, почувствовал вдруг прилив томительных и глухих строк мелькающего стихотворения. Бессильный отстранить это, он стал писать на полях что-то несвязное. И оно очертилось так:

— Господи, Син, я никогда не думал, что увижу тебя снова в этом городе. Я думал, ты…

Если. ты, не забудешь, Как. волну забивает волна, Ты мне мужем приветливым, будешь, А я буду твоя жена.

Он замялся, и Диллон спросил:

Он прочел, вспомнил, что жизнь прошла, и удивился варварской версификации четверостишия, выведенной рукой, полной до самых ногтей почтения, с каким пожимали ее.

— Думал что, Патрик?

Не блеск ли ручья, бросающего веселые свои воды в дикую красоту потока, видим мы среди водоворотов его, рассекающего зеленую страну навеки запечатленным путем? Исчез и не исчез тот ручей, но, зачерпнув воду потока, не пьем ли с ней и воду ручья? Равно — есть смех, похожий на наш, и есть печали, тронувшие бы и нашу душу. В одном движении гаснет форма и порода явлений. Ветер струит дым, флюгер и флаг рвутся, вымпел трещит, летит пыль; бумажки, сор, высокие облака, осенние листья, шляпа прохожего, газ и кисея шарфа, лепестки яблонь, — все стремится, отрывается, мчится и — в этот момент — одно. Глухой музыкой тревожит оно остановившуюся среди пути душу и манит. Но тяжелей камня душа; завистливо и бессильно рассматривает она ожившую вихрем даль, зевает и закрывает глаза.

— Что ты в Лондоне или где-нибудь еще, — пролепетал Патрик, заикаясь.

— А откуда у тебя такие мысли?

Диллон подошел к двери, запер ее и опустил жалюзи.

— Что ты делаешь? — спросил Масей с тревогой.

VII

— Я просто хочу по-дружески поболтать, старина Патрик.

— Нет, Син, нет! Я не связан с ИРА, уже давно.

— Ты знаешь, как они говорят, Патрик: можно войти, но выхода нет. Кстати, как поживает Томми?

В течение пяти месяцев шесть замкнутых, молчаливых людей делали одно дело, связанные общим планом и общей целью; этими людьми двигал руководитель, встречаясь и разговаривая с ними только в тех случаях, когда это было совершенно необходимо. Они получали и расходовали большие суммы, мелькая по всем путям сообщения с неутомимостью и настойчивостью, способными организовать великое переселение или вызвать войну. Если у них не хватало денег или встречались препятствия, рассекаемые, единственно, золотым громадным мечом, — треск телеграмм перебегал по стране, вручая замкнутый трепет своей белой руке, открывавшей нетерпеливым женским движением матовые стекла банковых кабин, где причесанный человек нумеровал, подписывал и методично оканчивал дело превращения еще не высохшей подписи в цветные брикеты ассигнаций или золотых свертков, оттягивающих руку к земле.

— А… Син, я думал ты знаешь. Бедный Томми мертв уже пять лет. Застрелили свои. Глупая ссора между Провосом и одной из отколовшихся группировок. Предполагали, что это была ИНЛА.

Вначале маршруты шестерых, посвятивших, казалось, всю жизнь свою тому делу, для которого их призвал руководитель, охватывали огромные пространства. Их пути часто пересекались. Иногда они виделись и говорили о своем, получая новые указания, после чего устремлялись в места, имеющие какое-либо отношение к их задаче, или возвращались на старый след, устанавливая новую точку зрения, делающую путь заманчивее, задачу — отчетливее, приемы — просторнее. Они были все связаны и в то же время каждый был одинок.

— Это правда? А ты случайно не видел кого-нибудь из старых приятелей в эти дни? Например, Лиама Девлина?

Постепенно их путешествия утрачивали грандиозный размах, сосредоточиваясь вокруг нескольких линий, отмеченных на своеобразной карте, в которой мы не поняли бы ничего, сложными знаками. От периферии они стягивались, кружась, к некоему центру или, вернее, к территории с неустойчивыми границами, в пределах которых цель чувствовалась более отчетливо, более вероятно, хотя и определяясь немногими шансами простой случайности, но все же возбуждая решительные надежды.

Диллон попал в точку: Масей не смог скрыть испуг.

— Лиама? Я не видел его с семидесятых.

Уже мерещилась некая глухая развязка. Уже факты, несколько раз проверенные, повторялись блестящей, беглой чертой, подобной отдаленной вспышке беззвучного выстрела; уже прямой след кинулся под ноги, мгновенно сцепив все тщательные соображения в одно последнее действие… действие развернулось, руки, схватив пустоту, дрогнули, немея в изнеможении, и обратный удар вдребезги разнес таинственные тенета… Затем наступил день, в свете которого ошеломляюще ясно стало на свои места все, видимое обыкновенными глазами обыкновенных людей, — как не было ничего.

— Да ну? — Диллон поднял крышку в конце прилавка и обошел его. — Какой же ты ужасный врун! — Он ударил его по лицу. — Теперь ступай туда, — сказал он и втолкнул его в каморку за ширмой.

Мы возвращаемся к Руне Бегуэм, душа которой подошла к мрачной черте. Ее голос стал сух, взгляд неподвижно спокоен, движения усталы и резки. Но ни разу за все время, что искала смерти пламенному сердцу невинного и бесстрашного человека, она не назвала вещи их настоящими именами и не подумала о них в ужасной тоске. Она гибла и защищалась с холодным отчаянием, найдя опору в уверенности, что смерть Друда освободит и успокоит ее. Эта уверенность, подобная наитию или порыву, вызванному нестерпимой мукой, но длящемуся бесконечно, создала цель, доверенную руководителю, и только с ним говорила она об этом, но всегда с просьбой как можно менее беспокоить ее. Нет дела и цели, какие рано или поздно не овладели бы все мыслью и всей душой какого-нибудь одного человека, дотоле, быть может, живущего без особых планов, но с предчувствием и настроением своей роли. Его надо было извлечь из ровной травы голов, узнать и отметить среди множества подобных ему лицом, среди двойников с обманчивым впечатлением оригинала. Казалось, ничто подобное не совместимо с силами и опытом девушки, отъезд и приезд которой отмечался светской газетной хроникой в повышенном тоне. Действительно, она не могла совершить это при всем сознании особенностей задачи и ясном отчете самой себе, что надо было бы сделать; предстоял публичный вызов или пересмотр населения нескольких городов с испытаниями, занявшими бы не один год.

Масея охватил ужас.

— Я ничего не знаю!

Нужный человек пришел сам, как будто бы ловил минуту изнеможения, чтобы постучать, войти и заговорить. Был слышен по пустынной ночной улице стук колес, звучавший все громче, и Руна, отогнав сон, — вернее, мертвую неподвижность мысли, с какой пыталась забыться на жегшей щеку подушке, — прислушивалась к шуму невидимого экипажа.

— О чем? Я еще ни о чем тебя не спрашивал, но хочу сказать тебе пару слов. Томми Мак-Гир не умер. Он живет где-то здесь, в этом прекрасном городе, под другим именем. И ты мне скажешь где именно. Во-вторых, Лиам Девлин навещал тебя. Я прав, не так ли? — Масей помертвел от страха, а Диллон опять ударил его по лицу. — Так я прав?

— Кто едет ночью? куда? — спрашивала она, невольно замечая, что прислушивается с странным ожиданием, что кровь дико стучит; казалось, к ней именно направлен был этот одинокий стук ночи. Все громче звучал он, отчетливее и поспешнее становилась его трескучая трель; кто-то спешил, и Руна приподнялась, вслушиваясь, не загремят ли снова колеса. Но шум стих против ее дома; другой шум, возникающий лениво и смутно, коснулся напряженного слуха; тихий, как пение комара, далекий звонок, еще звонок, — ближе, стук отдаленной двери, шорох и замирание смутных шагов. Не выдержав, она позвонила сама, с облегчением чувствуя, как это самостоятельное действие выводит ее из оцепенения.

Тихо постучав, вошла горничная.

— К вам приехали, — сказала она, — и мы не могли ничего сделать. Карета с гербами; из нее вышел человек, настойчиво приказавший передать вам письмо. «Едва его прочтут, — сказал он, — как вы получите приказание немедленно провести меня к госпоже вашей». Мы посоветовались. Видя, что не решаются беспокоить вас, он раздал нам, смеясь, по несколько золотых монет. Нам стало ясно, что такое, по-видимому, важное лицо не решится беспокоить вас по-пустому. «Рискнем!» — подумали мы …

Масей был сломлен.

— Как! — невольно возмутясь, сказала Руна. — Лишь несколько золотых монет… Я посмотрю это письмо. Горе вам, если оно недостаточно серьезно для такого неслыханно дерзкого посещения.

— Пожалей меня, Син, пожалуйста. Мое сердце… у меня может быть приступ.

Она разорвала конверт, мрачно смотря на горничную, успевшую, запинаясь, пролепетать: — Никто не знает, почему мы пустили его. В нем что-то есть, будто он знает, что делает. Он так спокоен.

— Да, если ты будешь упрямиться. Обещаю тебе это.

Руна уже не слышала ее. Устремив взгляд на атласный листок, она видела и переживала слово — одно слово: «Друд»; сама фраза могла показаться бессмыслицей всякой иной душе. Она прочла: «По следам Друдам — более ничего не было в той записке, но этого оказалось довольно.

— Хорошо. Девлин был здесь рано утром и спрашивал про Томми.

— Подайте одеться, — быстро сказала девушка, мгновенно сжав письмо, как сжимают платок, — ведите этого человека в мраморную гостиную.

— Сказать тебе, что он говорил?

— Пожалуйста, Син… — Масея трясло. — Я болен.

Тогда, среди ночи, вспыхнули обращенные к саду окна. Ярко озарил свет статуи и ковры; неестественным оживлением веяло от этого часа ночной тревоги, замкнутой в беззвучное колесо тайны. Болезненно владея собой, вошла Руна с холодным и неподвижным лицом, увидев там человека, обратившего к ней полуприкрытый взгляд узких тяжелых глаз. Эти глаза выражали острую, почти маниакальную внимательность, равную неприятно резкому звуку; вокруг скул темного лица вились седые, падающие локонами на грудь волосы, оживляя восемнадцатое столетие. Кривая линия бритого рта окрашивала все лицо мрачным светом, напоминающим улыбку Джоконды. Такое лицо могло бы заставить вздрогнуть, если, напевая, беззаботно обернуться к нему. Он был в черном сюртуке и шляпу держал в руках.

— Он сказал тебе, что старый скверный Син Диллон на свободе, в Лондоне, что он хочет помочь схватить его и что не может быть лучшего источника информации о нем, чем старый приятель Диллона Томми Мак-Гир. Я прав?

Руна вошла с вопросом, но лишь взглянула на посетителя, как понятно стало ей, что не нужен вопрос. Это было как бы продолжением только что примолкшего разговора. — Я не назову себя, — сказал неизвестный, — а также не объясню вам, почему только теперь, но не позже, не раньше, вхожу сюда. Но вы ждали меня, и я пришел.

Масей кивнул:

Дрожа, знаком пригласила она его сесть и, стиснув руки, села сама, по праву ожидая неслыханного. Без жестов и улыбки продолжал свою речь гость; он сложил на остром колене желтые руки, став более неподвижен, чем мраморные Леандр и Геро сзади него со скорбью и смертью своей. Он сказал: — Я знаю, как вы живете, знаю, что ваша жизнь полна вечного страха, что ваша молодость гаснет. И я также знаю, что думая в одном направлении, всегда думая об одном и том же, без тени надежды победить этот след молнии, опалившей вас среди вашего прекрасного голубого дня, вы пришли к спокойному и задумчивому решению.

— Да.

Этими словами ее состояние было схвачено и показано ей самой.

— Ладно, уже лучше. — Диллон закурил еще одну сигарету и указал на большой старомодный сейф в углу: — Там ты хранишь оружие?

— Ваше имя, — сказала она, отшатываясь, и так хрипло, что было близко к вскрику. — Первый раз я вас вижу. Который раз видите вы меня? Разве я говорила с вами? Где? Скажите, кто предал меня? Да, я уже не живу; я грежу и погибаю.

— Какое оружие, Син?

— Перестань, не делай из меня идиота. Ты годами торговал оружием. Открой сейф.

— Кто бы я ни был, — сказал неизвестный, изменив своей неподвижности и слегка покачиваясь с глубокой и зловещей рассеянностью, — я, как и вы, — враг ему, следовательно, — друг ваш. Отныне, если наш разговор соединит нас, вы будете звать меня просто — «Руководитель». Друд более жить не должен. Его существование нестерпимо. Он вмешивается в законы природы, и сам он — прямое отрицание их. В этой натуре заложены гигантские силы, которые, захоти он обратить их в любую сторону, создадут катастрофы. Может быть, я один знаю его тайну; сам он никогда не откроет ее. Вы встретили его в момент забавы — сверкающего вызова всем, кто, встречая его в толпе, далек от иных мыслей, кроме той, что видит обыкновенного человека. Но его влияние огромно, его связи бесчисленны. Никто не подозревает, кто он, — одно, другое, третье, десятое имя открывают ему доверчивые двери и уши. Он бродит по мастерским молодых пьяниц, внушая им или обольщая их пейзажами неведомых нам планет, насвистывает поэтам оратории и симфонии, тогда как жизнь вопит о неудобоваримейшей простоте; поддакивает изобретателям, тревожит сны и вмешивается в судьбу. Неподвижную, раз навсегда данную, как отчетливая картина, жизнь волнует он, и меняет, и в блестящую даль, смеясь, движет ее. Но мало этого. Есть жизни, обреченные суровым законом бедности и страданию безысходным; холодный лед крепкой коркой лежит на их неслышном течении; и он взламывает этот лед, давая проникать солнцу в тьму глубокой воды. Он определяет и разрешает случаи, по его воле начинающие сверкать сказкой. Мир полон его слов, тонких острот, убийственных замечаний и душевных движений без ведома относительно источника, распространившего их. Этот человек должен исчезнуть.

Масей достал ключ из ящика стола, подошел и открыл сейф. Диллон оттолкнул его в сторону. Внутри было несколько пистолетов: старый вебли, пара револьверов, смит-вессон. Один пистолет заинтересовал его — американский армейский автоматический кольт-0,45. Син взял его в руки и проверил, заряжен ли он.

— Превосходно, Патрик. Я знал, что могу положиться на тебя. — Он положил пистолет на стол и сел напротив Масея. — Итак?..

Где слабый ненавидит — сильный уничтожает. Воля и золото говорят теперь между собой. Совершите траты необходимые, быть может, безумные; но помните, что нет спасения без борьбы; не вы нанесете этот удар. Начнем издалека, уверенно сжимая кольцом. По свету бродят цыгане, и они знают многое, что никому не доступно, кроме их грязных кочевий. Они жадны и скрытны. Однако под рукой у меня есть несколько людей особой породы, углубленных, как и я, в рассматривание дымных фигур жизни, в мелькающий и едва слышный трепет ее. Мы сходим по золотой тропе к этим оборванным, волосатым кочевникам, где, под полами цветных шатров, таятся хитрая красота и сведения самого различного свойства, по тем линиям, на какие нам надо ступить. Но не будем пренебрегать также помощью официальной, лишь с осторожностью и выбором чрезвычайными, если не хотим, чтобы поиски наши стали достоянием всех. В этом случае наши карты будут смешаны и поражены тем противоречием, в какое станем мы с задачей своей к прочей действительности.

Лицо Масея стало пепельным.

Чем более слушала его Руна, тем яснее возникала ее надежда; и уже не хотелось ей ни о чем спрашивать, но лишь, единственно, действовать. Глухая пелена укрыла ее душу; без жестокости, без ясного отчета себе, на что решается, блаженно смеясь, сказала она: — Будьте Руководителем. Я ничего не пожалею на это, ни о чем не вздохну, но буду ждать терпеливо и дам все, что нужно. Она вышла и принесла все деньги, какие были у нее в этот момент, также принесла чек на крупную сумму.

— Мне плохо.

— Ты почувствуешь себя лучше, когда скажешь мне. Давай выкладывай.

— Томми живет совершенно один, в полумиле отсюда, на Канал-стрит. Он устроился в старом складе, в конце улицы. Зовет себя Келли, Джордж Келли.

— Довольно ли этого?

— Я прекрасно знаю этот район, каждый сучок, каждый камень.

— Пока довольно, — сказал гость, — теперь я могу отлично провести время. А что, безумная девушка, скажете вы, если одно из самых замечательных мошенничеств разыгралось только что на ваших глазах?

— Девлин спросил номер телефона Томми и сразу позвонил ему. Он сказал, что им нужно увидеться, что это касается Сина Диллона. Томми согласился встретиться с ним в два часа.

Но она улыбнулась, — так слабо, как слабо подействовала на нее шутка.

— Ладно, — сказал Диллон. — Видишь, как все просто? Теперь я смогу навестить его до того, как это сделает Девлин, и мы поговорим о прошлых временах. Только я не буду беспокоить его по телефону. Лучше удивлю. Так интереснее.

— Вы правы, — сказал посетитель, вставая и отвешивая глубокий поклон. — Когда придет время, я извещу вас обо всем важном. Спокойной ночи.

— Тебе не удастся войти, — заявил Масей. — Это можно сделать только через переднюю дверь, все остальные приварены. Он уже несколько лет явный параноик. До смерти боится, что кто-то собирается убить его. Но ты не войдешь и через переднюю дверь. Везде установлены камеры.

Он сказал это с резкой улыбкой, пристально посмотрев на нее.

— Всегда есть выход из положения, — произнес Диллон.

Выразилась ли в жестких словах этих ее собственная жажда отлетевшего в бред и ужас покоя, или было задето что-нибудь еще, более значительное, — но мгновенной болью исказилось лицо девушки. Вздрогнув, выпрямилась и овладела она собой.

— Для тебя — всегда. — Масей рванул ворот рубашки, он задыхался. — Таблетки, — прошептал он, выдвигая ящик стола. Но пузырек, который он достал, выпал из его рук. Он откинулся на спинку стула. Диллон встал, обошел стол и поднял пузырек.

— Идите, — сказала она, быстро и тяжело дыша, — вас зовет пославшая сюда ночь. Идите и убейте его.

— К сожалению, Патрик, как только я выйду за дверь, ты позвонишь Томми, а меня это не устраивает.

Он подошел к камину и бросил пузырек с таблетками на пылающие угли. За его спиной раздался грохот. Диллон обернулся и увидел, что Масей свалился на пол. Он постоял над ним немного. Лицо Масея стало пурпурным, ноги дергались. Внезапно он резко выдохнул, голова упала набок, и он затих.

— Я выйду и стану на его след; и буду идти по следу, не отрываясь, — сказал Руководитель. — Я спешу, ухожу.

Диллон положил кольт в карман, прошел через магазин, открыл дверь, захлопнул ее на внутренний замок, оставив жалюзи опущенными. Через мгновение он повернул за угол на Фолз-Роуд и быстро, как только мог, пошел обратно к гостинице.

Он вышел; его карета отъехала; быстро отлетающий стук колес, прогремев у подъезда, стал вскоре смутным жужжанием. Прислушиваясь к нему, Руна говорила с собой, сжимая руку, смеялась и плакала.

Диллон вывалил содержимое чемодана на кровать в комнате своей захудалой гостиницы, потом снял с себя одежду. Прежде всего он надел джинсы, старые спортивные ботинки и толстый джемпер. Потом натянул парик. Сев перед зеркалом небольшого туалетного столика, он стал расчесывать седые волосы так, чтобы они приобрели неряшливый и запущенный вид. Он повязал на голову шаль и посмотрелся в зеркало, потом натянул юбку, которая доходила ему до щиколоток. Довершил дело старый плащ, который был слишком длинным для него.

С той ночи стало медленнее идти время. Ее тревога росла; неподвижное упорство человека, вынужденного ожидать пассивно и может быть в те часы, когда ломаются самые острые углы тайного действия, скользящего по земле, росло в ней костенеющей массой, мрачно сжимая губы всякий раз, когда ясно представляла она конец. По-прежнему мелькали среди ее дней улыбка или лицо Друда, данного как бы навсегда в спутники, но уже не так потрясая, не так сбрасывая могучим толчком, как то было недавно. Теперь смутно мерещилось ей рядом с ним другое лицо, но с неуловимыми и тонкими очертаниями, едва выраженным намеком беспокойного света; то пропадало, то появлялось это лицо, и она не могла отчетливо уловить его. Меж тем ее пораженная мысль двигалась по кругу, стиснувшему в себе чувство безотчетной утраты и тупой страх душевной болезни. Это состояние, усиливаясь, ослабевая и вновь усиливаясь, достигло наконец мрачных пустынь, в свинцовом свете которых гнется и кричит жизнь.

Диллон встал перед гардеробом и оглядел себя в зеркале целиком. Закрыв глаза, он вошел в образ персонажа, и, когда он их открыл снова, это уже не был больше Диллон. На него из зеркала глядела дряхлая, разбитая горем нищенка.

Ему почти не понадобился грим, только тон, чтобы придать лицу болезненный вид, да мазок ярко-красной губной помады. Вся его внешность стала ужасно грубой, но он именно этого и добивался. Он достал из портфеля полбутылки виски, налил немного в сложенные чашечкой ладони, похлопал себя ими по лицу, потом плеснул виски на плащ. Диллон положил в пластиковую сумку кольт, пару газет и бутылку виски. Теперь он был готов.

На второй день после того, как Друд, смеясь, перешел границу, раскинутую страшной охотой, Руководитель посетил Руну в последний раз. Как приговор, выслушала она его слова, не поднимая взгляда, лишь тихо перебирая рукой кисть веера; бледней жемчуга было ее лицо. Казалось, сама ненависть, принявшая жуткий человеческий облик, сидит с ней. Его слова шипели и жгли, и он с трудом, сквозь разорванное злобой дыхание, быстро, как выстрелы, бросал их: — Не было ни одного момента в связи всех действий и слов наших, не проверенного с точностью астрономического хронометра. Друзья были приведены к молчанию; предатели выслежены и убиты; все негодное, бездарное в этом деле было обречено ничтожеству и бездействию. Мы предусмотрели случайности, высчитали миллионные части шансов, — больше, чем исчисляет сама природа, производя живое существо, сделали мы, но лучший момент упущен. Как, где, кем допущена ошибка? Еще не ясно это, но что в том? Какую черту, какой оттенок мысли кого-либо из связанных с нами людей упустили мы или придали ей неточное значение? А! Я опять спрашиваю этот пустой воздух, когда он уже пуст и невинен! когда можно смотреть вверх только на птиц! когда струсившее, или слабое, или сманенное им сердце, покойно улыбаясь, ложится спать, тихо вздохнув!

Бросив последний взгляд на эту странную, кошмарную старуху в зеркале, он прошептал:

Он умолк, и Руна подняла глаза. Но более испугалась она теперь, чем когда-либо в худшие минуты своего бреда. Само бешенство с дергающимся синим лицом сгибалось перед ней, и залитые мраком глаза неистово ссекали острым блеском своим вздрогнувший взгляд девушки.

— На выход, — и двинулся к двери.

Все было спокойно, когда он спустился по задней лестнице и вышел во дворик. Он осторожно закрыл за собой дверь и направился к калитке, которая вела на улочку. Когда он дошел до нее, дверь гостиницы отворилась и грубый голос крикнул:

— Мне нехорошо, — сказала она, — идите; все кончено. И все кончено между нами. Вдруг слабым стал его голос; плечи поникли, взгляд потух, руки, растерянно и беспомощно дрожа, как будто искали опоры. Он встал, осунувшись; вяло и тускло осмотревшись, скорбно повел он бровью и направился к выходу.

— Эй, ты что там делаешь?

— Я только старик, — услышала девушка, — силы оставляют меня, слабеет зрение, — и жизнь, данная на один порыв, восстанет ли опять стальным блеском своим? Я сломан: борьба вничью.

Диллон повернулся и увидел повара в грязном белом фартуке, который совал в мусорный бак картонную коробку.

Он удалился, шепча и покачивая головой в свете огромных дверей, делающих его старинную фигуру « легкой, как марионетка; забыв о нем, Руна сошла вниз. Ее вело желание двигаться, в то время как смерть была уже решена уснувшей ее душой. Но Руна не знала этого.

— Катись ты… — пробормотал Диллон.

Она оделась и вышла, рассеянно кивнув слуге на вопрос, которого и не поняла и не слышала. У нее не было цели, но двигаться среди вечерней толпы манило ее холодным отдыхом шумного и пестрого одиночества. Обычно сияли окна; дрожащие лучи моторов, обгоняя лошадей и людей, то ослепляли спереди прямо в глаза, то брызгали из-за спины, двигаясь и исчезая среди пересекающих теней. Густая толпа двигалась ей навстречу, раскалываясь перед этим бледным и прекрасным лицом с точностью водораздела, обливающего скалу; небрежно и тихо шла девушка, не замечая ничего, кроме золотых цепей вечерней иллюминации, рассеивающей под небом прозрачный голубой газ. Временами ее внимание отмечало что-нибудь, немедленно принимающее гигантские размеры, как если бы это явление подавляло все остальное: газету величиной в дом, женское или мужское лицо с страниц «Пищи богов», ширину улицы, казавшейся озаренной пропастью, щель или плиту тротуара, делавшиеся немедленно центром, вокруг которого гремел город.

— Пошла, пошла. Вали отсюда, ты, старая тряпичница, — заорал он.

Диллон закрыл за собой калитку.

— Десять из десяти, Син, — сказал он тихо и вышел на улочку.

Постепенно толпа становилась гуще и шире, в ней замечался некоторый беспорядок, разраставшийся в легкую давку. Слышались вопросы и возгласы. Сколько могла, Руна продвигалась вперед, пока не была вынуждена остановиться. Под ее рукой шмыгали дети; ряды спин, сомкнутых перед ней, скрывали сцену или событие, вокруг которого установилось цепляющееся за любопытство молчание; если кто на мгновение оборачивался из переднего ряда, в его лице светилось сдержанное волнение.

Он повернул на Фолз-Роуд и пошел, пошатываясь, по тротуару. Вел он себя так странно, что люди уступали ему дорогу, чтобы не столкнуться с ним.



С сознанием, что происходящее или происшедшее там каким-то особым образом относится к ней, хотя никак не могла бы сказать, почему это, а не другое чувство вызвано было уличным внезапным затором, Руна громко и спокойно произнесла: — Пропустите меня.

Около часа дня Броснан и Мэри Таннер сидели в баре «Европы» и собирались обедать. К ним подошел швейцар.