Дело в отношении маньяка приостановили по причине его душевной болезни — а самого больного поместили в Центральную психиатрическую клинику штата. Лишь одиннадцать лет спустя Гейна судили за убийство Бернис Уорден — признали виновным, но не ответственным за содеянное (по причине расстройства умственных способностей), вернули в клинику, потом перевели в психиатрический институт, где Эдвард и умер от лейкемии в июле 1984-го.

Но его «послужного списка» хватило аж на трех прославленных киномонстров (причем и у Хичкока, и у Демме имелись еще «посредники» в лице авторов знаменитых романов, по которым были поставлены одноименные фильмы: Роберт Блох и Томас Харрис). С сюжетом «Техасской резни…» историю Гейна объединяет — помимо убийств и расчлененки, конечно, — «локализация» маньяка на отдаленной ферме, его любовь к хранению кусков трупов и те самые кожаные маски (отсюда и прозвище). С мотивацией «Психоза» (или «Психопата» — в зависимости от перевода), главный герой которого воображает себя собственной матерью, им же убитой, — психологическая зависимость «Висконсинского волка» в детстве от властной истеричной матери, Августы Гейн. С модус операнди «Буффало Билла» — транссексуальность Эда и содранная с жертв кожа…

…Ник, говоришь? Что ж, это даже не лишено изящества — не изобретать сетевой псевдоним, а так и назваться: «никнэйм», «Ник»… Вышла эдакая схватка безымянных… Ну а что с этим Ником? Регистрация: Jan 2006, адрес тоже не указан, сообщений — 8. Аватарки вообще нету. Виталь подумал, что большинство завсегдатаев «Синефобии» в жизни, скорее всего, знакомы между собой — и на конференции, как водится, заочно сводят интеллектуальные счеты, попутно забавляясь взаимной идентификацией. Причем кто-нибудь из этих «Эдов Вудов», «Майклов Майерсов» и прочих Predator’ов вполне может оказаться знакомым самого Виталя.

Забавно: количество зарегистрировавшихся заметно растет в последние недели — причем явно в связи с «Тайной историей…». Конспирология нынче в моде…



…Кстати, об «обратной связи». Эпизод хичкоковского «Psycho», в котором Бейтс режет моющуюся в душе героиню Джанет Ли, стал для жанрового синема знаковым и по какому-то из опросов даже был признан самым эффектным экранным убийством. А в 1988-м («Premiere» со ссылкой на «Intermedia») 31-летний маньяк Кеннет Хант изнасиловал и убил 71-летнюю Майру Дэвис. Некогда Майра дублировала Джанет Ли в «душевой» сцене…

Ну что, пора и нам заявить о себе… Виталь большим глотком добил бутылочку «Тинькофф», переправил ее в мусорное ведро, потер ладони и принялся вколачивать собственную «маляву» — со ссылкой на случайно найденную вчера в криминальном разделе какой-то из новостных лент заметку: «Фанат фильмов ужасов убил 4-х человек и пытался загрызть себя».



Рига, май 1998-го

Так и стою — спиной к стене справа от дверного проема и от лужи блевотины, оттянув рукой майку, не в силах пошевелиться: конечности то ли настолько тяжелые, что их не сдвинуть, то ли наоборот, невесомые и полые, без мышц — и потому неподвластные. От всего моего организма осталось словно одно сердце — но уж оно рубит так, что от этого, кажется, подрагивает стена, на которую я не то опираюсь, не то готовлюсь по ней сползти…

А потом внутри меня срабатывает некий детонатор и закоченевшее было тело почти одновременно совершает целую кучу движений: прыгает к входной двери, хватает ее ручку, дергает, отпускает, делает шаг назад, нагибается, хватает валяющиеся тут же, в прихожей, мои кроссовки, запихивает в них стопы, ловит шнурки и все никак, никак, никак не может с ними справиться… Случайно подняв глаза, я вдруг вижу себя в зеркале. Стискиваю зубы. Зажмуриваюсь. Судорожно вдыхаю-выдыхаю… Вдыхаю… Выдыхаю…

Вроде бы мне удается худо-бедно овладеть собой, но связно думать я по-прежнему абсолютно не в состоянии. То есть еще куда менее в состоянии, чем раньше…

Я хромаю, волоча шнурки, по коридору, не в силах посмотреть на дверь справа от меня, — дохожу до его конца (четыре шага), до второй комнаты. Никого. Больше комнат в квартире нет. Я зачем-то возвращаюсь на кухню. Она прямо-таки завалена, загромождена солнцем. В приоткрытое окно несутся детские вопли, собачий лай, лязг тарелок у соседей. Желудок мой снова медленно скручивается, будто из него выжимают воду, — тошнота идет вверх под напором. Я напрягаюсь — она приостанавливается… нехотя рассасывается… не до конца.

Я смотрю на стол. Загаженный, заляпанный, засыпанный крошками… На секунду мелькает: эта кухня и этот стол в желтом электрическом освещении, тусклом из-за напластований табачного дыма под потолком… Все плывет в глазах… И чья-то рожа напротив меня, потная, красная, с невменяемыми белыми глазами и разинутым плюющимся ртом… Кто? Нет, не помню…

Три стакана. Два одинаковых — пошире; один, тоже круглый, — поуже и повыше, заполненный бычками. Одна табуретка валяется на боку. Возле ножки стола на линолеуме — россыпь пепла, окурков и фарфоровых осколков.

(Задетое неверным уже движением приспособленное под пепельницу блюдце летит на пол — блля… А, хер с ним… Я ищу, куда стряхнуть сигарету, он обводит стол мутным взглядом, сует мне пустой стакан: «Все равно он дезертировал…» Докурив, я бросаю незатушенный бычок на дно и долго слежу за идеально вертикальной струйкой белого дыма, пьяно думая: кадр!..)

Сколько нас тут было? Кто на станции сел на электричку, а кто вместе со мной поехал сюда? И куда это — сюда?..

Медленно я поворачиваюсь. Медленно ковыляю обратно по коридорчику. Кошусь на блевотину. Останавливаюсь напротив первой комнаты. Поднимаю взгляд.

Он лежит в полуметре от двери, лицом в пол, головой ко входу, чуть наискось, как-то неуклюже подвернув руки. Широченная, почти черная лужа — уже засохшая, уже пятно… и щедрый, брызгчатый, обтекающий мазок на стене, на светлых выцветших обоях… Очень, очень много крови — густо, сыро воняющей…

В глазах у меня темнеет. Нет! Нет… Я не отрублюсь… Мотаю башкой. Фокусирую взгляд.

Нож. Нож валяется на полу рядом с трупом — кухонный нож с черной пластиковой рукояткой, с длинным, широким, блестящим, испачканным лезвием. Я поднимаю к глазам левую руку. На подушечке большого пальца — маленький подсохший порез.

(— …Попробуй, — скалясь, он сует мне рукоятку. — Осторожней!.. — Но я уже шиплю и облизываю палец.)

На нем голубые джинсы, сильно вытертые на заду, и белая майка. У него бритый затылок, он длинный и худой, и я его знаю. Одновременно — узнаю и вспоминаю.

Ник. Никонов Русел. Это он орал что-то мне ночью на кухне. Это его нож и его хата. Это к нему мы ехали на маршрутке со станции. Это его в компании с кем-то еще мы встретили по дороге в Юрмалу.

С кем? С кем еще?

Снова отступив в коридор, я стискиваю голову обеими руками, пытаясь вспомнить, — и в этот момент над самым ухом яростно, оглушительно, бесконечно, беспощадно грохочет звонок.

Звонок в дверь.



 5

Москва, январь 2006-го

— Кого еще видел?

— А! Андрюху встретил Силецкого. Случайно совершенно, прикинь. В «Синдбаде». Знаешь «Синдбад»?

— Это где?

— На Никитском, что ли, бульваре. Меня туда Маринка повела — и вдруг бах: Андрюха. С девицей своей новой.

— И чего Андрюха? Где он сейчас?

— Да в страховой какой-то компании… По-моему, страховой…

— А кем?

— Ну, юристом.

— А, да, он же юрист. Как башляют?

— Ну, мы об этом не говорили, но я думаю, нормально башляют… Иначе хрен бы Андрюха там работал!

— С девицей он был, говоришь? Че за девица?

— О, девица та еще. Некая Ксюха. Страшна как моя жизнь, но понты, понты! Настоящие такие московские. Хотя сама несколько лет как из Питера.

— Ну как водится… Кто она вообще?

— Коллега, блин. Кинокритик. Но это якобы по большей части уже в прошлом, это для нее так, «забавы молодости» — с таким, знаешь, пренебрежительным видом… Сейчас она сценарии сериалов пишет. «Мера пресечения», «Хранитель», чего-то еще…

— «Хранителя» я как-то смотрел серии полторы. Бредятина полная.

— Да ну, сериалы, е-мое… Это ж вообще плейстоцен.

— Ну а что, вариться в этом — круто считается?

— Это смотря как ты котируешься. Если с улицы пришел — много, понятно, не заплатят. Но если у тебя есть имя, если тебя подписывают на статусные проекты, куда баксы лимонами вбухивают… Сейчас же все главные каналы пупок надрывают, чтоб по сериальным понтам конкурентов обставить. Извини меня, если только за право экранизации авторам раскрученных бестселлеров платят по полста штук! Не рублей, сам понимаешь…

— Стой. Ксения? Не Назарова случаем?

— А хрен ее знает. По-моему, она фамилии вообще не называла.

— Вот прикол, если это она… С Силецким, значит…

— Такая довольно страшноватая. Ну, не то чтоб совсем, но ничего особенного. Волосы такие русые, вот до сих примерно…

— Так это, наверное, она.

— А кто такая?

— Она? Это же бывшая Гордина баба.

— Погоди…

— А, да, ты же не знаешь Гордина… Еще один коллега твой, кинокритик. Довольно, по-моему, известный. Бывший, правда, тоже.

— Игорь, что ли, Гордин?

— Ну.

— Тот, что ли, который в «Итоги» когда-то писал? В старые еще, пархоменковские?

— Ну, это я точно не знаю. Знаю, что он в продюсеры пару лег назад подался. Это же сейчас так модно, ты че — кино продюсировать! А Гордин — он вообще знаменитость. Дикий эрудит, про кино знает вообще всё, со всей кинотусовкой знаком.

— Ну, я слышал про него…

— …На какой-то фестиваль наш его звали фильмы отбирать в конкурс. Причем молодой, тридцать с небольшим. Сценарист, опять-таки, продвинутый…

— «Болевой порог»? Там же его, по-моему, сценарий?..

— Да, кажется. Между прочим, с ним — с Гординым, я имею в виду, — какая-то странная история случилась, я слышал. Недавно совсем. Якобы он вдруг пропал неожиданно. Чуть ли не на бабло немереное влетел и свалил куда-то. Эта Ксения, конечно, о нем не обмолвилась?

— Нет…



Чтоб не идти далеко от своей редакции в Потаповском, Денис забил рыжему Вадьке стрелу на «Чистых прудах». Издали он видел, как топчущийся на ступеньках станционного вестибюля рыжий недоуменно оглядывает окрестные киоски, словно не очень понимая, куда попал. Сколько Денис его знал, Вадька всегда имел вид расслабленно-хипповатый — при том что был крайне квалифицированным компьютерщиком и на должности сисадмина в крутой фирме зарабатывал минимум вдвое больше самого Дениса.

Они прошлись по бульвару — сонно-сказочному, неожиданно безлюдному, с неподвижными заснеженными деревьями, — наугад свернули налево и обнаружили там этот паб со странным названием «Влюбленный кружник» и одноименным собственного, кажется, производства пивом.

— …Мишка Ройтман, мы в школе с ним учились, — начал, прихлебывая, рыжий. — Он еще последний класс не закончил, как в Америку уехал — вместе с родителями. Ну, натурализовался там, образование получил, работа нормальная — в страховой конторе крупной работает… Ну так вот, его, как бывшего русского, так сказать, российского, и запрягли заниматься делом другого свеженатурализованного в Америке нашего. Че, блин, хорошее пиво…

— Ну…

— Так вот, история такая. Получает в Америке вид на жительство один московский бизнесмен. Страхует свою жизнь — как раз вот в Мишкиной конторе — на два, если не ошибаюсь, лимона баксов. В течение года выплачивает положенный взнос — десять, что-то, тысяч. А еще через полгода в Штаты прилетает его жена. То есть уже типа вдова. Мол, муж погиб в России, в Москве. Они туда приехали к родным, и он напился, а зима на дворе, то есть еще осень, наверное, была, но все равно холодно, — в общем, замерз насмерть. Змэрз, Маугли… И, значит, показывает им свидетельство о смерти. Платите, ребята, положенные лимоны…

— Понимаю, — кивнул Денис.

— Ну, сам знаешь, наверное: такие бабки они без проверки все равно не платят. В общем, послали сюда Мишку. Он прилетел и вот чего выяснил. Действительно, тогда-то и туда-то, в такую-то больницу привезли с улицы труп без документов. Причина смерти — переохлаждение. Известное дело. По семь-восемь, говорят, неопознанных жмуриков в день у нас в городе подбирают. Ну, на покойника, как это делается, составили какую-то там карту…

— Опознавательная карта на неопознанный труп…

— Ну, ты в курсе: где три фотки, отпечатки, рост… в смысле — длина, примерный возраст, особые приметы… Так жена застрахованного, обратившаяся в ментовку с заявлением о пропаже мужа, его и опознала. Ей выдали тело, она его тут же кремировала. Так вот прикол: среди особых примет покойника было несколько наколок, причем явно зоновских. А в описании зубного аппарата значилось отсутствие половины зубов. Хотя на зоне застрахованный никогда не сидел, и уж если забашлял за страховку десять косых, то на стоматолога у него явно тоже нашлось бы. Мишка смотрит фотографию, сделанную в морге — пропитая абсолютно харя, ну бомж бомжом. Требует у «вдовы» фотку мужа для сличения…

— А она говорит, что у нее нет ни одной фотографии… — хмыкнул Денис.

— Точно! Они типа как раз перед тем, как он нажрался, страшно поссорились и она в истерике все его фотки уничтожила. Ну, чего делать? Мишка выяснил, что паспорт этот хренов бизнесмен получал в свое время где-то в полной жопе, в Кемеровской области. Соответственно, там должен быть его снимок. Вот, полетел сейчас туда…

— Знаю я такие истории, — сказал Денис. — Несколько лет назад еще слышал. Очень похоже все было, и фотки пропали — но там еще умнее действовал родственник, тоже, кажется, жена. Она предъявила отпечатки пальцев. Покойников же неизвестных обязаны дактилоскопировать… А она приносит «пальчики» из отделения милиции, где застраховавшийся оформлял временную регистрацию — когда они приехали в Россию…

— И «пальчики» совпадают?..

— Приколи!

— То есть чего она?..

— Ну чего, отслюнила ментам… Вообще интересно вышло, потому что фотографию застраховавшегося все равно удалось найти — и, естественно, с покойником у них не было никакого сходства. Ну и что! Сходство, не сходство… Может, изменился за эти годы человек. А отпечатки-то пальцев не меняются! Так что страховщики в такой ситуации обязаны выплачивать бабки.

— И что, выплатили?

— Нет. Они предложили этой бабе еще один вариант — анализ ДНК. Берем кровь у ваших детей и сравниваем с пробой крови, взятой у трупа — в морге берут генетический материал. Баба, понятно, отказалась. Так, по-моему, процесс до сих пор и тянется. То ли второй уже год, то ли третий…

— Я понимаю, что без ментов невозможно такие аферы проворачивать… — Вадька оглянулся в поисках официанта, не обнаружил, видимо, такого и крикнул девице за стойкой: — Еще, пожалуйста, одну, только темного!..

— Конечно, ты че. Потому что формально они, разумеется, не имеют права сразу знакомить заявителя со всей картотекой неопознанных трупов. Сначала ты обязан сам подробно описать пропавшего, и только уже по сообщенным тобой приметам… Или, скажем, ты пришел в морг: ищу, типа, пропавшего — тебе дают на компе посмотреть фотографии жмуров, что к ним поступали. Но если ты видишь «своего», ты, опять же, пишешь заявление в милицию и на официальное опознание приходишь с оперативником. То есть мент тут в любом случае ключевая фигура. Так что варятся они…

— Так ты что — написать про все это хочешь?

— Да есть тут мысль… Если что, сведешь меня с твоим Мишкой?



— Назарова? — зачем-то осведомился капитан — будто в паспорте, который он крепко держал в крепких пальцах, не было ее фамилии.

Может, он этого и не хотел, может, это у них, ментов, выходит автоматически, но тон его полувопроса-полуутверждения подразумевал, что капитан прекрасно знает и дает ей понять, что знает: никакая она, конечно, не Назарова, и нечего тут вола вертеть. А настоящую Назарову она убила и съела… Отвечать Ксения, естественно, не стала.

— Как давно живете в Москве?

— Три года.

Мент некоторое время, не поднимая на нее глаз, рассматривал чертов паспорт. Наконец, вернул — словно нехотя.

— Чем занимаетесь?

— Журналистикой. Критикой. Кинодраматургией. Учусь на режиссерских курсах… — Она поморщилась про себя: прозвучало все помимо ее воли с каким-то жалковатым пафосом.

Мент — капитан Валяев — разглядывал надежду русского кино с вялым любопытством. Потом, словно решившись, спросил ожидаемое:

— Вы знакомы с Игорем Гординым?

— Была.

— Почему — были?

— Мы больше не поддерживаем отношений.

— Как давно?

— Около месяца.

— Ну хоть как-то общаетесь?

— Никак.

— Почему?

— Какое это имеет значение?

— Возможно, имеет.

Она пожала плечами:

— По причинам чисто личного порядка.

— А какие у вас были отношения?

— Близкие.

— Насколько?

Все это он спрашивал, конечно, без малейшего интереса — как праздного, так и профессионального. Для проформы.

— Предельно, — с отвращением сказала Ксения.

— Что вы знали о его работе?

— Знала, чем он занимается. В общих чертах. В подробности он меня не посвящал.

— Название «Коммерческий банк инвестиций» вам знакомо?

Она нахмурилась, как бы пошарила в памяти:

— Н-нет.

— Работа Гордина была связана с ним. Вы об этом ничего не слышали?

— Нет.

— Максима Лотарева вы знаете?

— Нет.

— А Виктора Меркина?

Она секунду помедлила:

— Немного. По-моему, он работает в этом Фонде…

— Фонде поддержки кино.

— Да. Директором, что ли, каким-то…

— Но близко вы не знакомы? С Меркиным?

— Нет.

— Продюсерскую компанию «Логос» знаете?

— Конечно.

— Вам известно, какое к ней имел отношение Гордин?

— Они работали вместе над одним проектом.

— Гордин представлял Фонд?

— Наверное. Я не в курсе деталей.

— Что за проект?

— «Фантастикум». Это рабочее название.

— А чем конкретно занимался Гордин?

— Конкретно — не знаю. Но идея фильма была его.

— Что вы вообще знаете об этом проекте?

— О коммерческой стороне — практически ничего.

— А о какой?

— Скажем так, о творческой.

— И что вы можете сказать о творческой?

— Это такое амбициозное начинание. Крупнобюджетное. Предполагается, в смысле. Предварительно, насколько я помню, речь шла о бюджете в шесть-восемь миллионов. Долларов.

Ответив, она сообразила, что вопреки собственной заяве изложила как раз финансовую информацию. Но Валяев этого и не заметил.

— А вам Гордин не предлагал участвовать во всем этом?

— Предлагал. В качестве сценариста. Я сразу отказалась.

— Почему?

— Фильмы ужасов — не мой жанр.

— Это должен быть фильм ужасов?

— Ну… мистический триллер.

— Вы просто отказались — и все?

— И все.

— А про Гордина вы что-нибудь знаете?

— В каком смысле?

— Где он? Что сейчас делает?

— Без понятия.

— Неужели совсем ничего? У вас же есть, наверное, общие знакомые…

— А общие знакомые, насколько я понимаю, тоже не очень в курсе.

— Он что, ни с кем не общается?

— Нет — по крайней мере, с теми, с кем общаюсь я. Кто-то, по-моему, говорил, что он уехал куда-то… что-то в этом роде.

— А куда?

— Не знаю. И тот, кто говорил, тоже не знал. Насколько я помню.

Капитан покивал — себе.

— И почему он пропал — вы тоже не знаете?

— А он пропал?

Валяев поднял на нее глаза. Серые, мутноватые, с тяжелыми веками. И весь он был — серый, мутный, тяжелый. Недопропеченный какой-то.

— Он пропал, — сказал капитан тяжелым сырым голосом. — А незадолго перед этим Ка-Бэ-И выделил Фонду крупную сумму. Под тот самый проект. И денег этих теперь никто не может найти. Вы что-нибудь знаете обо всем этом?

Ксения непроизвольно отвела взгляд… Интересно, как моя реакция выглядит со стороны?.. Но глаз не дергался — это она отметила с мимолетным удовлетворением.

— Первый раз слышу.



«Коммерческий банк инвестиций» — набрала она вечером в «Яндексе» и тут же получила «тассовку» на «Regnum’е», датированную непосредственно сегодняшним числом.



Два банка лишены лицензий за неисполнение закона об отмывании денег

Центробанк России отозвал лицензии у московского Коммерческого банка инвестиций и Новосибирского общественного коммерческого банка. Как сообщает ИТАР-ТАСС, лицензия у Коммерческого банка инвестиций отозвана в связи с неисполнением федеральных законов, регулирующих банковскую деятельность, и нормативных актов ЦБ РФ, неоднократным нарушением в течение одного года требований, предусмотренных статьями 6 и 7 федерального закона «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма», а также с учетом неоднократного применения мер… Полномочия исполнительных органов банка приостановлены в соответствии… Руководителем временной администрации КБИ назначен…

Впрочем, ни про какой Фонд поддержки кино ни в этом сообщении, ни в аналогичных, добытых Ксенией в Сети, конечно, не поминалось. Вообще никаких подробностей не было.

Она откинула голову и обеими руками медленно убрала волосы на затылок. Задумчиво покусала верхнюю губу. Потянулась за мобилкой. Написала эсэмэску, ткнула «Послать», «Найти» и остановила курсор на строчке в «Контактах», где значились всего две буквы: «АД».



 6

 Он

«Подушки, матрасы из гречневой шелухи от 100 до 1500 руб. Постельное белье: пододеяльники, простыни, наволочки от 1300 руб.» Ниже на том же плакатике: «Выращивание ШИНШИЛЛ!» Наискось по диагонали: «Распродажа!» Отрубленное этим словом: «Опилкобрикеты: 5000 руб./тонна, 700 руб./40 кг». Внизу: «ЕЖИ. Производственная фирма» (прилагается адрес-телефон). Сверху на трех этих больших буквах — некая ушастая крыса (изображение). И вдоль нижнего среза плакатика: «Шьем по индивидуальным заказам».

Я зажмурился и некоторое время стоял так, с закрытыми глазами. Смыслы распадались — или ускользали: чувство ухода реальности из-под контроля было физическим, тошнотным. Словно неподконтрольна она была не сознанию, а телу — как палуба в качку. Хотя и правда качало… Раскачивало, мотало и с надсадным, по средостению дерущим сипением несло из потемок в потемки.

Я открыл глаза: щекастый, налитой, на полтора сиденья, боров лет сорока пяти смотрел снизу в упор со стремительно нарастающей агрессией — на болтающегося на поручне меня. Думал, я пьяный и вот-вот его облюю (он был недалек от истины). Его соседка, ухоженная, сучьего вида тетка за пятьдесят, тоже косилась — испуг и ненависть. С обеих сторон и сзади мягко наваливались, протяжно протирались.

Где-то совсем рядом разговаривали. По голосам: две вряд ли совершеннолетние мочалки. Блядски растягивая слова и глумливо взгогатывая. Одна рассказывала второй, как, значит, в клубе к ней кто-то подкатил яйца:

— А я ему говорю: «А какая у вас машина?» «Вольво Эс-восемьдесят» — с понтом охуеть круто… А я: «А какого года?» «Две тыщи первого». А я: «А щас какой?..»

Парное ухабистое реготание.

Не-мо-гу.

Сжав зубы, я стал протискиваться туда, где, кажется, было посвободнее. Протиснувшись, понял, почему. На одном из диванчиков развалился некий молодогвардеец, бухой в муку — уже не в состоянии даже сидеть, клонясь неудержимо вперед, оплывая здоровенным бесформенным мешком, бликуя светлым, широким, наглым, почти под ноль уделанным затылком. На соседних сиденьях и в проходе, куда орел намеревался в ближайшее время нырнуть носом, было, естественно, пусто. Под его голенастыми ногами перекатывалась, рокоча, по мокрому полу бутылка из-под «Хольстена».

Вдруг в судороге спонтанной активности, не поднимая головы, гвардеец пнул стеклотару что есть мочи первой подвернувшейся нижней конечностью — бутылка звонко отлетела по диагонали к дверям, завертелась на месте, но, поколебавшись, смирилась с физическими законами и медленно покатилась обратно, против движения поезда. Опять к этому орлу. Тогда он, по-прежнему не распрямляясь, подцепил ее за горлышко рукой и шарахнул об пол. Бутылка не разбилась. Орел раз за разом методично молотил ею в одно и то же место — но то ли ему силенок в полуотрубе недоставало, то ли стекло за границей выдули на совесть: не бился пузырь. Плотно набитый по обе стороны от урода вагон старательно ничего не замечал.

Наконец с огнестрельным аханьем бутылка лопнула, осколки шваркнули окружающим под ноги. Гвардеец снова застыл в состоянии неустойчивого равновесия, видимо, полностью удовлетворенный состоявшимся восстановлением мировой гармонии. Головы за все время он так и не поднял.



Это была «Арбатская», и вышел я на Воздвиженку. Мороз мгновенно обварил — словно за минувшие полчаса он усилился вдвое. Некоторое время я, пытаясь понять, что мне делать, потоптался среди столпившихся тут «стекляшек», между которыми как всегда кучковалась крысиная стекляшечная публика — разве что порядком прореженная холодом и ночным уже временем. Потом вспомнил, что здесь имелась «точка» — единственная в окрестном суперцентре, торгующая в этот час бухлом.

Она, слава богу, никуда не делась. Не магазин, не киоск даже — узенькое окошко в тылу киоска, к которому, понятно, протянулся длиннейший хвост: ханурики, бомжи, просто полууголовное жлобье, а также разнокалиберные неформалы в косухах-банданах из числа традиционно тусующихся близ рок-магазина, что в соседнем павильоне по Воздвиженке. Все кривые: кто мрачно-остервенел, кто громко-экспансивен. Босховская массовка. Я пристроился в конец, чувствуя, что пальцы в щелястых ботинках уже немеют.

Неформалы, вопя, толкаясь, еле балансируя на льду и неверных ногах, выясняли, кто из них менее формален. «Да какой ты на хрен панк!» — «Я панк!» — «Ты панк?» — «А че?» — «Да ты хоть знаешь, кто такой Сид Вишес?» — «Знаю!» — «Ну?» — «Это… это… забыл…» — «Дебил! Это солист „Секс Пистолз“!..» Чудовищная бомжиха с опухолью во всю морду, тоже пьяная и неостановимо речистая, дежурила — стрясала мелочь.

Разжившись двумя бутылками у взмыленной тетки в окошке и увернувшись от хотевшего чего-то бухарика, я отошел к улице, осторожно (ноутбук не шмякнуть) пряча звякающую добычу в рюкзак. До сих пор в голове не укладывалось, что бабки можно не считать…

Это да — только что делать? Куда теперь?

Хороший вопрос.

Словно в поисках ответа на него я бессмысленно пялился в сторону Кремля, стуча ботинками друг о дружку. Вспомнил, как болтался тут прошлой зимой, почти ровно год назад, в конце февраля. Тогда тоже стоял дубак минус двадцать, я тоже не знал, куда сунуться, — и, тащась как-то поздно вечером по Моховой, как раз от Библиотеки к Тверской, вдруг почувствовал, что конец света уже состоялся. Даже машин не было, все застыло мертвое, промороженное, заснеженное и разрушенное: горелый, еще не отстроенный Манеж, гигантский пустырь на месте сровненной гостиницы «Москва»…

Хотя он, кажется, и правда состоялся…

Я судорожно подул на синеющие лапы, запихал их поглубже в карманы. В дыры в подкладке.

Ладно. Что дальше?..

В принципе, ответ я знал заранее — потому и затарил сразу литр. В дорогу.

Из города придется сваливать.

(Давно надо было. Че я тут торчал? Еще до Нового года надо было валить — сразу после всего…)

Я сморкнулся на снег… Легко сказать — валить. Как? Во всех же кассах паспорт спрашивают.

Медленно я вернулся обратно в вестибюль метро. Надо решаться. Ночевать больше негде. Вообще — негде. В гостинице ведь тоже ксиву потребуют. Даже в ночлежке.

Толку от того, что полно бабок…

Я облокотился правой на резиновый поручень эскалатора — тот немедленно уехал вперед. Как всегда ни с того ни с сего подступила полная обессиленность, словно воздух разом вышел через внезапно вынутую пробку. Я силой прижался левой щекой к холодному плечу.

Попробовать напрямую сунуться к проводнице? Кинуть ей сверху… Блин, не тянет по вокзалам шляться… Паранойя. Паранойя, блин, — ты че, правда думаешь, всем патрульным ментам ориентировки на тебя разосланы?..

А куда? В Питер?

Сколько там? — я вытащил мобилу. Двадцать три ноль пять. Как раз — на какой-нибудь поезд, около двенадцати отходящий…

А вот, кстати, и патрульные менты. Двое, стоявшие посреди станции, пялились прямо на меня. Мать.

Прошел. Не докопались. Давненько, кстати, меня не останавливали. Я что, стал цивильно выглядеть?.. По-моему, наоборот…

«Маска нормальности» это называется. Никогда не была моим сильным местом…

Я наугад свернул к левому перрону, ища глазами список станций — как там до «Комсомольской» отсюда?.. Бутылки брякнули за плечом тихо и обнадеживающе.



Вагон тронулся без малейшего толчка и звука — что уже едем, ясно стало лишь по сместившимся в окне размытым фонарным пятнам. Косясь на их подводное, сонное перемещение, свечение люминофоров, я только теперь почувствовал, в каком, оказывается, был все время напряжении, — только когда оно начало понемногу отпускать. Тоже, в общем, иррациональная реакция — словно я успел-таки, успел от чего-то сбежать, спастись…

Сбежишь тут.

Желание открыть рюкзак и свинтить, наконец, крышку стало совсем уже нестерпимым — но пока я, конечно, не решался. У всех на виду… И так на меня посматривали — хотя я абсолютно ничего еще не сделал: тихо сидел себе с краешка нижней полки, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Дедок рядом со мной, на этой полке едущий, был столь индифферентен, что вообще не производил впечатления живого, но у тетки напротив застыло на подрасплывшемся лице выражение брезгливой неуступчивости (впрочем, вероятно, это было его всегдашнее выражение). Временами, когда тетка двигалась, наплывал приторно-жирный, цветочный, как от несвежего покойника, ядовито-парфюмерный дух — я торопливо задерживал дыхание… На боковых слева ворочались, бубнили и скрежетали двое стариков, бабка с дедом, невосприимчивые к окружающему, а вот по соседству с ними, тоже сбоку, наискось от меня, горбился неопределенного возраста мужик с костистой рожей и мутно-стеклянными глазками урки — и поганые эти глазки подолгу прилипали ко мне.

Поезд вздрагивал и разгонялся, огни замельтешили и отодвинулись, черные пути поспешно расползались по синему снегу. Подошел очередной сосед — беспонтово, но чрезвычайно цивильно, в костюм с галстуком, одетый, совершенно не интеллигентного вида, но гипертрофированно вежливый: со всеми (кроме меня) поздоровался, испросил у тетки разрешения повесить к ней на крючок пальтецо… Было что-то фальшивое и недоброе в ловкой его обходительности.

Я без просьбы сволок дедку́ рулон его матраса с верхней полки, раскатал на ней свой, втянулся туда, торопливо подобрав копыта. Без всяких простыней распластался на животе, обхватив руками дряблую вытертую подушечку, сунувшись в нее носом. Обычно дорога меня успокаивала, погружала в безмысленный, ритмично прослоенный вагонной дробью или автобусной тряской транс — но сейчас напряжение, чуть отпустив поначалу, не ушло: виски и затылок привычно пульсировали, тяжелея. Я закрыл глаза и почти сразу куда-то заскользил — все быстрее и, видимо, по кругу, потому что внутри плеснула взбалтываемая тошнота. «Э, — сказал я, — хватит!», но они и не подумали останавливать, насрать им было, а может, прикалывались, уроды, — и тогда я схватился за бортик и перевалился наружу, сжавшись в ожидании удара; но удара не было, две, три секунды, я все еще летел, лишь сейчас соображая, какая тут, оказывается, высота… Все, хана — всмятку же разобьюсь… Вот сейчас, сейчас! сейчас!!! — не в силах ждать, я распахнул глаза.

Я ничего не понимал. Все тело скрутила судорога невыносимого предчувствия, каждая кость готова была лопнуть десятками острых щепок, войти, раздирая, в плетение мягких волокон, в рагу сопливых, податливых, подрагивающих тканей, набрякших теплым, красным, которого так много, много, так много, что оно больше не помещается внутри… Затылок словно уже хрупнул яйцом, пустив по черепу сеть трещин.

Мелко трясясь, я вывернул морду из сыро пахнущей подушки. Вежливый сосед щурился на меня, отвернувшись от своей верхней полки, на которой он аккуратно расправлял простыню, — и ничего вежливого не было в этом настороженно-решительном прищуре. Я крутнулся на скользящем матрасе, левой ухватил пыльный край третьей полки, подтянулся, правой нащупал лямку рюкзака. Обрушился с ним, откровенно звякающим, на пол (Вежливый еле успел посторониться), слепо нашарил ботинки, кое-как натянул, не зашнуровывая.

Полная, четкая, яркая луна летела в заоконной прыгающей черноте… стада заснеженных цистерн… громадные одинаковые фасады голых панельных районов — в мелких огнях… станции, склады, редкие окна, фонари в морозном дыму, гнойный свет на снегу… сосульки с низких крыш до земли, погребенная под сугробом скамейка… Какой-то, видимо, почтовый железнодорожный сараище: под козырьком длинный-длинный ряд железных, в человеческий примерно рост ящиков — в каждый из которых втиснуто по скрюченному окоченевшему трупу…

Выкрашенный серой краской задний тамбур был пуст и выстужен: снежок на полу, изморозь на стеклах. Густой пар изо рта. Я поспешно раздернул завязки рюкзака, выхватил бутылку, свернул крышку, приложился к горлышку. Поперхнулся, закашлялся, вытер рукавом облитый подбородок.

Прислонился к ледяной стене. Боль расходилась по мозгу, как круги по воде. Лязгающий металлический коробок встряхивало, мотало и несло из темени в темень.

Дверь в проход между вагонами распахнулась внезапно и резко, чуть не задев меня. Я торопливо отодвинулся, машинально глядя на вошедшего, в свою очередь машинально, видимо, обернувшегося… — и тут же отступил еще на шаг, едва не выронив бутылку.

Когда я пришел в себя, никого в тамбуре опять не было. И я бы даже поверил, что не было вообще, что это мой глюк, — если бы не постукивала язычком о косяк незакрытая дверь внутрь вагона… К черту… — я торопливо хлебнул, не чувствуя ни вкуса, ни крепости… А может, он был нормальный, и приглючилась мне только жуткая рожа?.. Белая, то ли мучнисто-, то ли изжелта-белая: нечеловеческого, короче, цвета… Без волос. Без носа. Без губ. Без век. Без ушей, кажется… Один раз довелось мне раньше такое видеть — это был мужик, перед лицом которого взорвался аэрозольный баллончик. Ему оторвало нос, уши, пальцы…

Я вдруг представил, как зачем-то (проверить, правда ли он такой?) устремляюсь следом за этим типом в вагон… А там никого. Пустые полки, полусползшие матрасы, скомканные простыни, брошенные вещи. И — ни одного человека. И свет не горит, только снаружи заносит синюшные отблески проносящихся фонарей…

Вот и попытайся кому-нибудь доказать, что ты не полный псих… Мышцы лица неконтролируемо расползались то ли в ухмылку, то ли в гримасу. Давай, попробуй… Только не забудь добавить, что главное твое нынешнее занятие — попытка доказать: вся история кино это сто-с-лишним-летний античеловеческий заговор… Кино? Да. Именно. Кино. Синема. От тебя мы без ума. Во-во.



 7

Дацко, разумеется, был страшно занят (как всегда) и, как всегда, отвлекаться от своих занятий не собирался — но перетереть с Ксенией готовность выразил. Он сейчас на ATV. У него программа в десять, полчаса до может уделить.

…В этом было его отличие, например, от Игоря. У Игоря тоже никогда ни на что не хватало времени, он тоже вечно был ужжжасно озабочен чем-то (что не имело к Ксении отношения и чем он не хотел с ней делиться), перманентно находился в неописуемой запаре и куда-то фатально опаздывал… Как, впрочем, практически все ее нынешние знакомые… как она сама, в конце концов.

При этом чем же все-таки занимается Гордин семьдесят-восемьдесят процентов своего времени, оставалось сущей загадкой. На посторонних и полузнакомых людей он производил впечатление феерически делового персонажа, одномоментно и фактически в одиночку тянущего минимум по восемь проектов и зарабатывающего тысячу долларов в минуту. Надо было знать его так же близко, как Ксения, чтобы за неприступными сосредоточенными гримасками видеть порядочного бездельника и беспредельного раздолбая, постоянно находящегося на мели, отлынивающего от любой работы, не отвечающего на звонки тех, кому он обещал что-то выполнить или вернуть деньги, зато с одинаковой охотой занимающего бабло и переваливающего свое дело на всякого, кто имел неосторожность предложить помощь. Он действительно на памяти Ксении не пришел вовремя ни на одну встречу (с важным ли партнером, с ней ли в период «окучивания») — но вовсе не по причине плотности графика (не более плотного, чем у любого человека в этом городе и в этом бизнесе), а по причине чудовищной несобранности.

Совсем другое дело Аркаша Дацко. Этот тридцативосьмилетний холеный, но уже заметно обрюзгший и подплывший сальцем «мачо» (как он сам заботливо позиционировал себя в девяностых в глянцевых изданиях… впрочем, небезосновательно, если подразумевать под этим дебильным словцом известную самцовскую харизму) действительно работал со скоростью и эффективностью авиационной пушки.

Ксения по понятным причинам не была с ним знакома лет двенадцать назад, когда Аркаша, тогдашний режиссер рекламных и музыкальных клипов (несомненно, «стильных», гламурных, с рапидами, нарезами и гиперкрупными планами), прилежно и самоотверженно, на износ, олицетворял (говорят) типаж столичного клубного бездельника; но с изменением духа времени и господствующего модус вивенди Дацко тоже, видимо, кардинально переменился — в соответствии с оными. Да, наверное, и с возрастом. Он больше не нюхал кокс, не тусовался по клубам и часто не находил времени летать на западные фесты. Рекламу он тоже давно уже не делал — теперь он брал за нее бабки. Теперь он был телепродюсер. (Еще один продюсер в Ксениной коллекции. На данный момент примерно три четверти ее знакомых — продюсеры. Впрочем, в Москве, кажется, теперь не меньше половины населения — продюсеры. А вторая половина — пиарщики… Стоп, а менты?.. А менты — не часть населения. Это явление природы: опасное, безмозглое и неизменное, как сейсмическая активность в Японии…)

Короче, Дацко давно не бездельничал — он бешено, безостановочно, с ледяным напором «варился», на ходу отпуская попеременно в приложенные к обоим ушам мобилы рваные нетерпеливые реплики. В его сутки и правда упаковывалось неправдоподобное количество телодвижений, перемещений, переговоров и подписаний, имеющих результатом бесчисленные программы, сериалы и кинофильмы, как правило совершенно имбецильные, но в свою очередь неизменно обращающиеся в преизрядное, даже по меркам этой изнывающей от прибылей отрасли, лавэ. Два (из то ли трех, то ли четырех) его телефона, предназначенные для «внешних» контактов, действительно звонили не реже раза в пару минут. При этом если у тебя к Аркаше имелось более-менее существенное дело, у него почти всегда можно было получить внятный ответ или краткую аудиенцию.

Вот и Ксению он в свое время пер — равнодушно, в темпе, в перерыве меж более важными занятиями, но на совесть. Мало ей не показалось, и ощущения остались самые неоднозначные. Она так и не поняла: для Аркаши это было чисто рефлекторно, или ему все-таки приятно было нагадить Гордину, чьей женщиной она тогда считалась, — Дацко хорошо его знал и по каким-то неведомым ей причинам сильно не любил.

Крутя пустыми переулками меж Бэ Полянкой и Бэ Ордынкой, она тщетно пыталась вспомнить глазами, где же было это ATV (Первый или Второй Казачий?..). Какое-то посольство — Игорь показывал — тут рядом: туркменское, кажется…

Нашла. Прошла (пропуск на нее был заказан — у Аркаши все четко). Вспомнила, где у них ведомственный кабак — на первом этаже направо. В кабаке имелась всего одна, хотя довольно обширная и громогласная компашка нагловатой телевизионной молодежи.

Дацко образовался всего через пять минут после назначенного срока, неся округлый графинчик с чем-то красно-коричневым — фирменной здешней кедровой настоечкой, как оказалось. Якобы сладкой и страшно мягкой — но Ксения все равно отказалась.

— А, ну да, ты же вообще не пьешь, я забыл…

Себе, впрочем, Аркаша плескал щедро — легкий расслабон в перерыве. Перед бесчисленным дальнейшим (день его — Ксения помнила — раньше трех ночи кончался редко).

— Рассказывай, — велел негромко, чтоб не слышала телемолодежь.

Ксения рассказала (так же негромко) про свой визит на Люсиновскую. Дацко потягивал кедровую, брякая о стол тяжелыми золотыми (и даже, кажется, с драгкаменьями) котлами, глядя внимательно и без выражения (его телефон тут же заголосил, но он сбросил звонок), — и Ксения не взялась бы сказать, действительно ли Аркаша ее слушает или думает про себя о чем-то совершенно постороннем. У него всегда был этот пустоватый взгляд и скудная мимика человека, мыслями от тебя далекого. Крупное, красивое, но уже теряющее четкость черт лицо — уже становящееся потихоньку рыхло-мужиковатым…

— Как, ты говоришь, фамилия?

— Валяев. Капитан. Из УБЭПа.

У него опять заорал телефон — другую мелодию (а может, другая труба).

— Перезвоню, — отрезал Дацко. — А когда ты его последний раз видела? — Ксении. — Гордина?

— Ну, я не помню числа. В конце декабря… Слушай, и что он — правда так и пропал? И никто ничего не знает?

— Похоже на то. Причем пока спохватились… Он же буквально перед самым Новым годом срыл. Ну, уже накануне праздников никто, конечно, не работал, с Нового года до Рождества все квасили — и только когда опохмелились, на работу выползли… Причем даже тогда еще толком никто ничего не прочухал — кроме, видимо, этого их Меркина…

— Вити? Про него меня Валяев тоже спрашивал… А что Витя?

Дацко некоторое время ее разглядывал (опять же — неизвестно, ее ли):

— Он тоже подорвал. И вот тогда только все стали на уши.

— Так что там с бабками-то?

— С бабками? Не знаю, что с бабками. Но банчок этот…

— Этот — «…инвестиций»?..

— Да. Ка-Бэ-И. К нему менты, говорят, довольно давно уже приглядывались. Объемы выдачи нала через его кассу были что-то уж слишком немереные.

— «Мыли» типа?..

Аркаша промолчал.

— Этот мент сказал, банк выделил какие-то большие бабки его Фонду…

— Он же еще типа и некоммерческая организация — Фонд… То есть они там могли всякие схемы крутить. Тем более что бухгалтерия у него, я слышал, в натуре была стремная. Тоже мне — общественники-благотворители… Фонд поддержки кино…

— Получается что? Что Игорь их украл? Эти деньги?

Дацко посмотрел пристально — теперь уже, кажется, именно на нее:

— Получается, что бабок нет. И Гордина нет.