— Меня сейчас смоет, Ленка, — сказал Илья, улыбаясь в темноте. — Ангельские реки.

Джульетта стояла на балконе возле пульта и рассеянно прислушивалась к разговору. И отвлеклась, ибо то, что эти четверо делали там, внизу, было великолепно. Они репетировали сцену перед первой встречей Джулиана и Джулианы, изображая одну из распространенных на рубеже веков разновидностей танцевальных пар, сутенера с проституткой, которые развлекаются в баре, показывая группе гуляк из высшего общества, из любопытства заглянувших в бедные кварталы, как надо танцевать. Это было невероятно! Джульетта не знала, на чем сосредоточить внимание. Музыка была веселой и легкой, совсем не такой, как в той сцене между Дамианом и Лутцем. Можно было даже различить звуки флейты — верный знак отсутствия подлинного драматизма. А вот что бросалось в глаза, так это полные страсти движения ног. Они не знали покоя: вклинивались между ногами партнера, скользили по ним, раздвигались, сдвигались снова, сжимались его коленями и вновь провокационно скользили вверх до самых бедер.

— Что?

— Знаешь, что якобы сказала английская королева, когда впервые увидела новый скандальный танец? — спросил Лутц, оказавшись вдруг рядом с ней.

— Пытаются читать намерения, — пояснил он, уже смеясь в голос. — У них уродливые рожи, но это еще не повод считать крылатых демонами.

Ленка что-то ответила, но усиливающееся журчание заглушило ее слова.

— Наверное, что-то вроде «полцарства за учителя танцев»? — предположила Джульетта.

— Я тебя тоже, — крикнул Илья во всю дурь. — Тут их карательные отряды крупно обломались! Хрен им, а не смирение.

— Возможно, но про себя. Вслух спросила, неужели это действительно танцуют стоя.

Вокруг ног вились разноцветные кривые, в ушах свистел ветер. И стало пусто и хорошо.

**

— Тоже неплохо. Вот это, значит, и есть настоящее аргентинское танго?

Утром прошел слух, что решено наложить коллективное дисциплинарное взыскание.

— Нет. Это милонга 42, но вот как раз сейчас она перейдет в танго.

— А в чем разница?

— Это, я тебе скажу, то еще удовольствие, — горячо повторял Вась-Вась, ловя взгляд Ильи. — Я, когда в армии служил, на всяких насекомых нагляделся. У нас часть в Средней Азии располагалась, слышь? Там, знаешь, какие зверюги — с ладонь! С кулак прямо, во. Медведки, скорпиёны. Змеи тоже ползали.

— В ритме. В такте милонги четыре четверти, а в танго — две. И естественно, есть разница в шагах и в настроении. В милонге присутствует что-то крестьянское, как в польке или вальсе. А танго — урбанистический танец, меланхолический и насквозь искусственный, с глубоким внутренним надрывом, заставляющий вспомнить первых исполнителей — безработных ковбоев и мошенников в украденных или взятых напрокат смокингах.

«Прежде всего безрадостный», — подумала она, когда музыка вдруг изменилась и движения обеих пар стали вдруг резкими, угловатыми, несколько тяжеловесными, как и сильно синкопированный ритм музыки, сопровождавшей танец. Внизу, на сцене, будто возникли воображаемые линии, обозначавшие непреодолимые классовые различия. На одной стороне подмостков — танцоры предместья, неудачники, живущие в бараках; на другой — гуляки из верхних слоев общества, спустившиеся на один вечер в провонявшую отбросами часть города, чтобы поглазеть на танцевальное шоу «этих недоносков». Между двумя социальными группами нет и не может быть никакой связи, за одним исключением — Джулиана и Джулиан. Следующая сцена будет принадлежать им — Дамиану и Нифес. Они уже ждут за кулисами, украдкой приглядываются друг к другу, пока пролетарии и богатеи, подгоняемые вечной жаждой экзотики, меняют у рампы секс на деньги.

— Шло бы оно все, — тоскливо пробормотал Илья. Его мучил отходняк. — Ничего они не сделают. Хотели бы уморить, давно бы уморили. Имел я их змей и скорпионов.

Джульетта впервые видела Нифес на сцене. Вернее, вообще впервые по-настоящему увидела ее. С тех пор как приехала Нифес, Джульетта старалась поменьше бывать в театре. Дамиан и Клаудиа ждали ее и остальных в аэропорту и развезли по квартирам. Вечером весь коллектив в новом составе встретился с продюсером. Джульетта приехала туда ближе к концу, чтобы забрать Дамиана. Там, в просторной квартире на Ноллендорферплац, собралось не меньше шестидесяти человек — слишком много, чтобы с каждым по-настоящему познакомиться. Дамиан представил ее хозяину квартиры и тут же предложил уйти. Нифес стояла в углу огромной гостиной, беседуя с берлинским танцором-любителем. В жизни она оказалась еще красивее, чем на плакате. Уже уходя с Дамианом, Джульетта почувствовала на себе ее взгляд. Нифес заметила ее.

— Храбришься, — с непонятной интонацией произнес Вась-Вась. — Помереть-то, может, сразу и не помрешь, а вот помучиться помучаешься… Я тебе говорю.

А сейчас она сидела там, внизу, чтобы через несколько мгновений танцевать с Дамианом. Джульетте отчего-то совсем не хотелось на это смотреть.

— Слушай, Василь Василич, — неожиданно для себя сказал Илья вполголоса. — Ты ведь со мной, а? Во всяком деле?

— Я не хочу с ней встречаться, — сказала она в какой-то момент Дамиану.

— Хорошо. Нет проблем, — ответил он.

Вась-Вась вытер губы ладонью, покашлял. Окинул Илью цепким, внимательным взглядом, потом крякнул и принялся нашаривать ботинки.

— И я больше не буду приходить на репетиции.

— Жаль. Но нет — значит нет.

— Нет, Илюха, — сказал он твердо и отчетливо. — Не во всяком. Это я тебе прямо говорю, потому мы с тобой кореша.

Потом она все-таки пришла на первый прогон. Две недели назад. Оба короля танго и их несравненные дамы закончили выступление: дамы вспрыгнули мужчинам на бедра и остались сидеть со скрещенными ногами. Такая концовка чем-то напоминала водевиль.

«Кореша-то кореша, только толку ни шиша», — мысленно срифмовал Илья. Особенного разочарования он не испытывал — они с Вась-Васем расходились во многих серьезных вопросах. Даже слишком во многих.

Музыка вдруг резко переменилась. Свет погас, лишь два световых конуса блуждали по сцене, пока не остановились, выхватив из темноты Нифес и Дамиана — оба словно мерили взглядами то огромное расстояние, разделявшее их даже здесь, в этом бутафорском баре. Тревожная музыка: запели струнные. Дамиан поднялся. Нет, это Джулиан. В несколько шагов оказался рядом с ней. Вот поднялась и Джулиана, с неподражаемой небрежностью набросила себе на плечи шаль и остановилась, ожидая его приглашения.

Завыла сирена.

Музыка напоминала хор блуждающих огоньков, влекущий влюбленных друг к другу: тревожная и одновременно исполненная надежды мелодия, построенная на ритмических поисках чистых гармонических разрешений. Джульетта спросила Лутца, как называется эта вещь.

**

— Тангуэра, — прошептал он. — Нечто среднее между танго и вальсом.

На построении помимо Нимаэля присутствовали еще двое крылатых. Одного из них Илья знал — Саклас, большая шишка. По случаю прибытия важной персоны небо расчистили, ветер уняли. Под утренним солнцем черная шкура Сакласа блестела, словно нефть. На плацу было тихо; люди напряженно застыли.

Тангуэра. Господи, они ведь уже миллион раз это танцевали. Джульетта просто не в состоянии объективно оценить их танец, но если сравнить с Селиной и Вероникой, то по точности и выразительности движений Нифес на голову выше их. Джульетта сразу поняла, что причин тому — две. Одна лежит на поверхности: Нифес — прекрасная танцовщица. О второй догадалась уже к третьему такту: Нифес любит его. Это казалось столь очевидным, что больше всего на свете Джульетте захотелось выключить музыку. Что бы там ни было между ними прежде, для Нифес ничего еще не закончилось. Каждое движение выдавало ее чувство. Нужно быть слепым, чтобы этого не заметить. Джульетте вдруг стало дурно. Эта женщина никогда не отпустит Дамиана. Совершенная, прекрасная пара! Нифес под тридцать. Но тело ее безупречно. А какая спокойная эротическая энергетика, даже в самых сложных танцевальных па. Джульетте было очень трудно взять себя в руки. Чарующая музыка, и мужчина, ни на секунду не выходивший из ее головы в последние месяцы, пребывает в объятиях другой женщины, которая любит его ничуть не меньше, чем она сама. Да еще и женщина эта одной с ним культуры, приехала из той же страны, из того же города. Не надо было приходить на просмотр. Любовь ослепила ее, она не видит реальности. Но это зрелище вернуло с небес на землю. Он поедет обратно в свою Аргентину, и женщины вроде Нифес будут бороться за право с ним танцевать, с ним работать. А что она может ему предложить? Да, он очарован Джульеттой, и это длится уже несколько недель. Но закончится, потому что иначе просто не может быть.

— Единственная непростительная глупость — это глупость необратимая, — провозгласил Саклас мощным рокочущим басом, слышным, наверное, в самом отдаленном уголке лагеря.

«Идеологической обработкой будет заниматься», — с удивлением подумал Илья. Из-за вчерашнего, надо полагать. С чего такое внимание? Им-то что?

Неужели она забыла? Что она вообще делает в самолете, несущем ее на самый край земли? Все дело в том, что у Дамиана произошла какая-то непостижимая ссора с ее отцом? Отец говорит, что не имеет понятия, чего хотел от него Дамиан. «Спроси отца. Он все знает», — было в наспех накорябанной записке. Но отец утверждает, что ему ничего не известно. Совсем ничего. Она не верит, она убеждена: отец что-то утаивает, между ним и Дамианом что-то произошло. Отец всегда ревновал ее, а в случае с Дамианом, должно быть, почувствовал, что тот занял особое место в ее жизни, чего никогда не случалось прежде. Более важное, чем даже он сам, ее отец. У Дамиана должна быть какая-то причина. Но как выглядит ее поведение со стороны? Погналась за фантомом? За каким-то неуравновешенным, возможно сумасшедшим, молодым человеком, чья привлекательная внешность полностью поработила ее, разве не так?

Перед глазами снова заплясали языки пламени, и Илью затошнило.

— Вы думаете, это место — наказание? — сурово вопросил Саклас, простирая лапу вперед. — Глупцы. Это место — последняя возможность искупления. Возможность, который вы — ни один из вас — не достоин. Будь на то моя воля, я давно обрушил на вас груз мерзости, которую вы накопили за тысячелетия своей навозной жизнедеятельности, засунул в ваши ненасытные глотки вашу же собственную гнусь и навсегда погрузил бы в непроглядный мрак вашего тупого самодовольного ничтожества.

10

Саклас обвел горящим взором передние ряды.

Если точно, ее счастье с Дамианом закончилось как раз седьмого ноября. До этого дня они провели вместе незабываемые выходные, часами гуляя по осеннему парку Грюневальд, наслаждаясь последними лучами теплого солнца на берегу Шлахтензее, ездили в Веймар, устроили пикник на заброшенной просеке где-то в Бранденбурге, в таком местечке, которое она теперь и найти-то вряд ли сумеет. Потом она взяла его с собой на «Лебединое озеро». Рассказала, о чем там речь, назвала все па и фигуры, на которые следует обратить внимание, но интерес Дамиана к гениальным шестнадцати диагональным шагам Иванова — pas de chat 43 — и тридцати двум grand fouettйs 44, очевидно, не шел ни в какое сравнение с восхищением, пробуждаемым в нем самой Джульеттой. Он весь вечер не сводил с нее влюбленных глаз. Руки их были сплетены. Джульетта попыталась было сосредоточиться на балете, но всякий раз, поворачиваясь к Дамиану, чтобы прошептать ему на ухо очередное пояснение или обратить его внимание на что-то, чего сам он заметить не мог, встречала его взгляд, неизменно направленный на нее, словно на какое-то бесценное сокровище.

— Но вам дана отсрочка. Вы уверены, что хотите от нее отказаться?

В антракте они отправились за кулисы, и она все ему там показала. Некоторые танцоры выражали недовольство знаменитым дирижером.

Плац равнодушно молчал.

— Хорошо, я согласен, он гений, — сказал кто-то, — но «Лебединым озером» дирижировать не умеет. Для солистов его темп слишком медлен, а для кордебалета — чертовски быстр.

На второе действие они не остались, вышли из театра и отправились домой. Джульетта расставила по комнате три десятка свечей, Дамиан неотступно следовал за ней, одновременно снимая с себя одежду. Она поставила Чайковского, и под музыку второго акта они занимались любовью. Потом он попросил ее показать некоторые па, и она станцевала несколько пассажей из танца лебедей.

— Смерть — не избавление, — Саклас — понизил голос почти до шепота, но каждое слово по-прежнему слышалось совершенно отчетливо. — Смерть — это только расставание с телом. Вы уверены, что хотите попасть в место окончательного обитания прежде, чем истечет срок, отведенный на его выбор?

— А теперь ты, — сказала она. — Покажи мне шаг танго.

Он встал, подошел к ней — она стояла голая посреди комнаты, — взял обе ее руки в свои и показал восемь основных шагов. Они повторили их несколько раз, пока она не запомнила. Потом он велел ей закрыть глаза и представить, что ноги приросли к полу, что пол магнитный, а ноги сделаны из железа. Колени и бедра сжаты, будто противишься чьей-то руке, стремящейся пробраться между ними к самым сокровенным местам, торс прямой и спокойный, груди гордо торчат вперед — все ее существо обращено к нему, к мужчине, которому она невольно доверилась на время танца. Она должна наслаждаться тем, что она женщина, ощутить в себе это наслаждение и на пять минут разделить его с ним. Танго не что иное, как стремление мужчины сделать женщину максимально красивой, вновь и вновь подчеркивая совершенство ее форм, зажигать ее и заставлять сиять. Танго создано мужчинами, чтобы воспеть женщину.

— Распахнулись огромные — размах в два Нимаэлевых — угольно-черные крылья; лица стоящих медленно запрокинулись вверх. На плац словно упала тень.

Так чего же удивляться, что в этом месте она вдруг задалась вопросом: как же он репетирует с Нифес?

— Вы уверены?

— Ты не понимаешь меня?

— Нет.

Воздух задрожал, ноздри обжег запах раскаленного масла. Со страшной скоростью замелькали картины — даже не картины, а обрывки образов — так быстро, что мозг едва успевал их обрабатывать. Беспорядочные груды мяса, какие-то живые лохмотья, крючья, скрежет, раздутые багровые туши, с отвратительным чавкающим хлюпаньем ползущие во всех направлениях. Это было похуже самого жесткого бэд-трипа, и Илья подумал, что сейчас все-таки сблюет. Трехметровая тварь, похожая на крылатых, только без крыльев и лица, словно обгорелая и оплавившаяся, выворачивала наизнанку какую-то тянущуюся — ткань? Не ткань? И снова, и снова, по кругу, безостановочно — безумная, невозможная головоломка или игра. Какие-то лопасти. Звяканье металла, мерный хруст. Длинные полосы чего-то розового, укрепленные на рамы; распяленные отверстия, рвущиеся перепонки.

— Боже. Ты был с ней вместе пять лет. Ну, мы-то с тобой знакомы всего полтора месяца.

Только не надо пения, подумал он, но высокое, ангельской чистоты сопрано уже разливалось в вязком воздухе, острой бритвой разрезая кожу и нервы, выжигая из легких кислород, лишая остатков самообладания…

Он пришел в себя одним из первых. Люди корчились на земле, как черви; бессмысленные, потерявшие всякое выражение глаза, покрытые пеной рты, изменившиеся до неузнаваемости — одинаково изменившиеся — одинаковые лица. Типовые болванки вместо лиц.

— Мы знакомы с тобой уже полтора месяца, а с ней я расстался больше двенадцати месяцев назад.

«Как же я вас, тварей, ненавижу», — подумал Илья обессиленно, переводя взгляд на блестящие фигуры, неподвижно зависшие над плацем. Но посыл не долетал, рассыпался в труху на полдороге и опадал на землю. В груди была выжженная пустыня, на языке пепел…

— Она так же на это смотрит?

«Искупление», дерьмо собачье. Такое же дерьмо, как эти вот свежепоказанные веселые картинки, поганое нейропрограммирование… Как Бухенвальд этот безобразный, бесстыдный; как унизительное до кишечных коликов клеймо на спине. Как все, что исходит от них. Нечеловеков.

— Господи, мы просто партнеры по танго. Все личное в прошлом. Неделю назад она еще была в Бразилии, где завела шуры-муры с одним из учеников. Мы окончательно расстались.

Они ненавидят нас не меньше, чем мы их, успел подумать Илья перед тем, как вырубиться. Они искали шанса запустить в нас когти с начала времен.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь.

И вот в один прекрасный момент мы наконец стали достаточно неосторожны.

— Прости. И почему это женщины всегда ревнуют к прошлому?

…Можно ли и в самом деле что-то еще изменить?

…Жаль, что Вась-Вась пас.

— Я не женщины. Я — это я.

Хотя он как раз считает, что ничего изменить нельзя…

— Так зачем ты ревнуешь к прошлому? Если бы я встретился с тобой раньше, никакой Нифес вообще бы не было.

* * *

— Расскажи мне о ней. Где вы познакомились?

Им дали отлежаться с полчаса, после чего сухо объявили об очередном раунде Лотереи и погнали на смену. Насос перестал запинаться, шел как по маслу. Вроде как все само прошло.

Подкашивались ноги. Голова раскалывалась на части. «Лучше бы они нагнали змей», — подумал Илья, качая. Качая, черт его подери, качая. Наполняя ложкой море…

— Это долгая история.

К полудню запустили серный дождь.

— Все равно расскажи. Я хочу знать. Сколько тебе было лет?

* * *

Остаток дня прошел как в тумане. Ни на разговоры, ни на мысли не осталось душевных сил. Даже предстоящий розыгрыш, казалось, утратил свою важность. Для Ильи, впрочем, Лотерея уже давно была пустым звуком. Его шансы выиграть изначально равнялись нулю, а с течением времени приобрели отрицательное значение. Собственно, «лотерея» было условным названием, больше подошло бы «взвешивание». Переход из плевелов в злаки осуществлялся, конечно же, не по принципу случайности — об этом не уставали напоминать крылатые, — а по совокупности достижений. Достижения же Ильи работали против него.

— Семнадцать.

Вообще, это был гениальный финт. Общая квота запечатленных составляла сто сорок четыре тысячи. На десять с лишним миллиардов. Смешная цифра. За без малого год своего пребывания в лагере Илья ни разу не видел, чтобы кто-то сорвал банк. Правда, целых два раза слышал. Пышно разукрашенные подробностями истории о двух счастливчиках, которые попали из золушек в королевы. Прекрасный стимул остальным золушкам продолжать со смирением надраивать собственные души. Ищите, да обрящете; стучите, да откроется. Блестяще, право слово.

— И ты умел танцевать так, как сейчас?

Когда падала звезда Полынь, никто и представить не мог, что ее вкус окажется так горек.

— Нет. Прекрасное было время. Я был новичком.

* * *

— А она?

Вечерняя пайка пошла Эйнару. Илья не раз гадал, что тот с ними делает. Отдает в обмен за товары? Неужели и в самом деле за пределами лагеря есть живые? Палаточные городки, ненайденные бункеры, сеть сообщения, торговые каналы? Может, еще не всех перемололи? Не зря же всадники продолжают мельтешить… По вечерам небо на горизонте освещалось красными вспышками. Что-то там происходило. Знать бы, что.

— Она уже хорошо танцевала.

Густой маслянистый воздух осязаемо давил на плечи.

— Взорвать бы все тут к хренам, — сказал Илья, оскалившись. — Со всеми их возможностями и отсрочками. Плюнуть в морды и порвать их нацистские задницы на британский флаг. Хоть десяток, хоть сколько… А?

— И с чего же вдруг начала танцевать с тобой?

Эйнар неопределенно пожал плечами:

— А что потом?

— А она и не начала. Мне понадобилось полгода, чтобы она стала со мной танцевать.

Да какая разница, хотел сказать Илья, но это было бы преувеличением.

— Что? Полгода?

Он скинул ботинки и, не раздеваясь, лег. Больше всего на свете хотелось устроить новый трип, но идти на повторный заход через сутки после предыдущего означало бы впустую переводить товар.

— Ну да. Танго — это не так просто.

Сложно представить, что когда-то они с Ленкой ссорились, орали друг на друга, даже однажды всерьез пытались разойтись. Сколько несущественного человек успевает накопить по ходу жизни… Чтобы расставить приоритеты, требуется чрезвычайная ситуация. Научаешься по-настоящему ценить, что имеешь, только когда оно ускользает из рук… Когда-то он считал, что ничего не может быть хуже мира в том его состоянии, в котором им довелось жить…

— И что же ты делал все эти полгода? То и дело спрашивал ее, согласна она уже или еще нет?

— Я, Илюха, знаешь, с какой мыслью каждую ночь ложусь? — неожиданно сказал из темноты Вась-Вась — без вступлений и без разгона, будто продолжая оборванный разговор. — «Какая мне завтра выйдет побудка?» Говорят, три есть кнопки. Ежели все по-прежнему, то сирена. Значит, не кончено еще: не накачано, сколько надо. Значит, еще один день — подымайся, одевайся и тащи гузно к насосу. Недостаточно еще потрудились, не отслужили положенного. Каждый день боюсь: а что, как срок вышел, а мы не поспели? Что завтра другую кнопку решат жать, содомскую. Проснемся в середке пекла полыхающего, ни вдохнуть не успеем, ни молитву последнюю зачесть.

Илья лежал, уставившись пустым взглядом в темноту, от усталости еле удерживаясь в сознании.

— Что? Нет, конечно. Она вообще не подозревала тогда о моем существовании. Я просто наблюдал за ней.

— А есть еще третья кнопка, — бормотал Вась-Вась убаюкивающе. — Ерихонская. Когда последняя капля в бак капнет, когда ошибку свою до дна повычерпаем, придет пора на эту кнопку жать. Проснемся от громкого сигнала — стократ громче сирены, так что уши зажать придется, чтоб перепонки не лопнули — аж сам воздух затрясется, аж в глазах потемнеет. И стены все порушатся, и бараки по досочке облетят, и крылатые прочь попрыскают. И это, Илюха, будет самый сладкий на свете звук — пусть хоть кровь из ушей, пусть хоть нутро наизнанку.

— Сказочник ты, — еле двигая губами, проговорил Илья. — Бездонный бак-то, вот какая штука. Не будет последней капли, и сигнала не будет. Да и кнопки небось не предусмотрено.

— Просто наблюдал?

Он повернулся на бок, натянул на себя одеяло.

— Да, наблюдал и старался выучить ее шаги.

— Есть, — убежденно сказал Вась-Вась. — Предусмотрено. Потерпеть надо.

«Надо потерпеть, — эхом отозвался в голове Ленкин голос. — Когда-нибудь все это закончится…»

— Отчего же ты не спросил, не согласится ли она танцевать с тобой?

— Во всем смысл есть, — монотонно бормотал Вась-Вась. — А ты понимать не хочешь, мечешься…

Может, ждать-то недолго осталось. Может, уже завтра будет сигнал.

— На Лотерею, стало быть, не надеешься?

— Рад бы в рай, да грехи не пускают, — глухо ответил усталый голос. — Я на милость надеюсь. И ты надейся, слышь, Илюха…

Илья провалился в сон, как в прорубь.

— Я не особенно стремился. Для меня она была просто одной из лучших танцовщиц. Я хотел танцевать с ней, а не разговаривать. В танго есть одно важное правило. Никогда не приглашай танцевать того, кто танцует много лучше тебя или много хуже. Для портено нет ничего страшнее, чем показаться смешным.

Война, глад, мор. Дырчатое небо, свернувшееся, как свиток. Крошечные фигурки в белом — все в белом, с ног до головы — у берегов бесконечного черного потока: то ли времени, то ли нефти. Черное золото, кровь Земли… Мужчины, снова и снова вспарывающие себе вены — красное на белом, кровь за кровь. Женщины, в муках рождающие тюленей и броненосцев — жизнь за жизнь. Лица размыты от боли — и хорошо, хорошо, что размыты… «Во всем смысл есть», — сказал над ухом непонятно кто. Чуть слышно шелестнули крылья.

— Есть, есть, — согласился Илья, сглотнув тугой комок. — Только больше, чем один. Я вот и на милость не надеюсь: поперек горла мне встанет эта милость. Они думают, лагерь этот бутафорский — вроде тамбура между вагонами. Мол, постой, покури, подумай, сделай выводы. Сделал? Проходи. Неправильные сделал? Бемц с поезда. Демонские маски и прочий реквизит, чтобы думалось крепче… Не складывается, знаешь. Что впереди-то? Куда вы попасть надеетесь из тамбура своего заплеванного? В царствие небесное по коридору из колючей проволоки не входят. Это для меня главный смысл и есть…

— Кто такой портено?

Картинки исчезали, словно их развеивал ветер. Остался песок; воздух, дрожащий от зноя. Пустота.

— Так называют жителей Буэнос-Айреса. Из-за порта, хотя никто из горожан никогда даже не приближается к нему. Порта вообще никто никогда не видит. Не видят и залива Ла-Плата, если, конечно, специально не прилагают к этому усилий.

— Я мог бы терпеть сколько угодно, — сказал Илья в сновидческой уверенности, что Ленка его услышит, — но я никогда не смогу согласиться. А действия без намерений они в расчет не принимают, ты же в курсе. Я могу миллиарды лет дергать за рукоятку насоса, но только это будет все та же суходрочка. Мы же не нефть, в самом деле, закачиваем… Не в нефти дело. Без нас бы закачали, если бы понадобилось. Им это раз плюнуть…

— Ты хотел танцевать с Нифес и, чтобы добиться этого, полгода тренировался. Со мной все получилось гораздо проще.

Горячий песок обжигал босые ступни.

Небо было чисто от облаков.

— Господи, Нифес просто привлекла мое внимание. Ты же свалила с ног. Я никогда бы не смог ждать полгода. Я бы с ума сошел, съел бы от отчаяния розовый куст и закончил свои жалкие дни в зоопарке из-за неосуществленной любви.

В ходу были действия, а не намерения.

* * *

— Дурак.

Розыгрыш проходил так же буднично, как ежедневная раздача пищи. Подходили по отделениям; каждое — в положенное время. Длинная молчаливая очередь двигалась быстро: подошел, получил билет — следующий.

— Клянусь тебе, Джульетта. Нифес была для меня вызовом. Я хотел танцевать с лучшей женщиной в Буэнос-Айресе. Танцевать. Потом все сошлось одно к одному, и я, ну да, допустил ошибку, типичную ошибку танцоров. Я был еще слишком молод и не мог воспротивиться. Но теперь я все понял. В танго все маскарад, ритуал, симуляция. Ничего подлинного — ни единого жеста, ни одного чувства. И это прекрасно — свобода в игре, свобода под маской. Свобода ведь существует только в ритуалах. Но правила нужно соблюдать. Того, кто воспринимает это слишком серьезно, ждут страшные разочарования.

— Она тоже так думает?

Процесс выдачи контролировал лично Саклас. Незнакомый крылатый парил над плацем. Нависал над головой дамокловым мечом.

— Это ее проблемы.

Илья находился в конце строя. Стоявший впереди бездумно, монотонно, как автомат, бормотал молитву. Просил чуда, надеялся на милость.

— И через полгода ты предложил Нифес с тобой танцевать?

Илья облизнул губы. Попытался представить избавление. Зеленые луга, полноводные реки, спелые плоды, обильные нивы. Слова не превращались в образы; память снова и снова рисовала бесконечный песок, ослепительный блеск металлического левиафана и людей без лиц, копошащихся вокруг его ненасытного чрева. Он попробовал вспомнить что-нибудь еще: Ленкину улыбку, ощущение воды на коже, свободу прежнего незнания. Но воображение подсовывало другое: низкое уханье тяжелых орудий, сухой треск автоматов, въевшуюся под ногти грязь напополам с кровью. Перекошенные лица, утратившие сходство с человеческими; невозможность отличить своих от чужих.

— Нет. Я показался ей.

Им выпало родиться в темное время. Обнаружить, что все было сделано не так. Ими, и теми, что до них, и теми, что до тех. Ошибки копились и разрастались — поколения за поколениями умноженных ошибок, подлежащих исправлению. Это не Он не пускает к себе, не уставал растолковывать Вась-Вась, Он добр. Это наша собственная грязь не дает до Него добраться. Грязь — кордоном, вдоль кордона — демоны-мучители. Надо пострадать, надо очистить. Себя очистить; через себя — землю; через землю — себя.

— Показался ей?

«Я мог бы миллиард лет стоять у насоса», — сказал вчера Илья, но миллиарда лет нет. Кнопки — это, конечно, поэзия… Содомские, иерихонские… Но счет идет, точно. Кожей чувствуется, что идет. Каждый день, как последний.

— Если ты будешь в Буэнос-Айресе и зайдешь в милонгу…

Успеем или нет? Какой сигнал разбудит завтра?

— В милонгу? Я думала, это такой танец.

На небе дальние сполохи, как шифровки.

Бак может оказаться бездонным. Нимаэль издает победный клекот…

— Ну да, и танец тоже. Прелюдия к танго. Но те заведения, где люди встречаются, чтобы танцевать танго, тоже называют милонгами. Каждый вечер их никак не меньше дюжины. Так вот, там всегда просто яблоку негде упасть. Все гудит от людей, но не только: еще и от жестких неписаных правил. Можно было бы целую книгу об этом написать. Естественно, Нифес тогда не воспринимала меня всерьез.

Стоящий впереди человек шепчет омертвелую молитву. Волосы на затылке слиплись от пота. Луч надежды в темном царстве, узенькая тонкая дорожка: льготный билет в заветный вагон. Колотится сердце. Скользит по плацу крылатая тень.

— Откуда ты знаешь?

Сто сорок четыре тысячи «в белом» на десять миллиардов виноватых… Сегодня под утро вдруг приснилось, что — выиграл. Выиграл — и неожиданно понял: не найдется сил отказаться. «Вернуть билет» — как там кто-то сказал… Вот он, Илья, несогласный и не понявший, не подписавшийся ни на вышнюю милость, ни на небесное царство, вернуть как раз и не сможет. Уйдет с тесной площадки, повисшей над пустотой, на которой останутся тьмы и тьмы собратьев по ошибкам. Эйнар, Майк, боливиец со сложным, выпадающим из памяти именем, который однажды ссудил псилобицинов из личного запаса. Вась-Вась. И даже Ленка.

Это сон, сказал он себе. Но страх остался.

— Потому что я постоянно наблюдал за ней, а она за шесть месяцев ни разу на меня не взглянула. И это понятно. Партнеры ищут друг друга взглядами. Когда заканчивается музыка, все возвращаются на места и начинают поиски партнера на следующий танец. Когда я чувствую на себе взгляд женщины, с которой не хочу танцевать, я просто на нее не смотрю. И она понимает, что не нужна мне. И наоборот. Представь себе, что я пересек танцевальный зал, подошел к Нифес и спросил, не согласится ли она со мной танцевать. Она, естественно, отказала бы мне, потому что своим приглашением я нарушил сразу три, а то и четыре неписаных закона.

Никакие проблемы глобальной значимости не перевесят важности выбора, который касается тебя лично. Так было всегда, и к этому все в конечном итоге приходит.

Очередь закончилась.

— Да, у вас там все действительно очень сложно. Удивительно, что люди вообще умудряются как-то найти себе партнера.

Черная демонская маска уставилась на Илью пустыми глазницами.

— Я же сказал, об этом можно было бы написать книгу. Но во всем этом есть смысл. Тем, что она на меня не смотрит, она избавляет меня от унижения — получить отказ и возвращаться на свое место с видом побитой собаки. Ведь все остальные женщины тут же подумают: ну, раз Нифес не хочет с ним танцевать, пожалуй, и я тоже не буду. А поединок взглядов остается тайным, невидимым, скрытым от других. Мы большие мастера играть в прятки. Чтобы понять аргентинца, нужно помнить о двух вещах: они скрывают все, что может нанести им урон в глазах других, и пойдут на то, лишь бы не выглядеть смешными. Это доходит до полного безумия. Если ты готова провести со мной жизнь и состариться бок о бок, тебе нужно это знать, мое солнышко, моя радость, моя любимая.

* * *

— Ну как? — спросил Вась-Вась. Для порядка спросил: и без того было понятно, как.

— Не уклоняйся от темы. Скажи наконец, как ты все-таки добился ее?

— В пролете, — ответил Илья.

Скорее всего, впрочем, так и было. Но наверняка теперь не узнаешь.

— Тренировался с Мириам. Я знал, что Нифес часто посматривает на нее, потому что наблюдал за Нифес. Мириам танцевала еще не очень хорошо, но явно обладала талантом. Я знал, что, если нам с ней удастся исполнить несколько интересных комбинаций, Нифес меня заметит. Так вот, некоторое время я преследовал Мириам, посещал занятия в тех клубах, куда ходила она. Со временем мы с ней сблизились — видишь, все это довольно сложно, потому что я-то ведь положил глаз на Нифес, а Мириам была только ступенькой…

— Ладно, ничего. — Вась-Вась крякнул и взялся за ручку насоса. — Живы будем — не помрем.

— Подлец.

«Похоже, Нимаэль заметил, что я не тянул», — подумал Илья. Если так — здравствуй, штрафная рота. А может, чего похуже.

— Что в этом подлого? Я всегда уважительно относился к Мириам и соблюдал дистанцию.

Если только утром не придет пора жать на особую кнопку.

Он сплюнул в песок.

— Господи, как все запутанно! И женщина у вас никогда не знает наверняка, почему тот или иной мужчина стремится с ней танцевать. Вполне возможно, он просто хочет показаться с ней в паре, чтобы произвести впечатление на другую. А это ведь не так уж приятно.

* * *

Побудка случилась задолго до утра.

— Большая часть жителей Буэнос-Айреса заняты исключительно тем, что стараются произвести впечатление на других.

Оглушительно грохнуло снаружи, на стены и крышу барака обрушилась дробь падающих камней. Илья скатился на пол, лег в проходе, закрыв голову руками. Второй взрыв прозвучал через полминуты. Отрывисто залаяли автоматы. Послышались высокие, пронзительные выклики крылатых. Третий взрыв раздался сильно дальше, со стороны цистерн.

— Я думала, они танцуют, потому что получают от этого удовольствие.

Со стуком распахнулась дверь. Визжащий голос Нимаэля пробуравил темноту:

— Удовольствие? От танго? Скажи, пожалуйста, балет для тебя — удовольствие?

— На выход! Быстро, шваль!

— Ну, я согласна, «удовольствие» не слишком подходящее слово. Но танго-то все же не балет.

Натыкаясь на углы и хватаясь друг за друга, выдавились наружу.

— Не балет. Это точно. В балете существуют правила.

Сторожевая башня была уничтожена взрывом — на ее месте зияла широкая воронка. Плац был покрыт оплавленными обломками и осколками стекла. Весело и голодно горел пищеблок — слабый ветер трепыхал лоскуты пламени, густой дым громоздился пышной ватной горой. Призрачные силуэты крылатых мелькали в воздухе, скользя из света во мрак; со стороны песков темноту то и дело вспарывали длинные электрические разряды. Автоматные очереди звучали сдержанно и строго.

Илью охватило острое чувство дежавю. «Свои, — подумал он, глупо ухмыльнувшись. — Люди». Как будто вокруг стояли — кто? И чьи?..

— Мне показалось, ты сказал, что о правилах танго можно было бы написать целую книгу. Или я не так тебя поняла?

Он поискал глазами Вась-Вася, но того не было в поле зрения.

— К платформам — марш! — скомандовал Нимаэль.

— Нет. То есть да, в каком-то смысле. Но вообще-то нет. Объяснить это действительно сложно. Правил не существует, есть своего рода кодекс. Как в сказке, в волшебном лесу. Ты можешь пройти по этому лесу, ничего, кроме деревьев, не увидев. Вроде бы ты все делаешь правильно, но с тобой ничего не происходит. Но если тебе известен тайный язык, то за каждым деревом ожидает сюрприз, открывается отдельный маленький мир, о существовании которого ты и не подозревала. Но, не зная тайного языка, попасть туда невозможно. Это игра, больше ничего.

Однако, подумал Илья, как все всерьез. Неужели будут эвакуировать?

Передвижные платформы, на которых доставляли продовольствие, находились к западу от горящего пищеблока. Крылатые гнали отделение за отделением, не заботясь о строе и не дожидаясь отставших.

Илья перевел взгляд обратно на плац и увидел Эйнара. Пригнувшись, прижимая к животу средних размеров сверток, норвежец бежал по направлению к воротам. Его обычно светлые волосы были темны от пепла.

«Игра? — подумала она. — А я, я тоже только игра? Небольшой сюрприз в его блужданиях по Берлину?» Дальше она слушала его вполуха. Он начал рассуждать о европейцах и американцах, толпами приезжающих в Буэнос-Айрес, чтобы потанцевать настоящее танго. По мнению Дамиана, они приезжают как раз потому, что у них на родине этот тайный язык утрачен: у мужчин и женщин в силу их равноправия совсем не осталось пространства для игры. В Европе флиртовать невозможно. Здесь все воспринимают всерьез. А у них наоборот. У них все это — театр. Никто никогда не знает, кто чего хочет на самом деле. Президент — автогонщик, вся страна — театральные кулисы. На самом деле это вообще не страна, а своего рода ценная бумага с печатями, постмодернистская колония, находящаяся под защитой международных организаций, а именно — немцев, французов, американцев и японцев. Аргентинцы арендуют у них свою собственную страну, и если с чем-то не соглашаются, то только с размером арендной платы.

Наверное, он башню и рванул, подумал Илья. И налет был спланирован загодя, и вообще ничего не происходило случайно. И действительно есть те, кого еще не загнали в лагеря…

— Живо, живо, живо! — надсаживался Нимаэль. — Сдохнуть не терпится, мешки с дерьмом?

Все эти рассуждения она слушала не слишком внимательно, да и не очень-то поняла. А вот замечания о тайном языке остались в памяти. Лутц тоже говорил об этом. И Клаудиа. И вот что она еще слышала: танго Дамиана состоит из кодов. И не была ли его попытка сорвать последнее представление как раз одним из таких кодов? Может, он внезапно решил ввести в постановку некий шифр? После того случая она часто вспоминала слова Лутца: «Иногда Дамиан делает в танце смешные вещи». Может быть. Хотя вряд ли это слово применимо к последнему представлению… В последнем акте, в кульминации всей постановки? А ведь критика была прекрасной. Поговаривали даже о продлении гастролей. Эта постановка, несомненно, еще долго приносила бы хороший доход. Весной в Европе проходят всякие фестивали. Все могло бы быть так здорово! Театральный сезон в Берлине, потом турне. Им бы не пришлось расставаться, уж во всяком случае их не разделяло бы такое огромное расстояние. Но в последний вечер Дамиан все разрушил.

Фигуры вокруг неуверенно задвигались. Мед-, ленно потекли вперед.

Илья отодвинулся к стене, не давая стронуть себя с места. Отчаянно не хватало времени подумать.

11

Искаженные отблесками пожара лица были неотличимы. Ать-два, ать-два.

Пока Джульетта пыталась разгадать загадки последних недель, кондиционер заработал, и самолет медленно тронулся. Весь спектакль прошел без сучка без задоринки. Во время тангуэры ей стало нехорошо. Не только от ревности, скорее потому, что сцена по-настоящему удалась: драматизм спектакля нашел в ней свой страшный выход. Похоже, публика это почувствовала: несколько мгновений после танца в зале стояла полная тишина, а потом разразились бурные аплодисменты. Когда настала очередь эскуало, атмосфера накалилась. Сама по себе музыка уже никого не могла оставить равнодушным, но то, что в тот вечер выделывали эти двое, сделало бы честь любому танцевальному коллективу. Сложнейшую хореографию в исполнении Лутца и Дамиана публика встретила настоящей овацией.

«Как один», — подумал Илья, пребывая почти что в ступоре, но нет, кое-кто двигался наперерез потоку. Майк (или все-таки Мик?), оскаленный, голый по пояс, бешено сверкнул глазами, толкнул плечом, отступая в плотную тень. За ним во мраке растворились еще двое — их лиц Илья различить не успел.

Джульетта стояла на балконе возле режиссерского пульта и снимала на видеокамеру. Когда конец был уже близок, Чарли кивнул ей и что-то прошептал, но она не поняла. Подошла к нему в надежде расслышать, но разобрала только два слова: «Изменение программы». Она озадаченно покачала головой. Он пожал плечами и сделал ей знак дальше снимать. Все произошло, прежде чем она успела понять, что к чему. Началась последняя сцена, танцоры заняли позиции. В центре группы расположились Дамиан и Нифес, то есть Джулиан и Джулиана, которые теперь должны были танцевать свое прощальное танго через двадцать лет. Несколько тактов из тангуэры в последний раз напомнили об утерянном счастье, потом Дамиану следовало убежать, а убитая горем Джулиана на фоне продолжающей танцевать группы должна была подойти к окну и жестом ужаса сообщить о его самоубийстве. Затем сцена озарилась бы белым светом, тут же погрузилась в сочный красный и — в полную темноту, которую прорезал бы одинокий, жалобный стон бандониона.

Он отшагнул от стены.

Но едва танцоры и оба солиста заняли свои позиции, зазвучала совсем другая музыка. Джульетта с ужасом посмотрела на Чарли. Но тот молча таращился на сцену.

Кто-то схватил его за руку.

— Не та запись, — прошептала она.

Он не отреагировал, и она бросилась к нему.

— Не ходи. — Щеку Вась-Вася перечеркнула свежая ссадина, жесткими углами обозначились заострившиеся скулы. — Обратки не будет, Илюха. Не ходи, слышь. То — назад, а нам вперед надо.

— Чарли, не та музыка, черт тебя подери.

Так и есть, сказал себе Илья.

Он перевернул ладонь, крепко стиснул, превратив захват в рукопожатие.

— Я же сказал, изменение в программе. Я тут ни при чем.

— Я уже позади, брат, — сказал он сипло. — От меня в эту бочку давно ничего не капает.

Вась-Вась не выпускал руки, удерживал на месте, — как якорь. Илья нетерпеливо дернулся. Наклонился, сказал в самое ухо:

— Кто велел?

— Не могу я ждать, пока на кнопку нужную нажмут. Сам хочу жать. Так устроен, видать, ну.

— Дамиан.

Коротко хлопнул по спине, высвободил руку. Пригнувшись, побежал вдоль стены барака, просчитывая на ходу, как ловчее пробраться к воротам.

— Когда?

— Сегодня.

В песках снова глухо забухали орудия. Небо к востоку осветилось вспышками, показались громады цистерн.

— Сегодня? И что, была репетиция?

Дороги войны, как и прежде, пролегают вдоль нефтяных скважин, подумал Илья. Что ж, во всяком случае, не зря качали. Во всем есть смысл.

— Нет.

И уж точно больше, чем один.

— Но это же невозможно! Что они все будут сейчас делать?

Платформы одна за другой поднимались в воздух.

— Посмотри, что-то они делают.

«Сейчас начнется», — ухнуло сердце. Вывезут злаки и разверзнут хляби небесные над плевелами. Нелюди против людей: распахнут крылья, поднимут смерчи, растянут психотронную сеть. Будут слепить кромешной тьмой и душить токсичным смрадом. Отпустят ненависть на полную катушку: на войне как на войне.

Все было как в страшном сне. Участники спектакля просто ушли со сцены. Нифес вывернулась из объятий Дамиана, отошла на несколько шагов и вперила в него взгляд, полный ненависти. Инструментальную музыку, пассажи струнных и мощный фортепианный аккорд прорезал вдруг сильный пронзительный женский голос: Renacerй en Buenos Aires... 45 Дамиан начал танцевать. Мягко, по-кошачьи подошел к Нифес, обнял за талию, бережно взял ее правую руку… Она невольно повиновалась. Он заскользил с ней в танце.

На зубах хрустел песок. Уверенности по-прежнему не было, но появилось направление движения. На какую-то минуту стало пусто и хорошо.

Джульетта в растерянности смотрела на сцену. Что все это значит? Похоже, для Нифес это тоже полная неожиданность… Вот она остановила вращение Дамиана, замерев возле его левой ноги, и с вызовом посмотрела на него. Дамиан продвинул ногу между ее ног, заставил принять пятую позицию, из которой она не могла вывернуться без его помощи. Дамиан открыл фигуру влево. У Нифес не было выбора, пришлось подчиниться. Теперь Джульетта не сомневалась, что на сцене подобное происходит впервые. Через пару шагов Нифес снова остановила Дамиана, едва ли не вопреки музыке, выгнула шею, словно разгневанный лебедь, мгновенно развернулась, заблокировав партнера, которому ничего не оставалось, как начать движение в обратную сторону. Было очевидно: она не понимает, чего он от нее хочет. Он импровизировал, и это было похоже на ссору влюбленных. Но через какое-то время она начала слушаться его. По крайней мере у Джульетты возникло чувство, что она пытается под него подладиться. Или все так и было задумано? Может, другие пары снова выйдут на сцену? Может, их уход, как и упрямство Нифес, — часть сценического замысла, своего рода сюрприз?

Не хватило дыхания: Илья захлебнулся, оперся о стену.

Казалось, они оба отдались захватывающей музыке. Что это была за музыка! Словно для певицы речь шла о жизни и смерти. В ее песне сошлось все: упрямство, ярость, надежда, отвращение. Джульетта не могла разобрать слов за исключением одного, повторявшегося снова и снова в начале каждого припева и теперь звучавшего эхом в ее воспоминаниях: Renacerй. Снова и снова повторял его удивительный голос певицы, доносившийся из репродуктора — все настойчивее, требовательнее, нетерпеливее и увереннее.

«Это что? — пронеслось в голове. — Что?»

Двое продолжали танцевать, но никто из ансамбля так и не вернулся. Впрочем, танец Нифес и Дамиана стал постепенно самодостаточным, заполнил все пространство. Это было нечто. Как могут двое целиком занять собой огромную сцену? Но им это удалось. И Джульетта поняла почему. Нифес была женщиной до мозга костей, и она послушно кружилась в объятиях партнера, чьи магические, кошачьи движения отвечали самым тайным ее желаниям. Джульетта ощутила нечто похожее на зависть, ее опять захлестнула мощная волна ревности. Но шокирующий финальный танец вновь приковал к себе все ее чувства.

«Я же сваливаю», — подумал он остекленело. Как мерещилось. Вся разница, что в другую сторону. Все будет, как было, только у цистерны останется на одну пару рабочих рук меньше.

Дамиан неожиданно шагнул вперед, так что Нифес чуть не упала. Потом ловко подхватил, угодливо закружился вокруг нее, пока она изо всех сил старалась вновь обрести равновесие. И тут произошло непостижимое: Нифес вдруг оказалась на полу. Посреди сложнейшего вращения Дамиан просто отпустил ее. Джульетта ощутила во рту горький привкус. Чарли вскочил с места и ухватился за перила балкона. Но Дамиан продолжал танцевать. «Renacerй», — пел голос. Нифес неподвижно сидела на сцене.

Вся усталость последних дней обрушилась на него гранитной стеной. Он с трудом обогнул барак и снова остановился. Пустой плац протянулся непреодолимой преградой. Пожар еще не унялся: огонь пожирал остов деревянного строения, крепкий скелет, готовый в любую минуту обрушиться.

Являлось ли ее падение запланированным? Без сомнения, они танцевали настоящий балет, современное па-де-де. Или Дамиан окончательно потерял рассудок? Если его движения и были как-то хореографически взаимосвязаны с неподвижностью лежащей Нифес, эта связь так и не прояснилась. Однако оба они все еще оставались соединенными. Дамиан снова подошел к ней, быстрым движением поднял на ноги и обнял сзади. Она гневно вырвалась из его объятий, хотела было уйти в сторону, но он преградил ей путь. Даже если они импровизировали, а Джульетта в этом больше не сомневалась, все равно их действия были исполнены огромной выразительной силы. Особенно движения Нифес — настолько, что сама ее растерянность выглядела элегантной. Дамиан чего-то явно хотел от нее, но она, похоже, не понимала, чего именно. Он то нападал, то отступал. То вел ее основным шагом, хотя она едва переставляла ноги, то выпускал из рук, делал несколько пируэтов и вновь преследовал. Переходил, словно в насмешку, на шаг танго, тут же бросал, застывал вместе с ней в заключительной фигуре, переводил ее в основную позицию и вновь бросал, танцуя в нескольких шагах от нее.

«Наверное, мы здесь должны были что-то понять, — сказал себе Илья. — Но у меня не выходит. Или уже не вышло. Мое место среди тех, кто стреляет, — но вернуться уже невозможно. Мое сердце с теми, кто сложил оружие, — но их уже не догнать».

Когда мир раскалывается напополам, кто-то неизбежно оказывается на пути разлома.

На какое-то мгновение Джульетта прониклась к ней сочувствием. Казалось, Дамиан сошел с ума прямо на сцене и мог ее серьезно скомпрометировать. Не дай Бог, чтобы с ней самой когда-нибудь произошло нечто подобное! Она бы тут же ушла со сцены. А Нифес до последнего пыталась танцевать вместе с ним, делала все, чтобы спасти ситуацию. Действовала заодно, а не против. Дамиан как актер повел себя по отношению к ней наихудшим образом: выбил почву из-под ног на глазах у всего зала. Как же она должна любить его, чтобы вытерпеть такое унижение и не поддаться на провокацию? И тут музыка кончилась. И Нифес ушла со сцены. Она шла очень прямо. Дамиан позволил ей уйти. Потом поднял руки и предстал перед публикой в полный рост.

Ему показалось, что горит он сам, что это его костяк висит между небом и землей, одетый в лохмотья пламени. Живым факелом освещая темноту, за которой скрываются все ответы.

«Renaceré! Renaceré! Renaceré!» — прогрохотали динамики.

Он закрыл глаза и наконец-то увидел. Зеленые луга; полноводные реки; небо, высокое и чистое, как безупречнейшее сопрано: безгранично, безоглядно высоко, ad excelsis — то ли утраченное прошлое, то ли обетованное будущее; преображенная Земля, терпеливо ожидающая замыкания круга.

И наступила тишина.

12

В зале ничто не шелохнулось. Никто не хлопал. Дамиан один стоял на сцене и смотрел поверх голов вверх, на балкон. Видел ли он ее? Нет, его слепил свет прожекторов. Взгляд в никуда.

Евгений Зубарев

ПОБЕДИТЕЛЬ

Сдержанные аплодисменты постепенно нарушили мучительную тишину. Дамиан развел руки в стороны и поклонился. Но несмотря на то, что аплодисменты постепенно набирали силу, никто из танцоров так и не появился. Дамиан пошел влево, потом вправо, поклонился еще раз, послал в зал воздушный поцелуй и исчез.

От реки здорово несло болотной жижей, но потом к привычному запаху вдруг примешалась дурная, резкая вонь какой-то протухшей кислятины, и я сразу понял, кого принесло на опушку.

Зрители так и не поняли, почему не захотели выйти другие танцоры, и захлопали еще настойчивее.

— Эй, Стрелок! Иван-Стрелок! Да сюда смотри, дурень, вот же я!

Кто-то кричал: «Виват Нифес!» Другие скандировали: «Браво, Дамиан!»

Дед Афон показался в зарослях крыжовника точно напротив солнца, и мне нелегко было разглядеть его низкую щуплую фигурку, от шеи до ног замотанную в козлиные шкуры. Мерз дед даже летом, а вонял своими погаными шкурами круглый год. На охоту с ним ходить было сущим наказанием — даже полевые мыши покидали поляны, где залегал на ночевку дед Афон, а уж крупная дичь тем более рядом не задерживалась.

Но раздавались и свистки.

Я помахал деду винтовкой и едва не навернулся с дерева — эта лежка еще не была оборудована сетками, как полагается, я ее облюбовал совсем недавно, сразу после Великой Битвы у Холма.

Сцена оставалась пустой, постепенно погружаясь во тьму. Занавес закрылся, и за столиками принялись с удивлением обсуждать странный финал.

Приобняв шершавый теплый ствол и вернув себе равновесие, я отозвался:

— Здорово, дед, чего приперся? Мне до смены еще два часа куковать.

Дальнейшее больше походило на кошмар. Когда Джульетта добралась до раздевалки в подвале, Фабио и Сантьяго были готовы избить Дамиана. Она не понимала, о чем они говорят. Все орали друг на друга по-испански за исключением Нифес и Дамиана, которые сидели на скамье в самом дальнем углу раздевалки, враждебно сверля друг друга глазами. Дамиан молча слушал упреки, только раз бросив короткую фразу по-испански в ответ на все более яростные нападки аргентинских танцоров. Немецких танцоров он игнорировал вовсе — они тоже в основном молчали или пытались удержать от драки разошедшихся Фабио и Сантьяго. Лицо Нифес было белым как мел, она словно окаменела. Когда Джульетта вошла в раздевалку, Нифес поднялась и пошла прямо на нее. Остальные замерли и уставились на них. В полушаге от Джульетты Нифес остановилась и влепила ей звонкую пощечину. Джульетта была настолько удивлена, что несколько секунд стояла как вкопанная, пока перед ее глазами разыгрывалась уже по-настоящему безумная сцена. Дамиан с громкой бранью рванулся к Нифес, Фабио и Лутц навалились на него, пытаясь удержать. В ту же секунду между ним и Нифес встал Сантьяго, чтобы помешать ей выцарапать ему глаза, что непременно случилось бы, не оттаскивай ее изо всех сил от его лица. Дамиан орал на Нифес, а та отвечала ему пожеланиями, смысл которых был ясен и без знания испанского. Джульетта с отвращением развернулась, собираясь уйти, и столкнулась с Чарли, который тащил за рукав продюсера вниз по лестнице, отчаянно убеждая в своей невиновности. Лицо ее горело, сердце бешено колотилось. Она чувствовала в себе только ненависть. Ненависть к этой женщине. Ненависть к Дамиану. Ненависть к себе самой и к тому, что она сама себя ненавидит.