Начать с того, что Пейтон Робертсон не имел генеральского звания. Генералом был его отец — по-настоящему крупная фигура в США. В историю своей страны генерал Джеймс Робертсон (Robertson, 1742–1814) вошел как основатель города Нэшвилла и штата Теннесси, герой американской революции и войн с индейцами. Его младший сын занимался куда более мирным делом — юриспруденцией, но был человеком очень заметным в штате и весьма состоятельным. Он действительно являлся доктором права. В этом смысле истина на стороне Элизабет Рид. Но она, конечно, ошибается, говоря о дружбе между доктором и учителем. Рид и Робертсон не могли подружиться: доктор скоропостижно скончался от апоплексического удара 17 сентября 1840 года, — то есть за несколько месяцев до появления Рида в Нэшвилле. Следовательно, они просто не могли быть знакомы. Но Рид действительно был домашним учителем в его доме.

Уходя из жизни, Робертсон оставлял большую семью: вдову, урожденную Эллен Дэвис, и пятерых детей: дочку Элис — в 1840 году ей было всего три года, и четверых сыновей. Старшему, Флавиусу, исполнилось 16 лет, Джеймсу — 12, Александру — 9 и младшему Джону Блаунту — 5 лет. Кроме детей, на попечении вдовы покойного Пейтона Робертсона оказалась и его мать — вдова генерала Джеймса Робертсона — Шарлотта Ривз Робертсон. На момент кончины сына ей было 89 лет, она жила в его семье и умерла в 1843 году.

Можно предположить, что знакомство Рида с Робертсонами состоялось в Натчезе. Натчез был курортным городом — местом, где любили отдыхать состоятельные семейства южан. Но Робертсоны находились в трауре. Поэтому едва ли тогда могли там оказаться. К тому же семья была довольно многочисленна. Это также делало вояж проблематичным. Скорее всего, Рид встретил в Натчезе кого-нибудь из друзей семьи, кто отрекомендовал его вдове. Учитывая ситуацию, в которой оказалась женщина, она явно нуждалась в помощи по воспитанию детей. Как бы там ни было, в начале ноября 1840 года будущий писатель уже находится в Нэшвилле.

Вдова писателя в своей книге о муже удивляется метаморфозе, превратившей вчерашнего траппера — отважного охотника и торговца в скромного домашнего учителя. Однако если вспомнить многочисленные попытки Майн Рида — на родине, в Северной Ирландии, и уже здесь, в США — найти применение своим знаниям, его горькие сетования на то, что вся его книжная премудрость и в Америке оказалась никому не нужной, едва ли это превращение покажется таким уж неожиданным. К тому же и прежде — в Новом Орлеане, и в Натчезе — Рид предпринимал попытки найти возможность для продолжения учительской карьеры. Тогда из этой затеи ничего не вышло. Теперь ситуация изменилась и он мог попытаться воплотить в жизнь свое давнее намерение.

Довольно скоро вся семья доктора Робертсона крепко подружилась с учителем. Известно также, что одного из младших Робертсонов и писателя связывала многолетняя переписка, которая прервалась лишь со смертью последнего. Нетрудно установить, что корреспондентом Майн Рида мог быть только младший из сыновей Робертсона — Джон Блаунт. Потому что никто из его братьев не пережил Рида. Самый старший из сыновей доктора — Флавиус — пал, сражаясь за конфедератов в 1862 году. Джеймс Пейтон погиб (скорее всего, в результате несчастного случая) в 1846 году; Александр Кэмбелл умер от желтой лихорадки в Новом Орлеане в 1857 году. Джон Блаунт Робертсон, напротив, прожил долгую жизнь (умер в 1900 году), занимался, как и отец, юриспруденцией и пробовал свои силы в беллетристике. Весьма красноречивым в этом смысле представляется тот факт, что одному из персонажей — другу главного героя — единственного теннессийского романа «Отважная охотница» Рид дает имя своего бывшего ученика. Его зовут Блаунт, и едва ли это случайно. Дружба между учителем и учеником, сохранившаяся так долго, помимо многого, говорит еще и том, что Рид обладал, видимо, незаурядным педагогическим даром.

Успехи на учительском поприще и поддержка со стороны семьи Робертсонов вдохновили Рида на расширение педагогической деятельности: 19 ноября 1840 года в газете «Нэшвилл Юнион» появляется объявление, извещающее, что с 1 декабря начинает работать «Новая английская математическая и классическая школа». В объявлении была представлена краткая программа новой школы с перечнем предметов. Майн Рид предполагал обучать своих питомцев следующим дисциплинам:


«Математике, а именно: элементам геометрии, простой и сферической тригонометрии, алгебре, измерениям и составлениям планов местности, арифметике и т. д.
Натуральной философии, а именно: законам движения, механике, гидростатике, гидравлике и астрономии.
Английской грамматике, географии, истории, чтению, правописанию и риторике.
Классической филологии, а именно: греческому, латинскому и древнееврейскому языкам».


Объявление в газете уведомляло родителей потенциальных учеников и о квалификации учителя. Характеризуя себя, Рид писал: «Я являюсь дипломированным выпускником Королевского колледжа в Белфасте, Ирландия. Моя степень подтверждает мою квалификацию обучать всем вышепоименованным дисциплинам».

Если придерживаться точных формулировок, Майн Рид несколько исказил истину, заявляя о наличии степени, полученной в колледже. Но это искажение не содержало никакого преувеличения. Повторим, проще было объявить, что такой-то обладает степенью такого-то колледжа, нежели объяснять американскому обывателю, что Королевское академическое учреждение в Белфасте, в отличие от американских колледжей, не присваивает степень своим выпускникам, а вручает «генеральный сертификат», который является аналогом диплому бакалавра.

Впервые объявление было опубликовано в номере «Нэшвилл Юнион» от 19 ноября 1840 года. Затем оно воспроизводилось в каждом субботнем номере газеты в течение декабря, а затем и января 1841 года.

Майн Рид подошел к делу серьезно. Он не просто объявил об открытии новой школы и о наборе учеников, но отстроил для нее специальное здание. Вдова писателя сообщает об этом факте с гордостью и нескрываемым восторгом от размаха предприятия. Ее можно понять: едва ли в Англии XIX века пришло бы кому-нибудь в голову, открывая обычную, небольшую «классическую» школу, возводить для нее специальное здание. В Великобритании для этих целей помещения обычно снимались. Но англичанке Элизабет Рид, скорее всего, было невдомек, что здание, которое построил для своей школы ее муж, разительно отличалось от тех, что ей приходилось видеть в Англии. У нее на родине сооружали каменные дома — солидные, с мощным фундаментом, способные стоять века. На американском западе того времени таких домов почти не строили.

Задавался ли читатель когда-нибудь вопросом, почему с такой скоростью множились — возводились и развивались американские города XIX столетия? Страна энергично заселялась эмигрантами, стремительно раздвигая свои границы. На Великих Равнинах — на западе, юго-западе, северо-западе создавались новые штаты, на этих недавно совершенно необжитых территориях буквально в считаные недели возникали города с тысячами жителей. Выдающийся американский историк и культуролог Д. Бурстин, вдохновленный этим феноменом американской культуры, написал капитальный труд под названием «Американцы: национальный опыт», в котором в числе многих ответил и на этот вопрос. Возводя свои молодые города, американцы не строили капитальных строений, а, чтобы ускорить процесс, изобрели каркасно-щитовые дома. На легком фундаменте собирали из бруса каркас дома и обшивали его щитами из досок или просто досками. Собрать такой дом можно было за несколько дней, а в случае необходимости — разобрать и перенести строение на другое место. Кстати, большинство современных частных американских домов имеют такую же конструкцию.

Аналогичным было и здание школы, построенное Ридом — длинное, одноэтажное, обшитое досками. В Нэшвилле, тогда еще совсем молодом городе, большинство зданий выглядели так же. Практичнее и проще было построить дом, чем искать подходящий для аренды. Да и стоил он недорого. К тому же не надо покупать землю. Достаточно было просто арендовать ее.

Судя по всему, Рид пользовался любовью и уважением жителей города. Через несколько лет после того, как он покинул Нэшвилл и уже прославился на Мексиканской войне, местная газета «Нэшвилл Америкэн» опубликовала очерк о своем прежнем школьном наставнике. Вот как в нем выглядел бывший учитель: «Не старше двадцати пяти лет, прекрасного телосложения, около пяти футов десяти дюймов ростом; с лицом классических очертаний, не полным, с запоминающимися чертами. Он производил самое доброе впечатление на любого, кто знал его. В разговоре он был ярок, в манерах очень приятен. Он очень любил поэзию и в кругу товарищей мог на память декламировать стихи любимых поэтов. Будучи учителем, он пользовался большой популярностью. Очень много передвигался верхом; владел отличной лошадью и ездил на ней очень смело».

Несмотря на уважение горожан, дела в школе у него, видимо, шли все-таки не блестяще. Возможно, велика была конкуренция, возможно, далеко не все горожане полагали необходимым обучать своих отпрысков. Скорее всего, этими причинами было обусловлено появление в газете «Нэшвилл Юнион» новой серии объявлений Рида с приглашением получить образование в его школе. Текст отличался от предыдущего. На этот раз рекламодатель сделал упор на возможностях практического применения тех знаний, которыми смогут овладеть ученики. Ссылаясь на свой собственный опыт, он утверждал никчемность и бесполезность так называемого «классического» образования для повседневной жизни. В соответствии с заявленными целями Рид изменил программу обучения и сделал упор на естественно-научные дисциплины. Из новой программы «выбыли» классические языки, обучение английскому сводилось главным образом к выработке навыков «правильного чтения, письма и речи». «Изучение географии и истории, математики и философских наук (под последними тогда понимались естественные науки. — А. Т.) в сочетании с их практическим применением в жизни, — утверждал педагог, — формируют основополагающие принципы моей системы обучения». Очевидно, что прагматизм американской жизни заставлял и Рида быть более прагматичным, — в том числе и в сфере педагогики.

Первое из этих объявлений было опубликовано 1 марта 1841 года. Затем оно воспроизводилось в каждом субботнем выпуске газеты на протяжении марта, апреля, мая и первой половины июня. Последний раз реклама была напечатана в номере от 14-го числа первого летнего месяца. По этой рекламе можно судить, что в ближайших планах у Рида не было намерения покидать Нэшвилл. Он готовился к новому учебному году, к приходу грядущей осенью новых учеников.

Первого июля учебный год закончился и Рид распустил своих питомцев на каникулы. О дальнейшей судьбе «Английской классической и математической школы» Майн Рида ничего не известно. Осенью школа свою работу не возобновила. Скорее всего, учитель прекратил занятия и с детьми Робертсонов. На этом окончательно завершается педагогическая карьера будущего писателя.

Что принудило Рида оставить дело, к которому он, как мы видим, явно и довольно долго и упорно стремился? Вдова писателя утверждала: «Спокойная жизнь в школе наскучила Майн Риду, и он отправился на поиски новых приключений». Публикация рекламных объявлений в нэшвилльской газете, безусловно, противоречит этой версии. Скорее всего, его педагогическую карьеру разрушили плачевные финансовые обстоятельства, которые, вероятнее всего, были связаны с недостатком учеников в школе.

В любом случае, вряд ли он мог покинуть Нэшвилл раньше начала следующего учебного года — то есть сентября 1841-го. Ситуация с «контингентом» едва ли могла проясниться прежде, чем закончилось лето. К тому же ему необходимо было какое-то время, чтобы завершить дела в городе. Например, хотя бы продать принадлежащее ему здание школы.

Но если причины отъезда Майн Рида из Нэшвилла более или менее ясны, не очень понятно, куда он направился, покинув город. Элизабет Рид писала, что ее будущий супруг перебрался в Цинциннати, штат Огайо, и здесь «присоединился к труппе бродячих актеров, но вскоре убедился, что сцена — не его призвание». Хотя вдова писателя указывала, что «этот маленький эпизод из своей жизни он всегда тщательно скрывал», объясняя это тем обстоятельством, что «все его родственники были пресвитерианами и смотрели на актеров чуть ли не как на воплощение дьявола», утверждение это выглядит сомнительным. Даже если этот эпизод действительно имел место, он должен был быть очень кратким — речь может идти о нескольких неделях (едва ли месяцах) зимы 1842 года. Скорее всего, это все-таки плод фантазии писателя, который имел привычку «преображать действительность», «подправляя» факты собственной биографии. Естественно, это создает дополнительные преграды на пути достоверной реконструкции его личной истории. Хотя Рид и проявлял позднее очевидный интерес к театру, — написал и в 1849 году опубликовал пьесу, а затем (в 1860–1870-е годы) подвергал некоторые из своих романов драматургической переработке, — едва ли его стоит связывать с этим довольно сомнительным эпизодом из биографии. Тем не менее не подлежит сомнению сам факт пребывания Рида в Цинциннати. Возможно (и скорее всего), он был довольно кратким, но важным в жизни Майн Рида.

Почему автор полагает его важным? По двум причинам. Первая. Скорее всего, именно в Цинциннати у Рида впервые возникает (вероятно, еще неотчетливое) намерение заняться литературной работой. Вторая. Именно здесь он приобретает первые знакомства в литературной среде: в Цинциннати он познакомился и подружился с братьями Донном и Абрахамом Пайаттами, которые учились в местном университете на отделении юриспруденции и довольно активно занимались литературной деятельностью, сотрудничая в местных газетах, публикуя статьи и сочиняя стихи. Позднее мы подробнее расскажем об этой дружбе, сыгравшей свою роль в литературной судьбе писателя, сейчас лишь отметим значимость этого эпизода.

Д. Стил выдвигает версию, что Рид вернулся в Натчез и оттуда «предпринял две продолжительные торговые экспедиции с участием индейцев вдоль Ред-Ривер». Учитывая некоторый торговый опыт Рида, в принципе, это возможно. Но более вероятным все-таки представляется, что Майн Рид, покинув Нэшвилл, какое-то время (осень и зиму) оставался в Теннесси. Какие есть основания для этого? Прежде всего, время года: трудно представить, что Майн Рид мог отправиться в дальний путь осенью. Как правило, в те годы подобные экспедиции предпринимались весной. К тому же их организация требовала изрядной подготовки. Главным же представляется факт существования романа под названием «Отважная охотница» (1861), значительная часть действия которого развивается в Теннесси. Вряд ли, живя в Нэшвилле, Рид имел достаточно возможностей подробно познакомиться с особенностями жизни и уклада тех, кто населял «глубинку» штата — лесорубов, охотников, скваттеров. Живя в столице, все свое время он посвящал преподаванию (напомним, Рид не только ежедневно вел занятия в школе, но учил еще и младших Робертсонов). Сюжет романа, напротив, демонстрирует глубокое знание местных проблем и реалий, быта лесных жителей. Да и само время года, когда разворачивается действие романа — осень, так называемое «индейское лето» (конец сентября, октябрь и начало ноября). Автор очень подробно и со знанием предмета описывает осенние леса Теннесси, климатические и погодные особенности этого времени года в регионе, местную флору и фауну, повадки животных, приемы и способы охоты и т. д. Наконец, сам Рид утверждал, что какое-то время путешествовал по лесам и охотился в низовьях реки Теннесси, а это довольно далеко от Нэшвилла.

На «Орегонской тропе»

Достоверные сведения о периоде жизни будущего писателя, начиная с зимних месяцев 1842-го по весну 1843 года, практически отсутствуют. Довольно невнятно и противоречиво повествует о нем вдова писателя, «благополучно минует» его и Дж. Стил. Однако известно, что в апреле 1843 года Рид находился в Сент-Луисе и готовился отправиться в экспедицию на северо-западные территории. Ряд косвенных свидетельств указывает на то, что Рид объявился в Сент-Луисе уже за год до этого — весной 1842 года, после осени и зимы, скорее всего, проведенных в Теннесси. Госпожа Рид мельком упоминает, что ее муж организовывал и водил охотничьи экспедиции на запад — по «Орегонской Тропе». Несмотря на то, что Рид действительно обладал изрядным охотничьим опытом, вряд ли он мог выступать в качестве организатора (не обладая для этого необходимыми связями и репутацией), а тем более проводника. Но здесь уместно вспомнить о его знакомстве с Биллом Гэри — известным, очень опытным местным следопытом и траппером. Достоверно известно, что тот на протяжении нескольких лет занимался этим делом. С большой долей вероятности можно предположить, что и Майн Рид принимал участие в его предприятиях или экспедициях других охотников.

Что это были за экспедиции, как долго они длились, много ли было участников и на кого они охотились? Ответы на эти вопросы не вызывают особенных затруднений. Писатель достаточно подробно — но, конечно, не без вымысла — отвечает на них своими, в первую очередь так называемыми «охотничьими» романами. Среди них очевидный интерес (и, пожалуй, наибольшее доверие) вызывает «Охотничий праздник» (1854). Роман этот рассказывает как раз о такой охотничьей экспедиции. Конечно, эпизоды, связанные с охотой, не могли не содержать вполне понятных преувеличений, но одной из главных задач писателя было создание правдоподобного произведения, поэтому едва ли Рид мог сильно погрешить против истины, описывая то, что не нуждалось в преувеличениях — подготовку и маршрут экспедиции, экипировку ее участников, оружие, одежду, фургоны и т. д.

В те героические времена основным объектом охоты были, конечно, американские бизоны, тогда еще в изобилии водившиеся на просторах «никому не принадлежащих» Великих Равнин. Это превращало их в настоящее Эльдорадо и своеобразную Мекку для охотников. Как можно судить из текста романа, поохотиться сюда приезжали состоятельные господа — не только из разных частей США, но и Европы, прежде всего из Англии. Для них и устраивались охотничьи экспедиции — своеобразные сафари.

В начале — середине 1840-х годов в Сент-Луисе устройство подобных «охотничьих праздников» являлось уже хорошо налаженным бизнесом, в орбиту которого были вовлечены многие. И об этом читаем в романе: «…я прибыл в Сент-Луис летом 18… но все гостиницы были переполнены беглецами из Нового Орлеана, приезжими из Европы и… охотниками, которым надоело гоняться за мелкой дичью и которые были не прочь принять участие в охоте на бизонов».

Главный герой принадлежит к числу респектабельных охотников. «Через несколько дней после моего прибытия в Сент-Луис, — повествует рассказчик, — я уже познакомился с пятью охотниками, и у нас образовалось маленькое общество. Мы немедленно занялись обсуждением плана предстоящей экспедиции. Решено было, что каждый из нас может экипироваться сообразно со своими вкусами и средствами, но покупка лошади или мула была признана обязательной для каждого охотника. Затем организовали общую кассу, чтобы на собранные деньги приобрести фургон, упряжку, палатки, съестные припасы и кухонную посуду. Кроме того, мы решили пригласить с собой двух профессиональных охотников, хорошо знакомых с прериями и могущих служить нам проводниками».

Для нас особенно ценно последнее замечание: о найме профессиональных охотников. Несмотря на давнюю, глубокую и искреннюю любовь к охоте, едва ли Рид имел средства, чтобы стать пайщиком экспедиции. Но, имея знакомства в среде «профессионалов», обладая к тому времени уже богатым опытом и соответствующими навыками, он вполне мог выступить в ипостаси охотника-проводника. Тем более что в отличие от прислуги — возницы фургона и обязательного повара — в обязанностях охотника-проводника не было ничего, унижающего достоинство. Напротив, проводники пользовались большим уважением и обладали непререкаемым авторитетом, да еще и получали плату за свой труд.

«Мне остается описать наших двух проводников, — пишет Рид. — Их звали Исаак Брадлей и Марк Редвуд. Оба они были трапперами, но внешне сильно отличались друг от друга. Редвуд был высокий и плотный мужчина, очень сильный. Его же товарищ — небольшой и сухощавый. Открытое лицо Редвуда дышало мужеством и обросло густыми бакенбардами, а безбородое и медно-красное лицо Брадлея напоминало индейца. Оба проводника были в кожаных костюмах, но в совершенно разных. Куртка, штиблеты[12] и мокасины Редвуда были просторны и хорошего покроя. На енотовой шапке торчал кверху пушистый хвост. Одеяние Брадлея было очень узко, и казалось, что оно составляет одно целое со своим владельцем. Его штиблеты, куртка и мокасины были сильно поношены и грязны. На нем висел ягдташ из лоснившейся от жира кожи и маленький буйволовый рог, служивший пороховницей, а за поясом торчал большой охотничий нож с рукояткой из оленьего рога. Старинное ружье Брадлея имело ствол длиной около шести футов. Ружье Редвуда тоже отличалось значительными размерами, но было новейшего устройства, а также пороховница, пояс и ягдташ были подобраны с большим вкусом, чем у Брадлея, который, по-видимому, не придавал большого значения своей внешности». Как утверждает автор, «в описании наших проводников нет ничего вымышленного, но все взято прямо с натуры». Очевидны и симпатии рассказчика. Они принадлежат элегантному Редвуду. Конечно, очень заманчиво провозгласить Рида прототипом Редвуда, но у нас нет для этого бесспорных оснований.

Основываясь на сюжете романа, можно установить и примерный период времени, необходимый для подготовки к походу. «Приготовления наши заняли около недели, — замечает рассказчик. — И, наконец, из предместья Сент-Луи по дороге, ведущей к прериям, выехала маленькая кавалькада и вскоре исчезла из виду за холмами, окружавшими город».

За бизонами охотничьи экспедиции отправлялись в юго-западном направлении, по «Тропе Санта-Фе», хорошо знакомой писателю. Хотя тогда американских бизонов еще можно было встретить практически повсеместно на пространствах прерий, «ближайший пункт, в котором можно было рассчитывать на встречу с буйволами, — утверждает Рид, — находился от нас на расстоянии двухсот миль». Рассказчик восклицает: «Надо было быть страстными охотниками, чтобы предпринять двадцатидневное путешествие в поисках бизонов!» С этим замечанием нельзя не согласиться, но в этой ремарке интересно другое: она дает возможность узнать примерную продолжительность экспедиции. Итак, путь до места предполагаемой охоты занимал, по меньшей мере, двадцать дней. Столько же дней требовала обратная дорога. Какое-то количество времени — неделю или больше (в зависимости от желания и удачливости охотников) — поглощала сама охота. Таким образом, продолжительность сафари вместе с подготовкой не могла быть меньше шестидесяти дней — то есть двух месяцев. Движение по «Орегонской Тропе» и «Тропе Санта-Фе» завершалось в октябре, самое позднее — в начале ноября. Следовательно, «охотничий сезон» длился шесть-семь месяцев. Поэтому весной-осенью 1842 года Майн Рид мог принять участие максимум в трех, но скорее всего — в двух экспедициях за американскими бизонами.

Основываясь на внимательном прочтении текстов «охотничьих» и иных «американских» романов писателя, нетрудно выяснить, что располагались «охотничьи угодья» Рида вдоль северного участка «Тропы Санта-Фе».

Как известно, в первом своем путешествии по тропе с караваном торговцев «Бент, Сент-Врэн и К⁰» будущий литератор двигался по южному маршруту — через плато Симаррон. Теперь он осваивал местность в бассейне северных притоков Арканзаса и в предгорьях Скалистых гор. На это указывают подробные описания природы и климата тех мест, флоры и фауны, а также упоминания о фортах компании — Сент-Врэн и Бент. Эти форты были выстроены компанией в 1830-е годы и служили опорными пунктами торговли в этих диких местах.

В истории освоения Запада одним из наиболее известных, безусловно, является форт Бент. Он был выстроен в 1834 году на северном берегу реки Арканзас. В первое свое путешествие Рид не мог побывать в нем, но в 1842-м он неизбежно должен был там оказаться.

Форт назвали по имени одного из владельцев «Бент, Сент-Врэн и К⁰» — Уильяма (Билла) Бента. В нем неизменно останавливались не только караваны компании, но и другие «поезда», набираясь сил перед самой длительной и трудной частью пути. Он служил промежуточной базой и для участников «охотничьих праздников». Форт был нужен не только как место для отдыха, но и как торговая фактория — место, где трапперы-охотники сбывали пушнину, покупали необходимые им припасы. В форте располагались склады компании, отделение конторы, жили ее служащие. Форт был и крепостью — на тот случай, если возникнут недоразумения с индейцами. Сохранилось и его описание, вероятно, небезынтересное современному читателю: «Форт окружен стеной, сложенной из необожженного кирпича, толщиной шесть футов в основании и четырех в верхней части; полы в помещениях глиняные, крыши крыты глиняными пластинами, основания и оконные проемы укреплены камнем. В северо-западном и юго-западном углах стены возвышаются круглые башни тридцати футов высотой, они имеют десять футов свободного пространства в поперечнике; в них проделаны бойницы для артиллерии и стрельбы из ружей. Вход в крепость расположен на востоке, его закрывают тяжелые двустворчатые деревянные ворота. Изнутри форт поделен на две части: в одной располагаются контора, жилые помещения и склады; другая предназначена для фургонов, скота и т. д.».

Форт Бент играл важную роль в освоении Великих Равнин американцами. Позднее, во время американо-мексиканской войны, он служил перевалочной базой для снабжения, местом отдыха и сбора при передвижении американских войск. По окончании военных действий, утратив свое значение, форт постепенно пришел в упадок и в 1852 году был разрушен самими владельцами.

Рид, повторим, не мог миновать форта Бент, он неоднократно упоминает его в своих романах, подробно описывает другую укрепленную факторию компании — форт Сент-Врэн в романе «Желтый вождь», более известном русскоязычному читателю под названием «Голубой Дик». Этот форт был назван в честь второго компаньона — Серэна де Сент-Врэна. Он мало отличался от Бента и служил тем же целям, хотя был построен несколькими годами позже, имел меньшее торговое и военное значение и был «скромнее», нежели его расположенный юго-восточнее «собрат».

* * *

«Охотничий праздник» Рида неизбежно должен был закончиться в ноябре 1842 года. Остался ли он на зиму в Сент-Луисе, куда обязательно должен был вернуться осенью, или направился в иное место? Хотя Сент-Луис фигурирует во многих романах писателя, читатель нигде не встретит описаний зимнего города, нет упоминаний и о том, что кто-нибудь из его героев зимовал здесь. Конечно, это очень слабый аргумент в пользу того, что писатель на время покинул Сент-Луис. Но если вспомнить то, что из своих странствий по Дальнему Западу писатель «выжимал» впечатления по максимуму, он вполне красноречив.

Вдова писателя, основываясь на воспоминаниях мужа, утверждала, что зиму 1842/43 года ее супруг провел в Питсбурге, штат Пенсильвания. От Сент-Луиса до Питсбурга — путь неблизкий, но, учитывая статус города как пароходной столицы США, вполне преодолимый: от Сент-Луиса до Питсбурга вверх по Огайо постоянно курсировали пароходы, на любом из которых будущий беллетрист мог легко преодолеть это расстояние, благо что средства для этого у него после летнего сезона должны были быть. Вдова между тем сообщает, что зима эта далась ему тяжело (в связи с финансовыми обстоятельствами) и он вынужден был даже обратиться к помощи «земляков» — североирландских соотечественников. В Питсбурге действительно была значительная «диаспора» шотландцев ирландского происхождения (соотечественники Рида возглавляли городской совет, владели недвижимостью и большинством промышленных производств в городе), и вполне возможно, что Рид надеялся найти там подходящую работу и, вероятно, даже осесть в городе. Но Питсбург ему решительно не нравился — промышленный, задымленный, грязный, он представлял собой целый конгломерат заводов, занимавшихся выплавкой чугуна и железа. Люди в городе жили в ужасных условиях, дыша заводской копотью и гарью, страдая от болезней, вызванных скученностью и нездоровой атмосферой.

Каковы бы ни были его первоначальные планы, связанные с Питсбургом и Пенсильванией, им, видимо, не суждено было сбыться, и весной 1843 года будущий писатель вновь возвращается в хорошо знакомый Сент-Луис.

Как и минувшей весной, Рид снова отправляется в экспедицию. Теперь его путь пролегал по иному маршруту. Если в предыдущий раз он осваивал северо-западную часть «Тропы Санта-Фе» и прилегающие к ней территории, то сейчас он направлялся на северо-запад — по «Орегонской Тропе», так называемому северному маршруту, к верховьям реки Миссури.

«Орегонскую Тропу» проложили в начале XIX века трапперы — охотники и торговцы пушниной. В 1810–1820-х годах монополистом в США по добыче мехов и торговле пушниной была «Американская меховая компания (American Fur Company)» миллионера Джона Астора. На него работали сотни охотников, добывавших бобра, выдру, куницу, соболя, лису, шкуры других животных; десятки торговцев, скупавших у них и у индейцев меха в факториях и фортах, выстроенных на Тропе. В конце 1820-х годов все большее значение (особенно в западной части Тропы) стала приобретать англо-американская «Компания Гудзонова залива». На рубеже 1830–1840-х годов спрос на меха во всем мире стал падать (связано это было с развитием легкой промышленности и с революционными изменениями в стиле одежды) и значение «Орегонской Тропы» (в отличие от «Тропы Санта-Фе») как торговой артерии резко снизилось, в упадок пришли фактории, многие из них прекратили существование. Ренессанс Тропы происходит в середине 1840-х годов, когда начинается массовая миграция американцев на запад континента — сначала в Орегон и Юту, а затем (с началом «золотой лихорадки» в 1849 году) в Калифорнию.

«Орегонская Тропа», так же как и «Тропа Санта-Фе», начиналась в Индепенденсе, штат Миссури, и проходила по территориям современных штатов Канзас, Айова, Небраска, Северная и Южная Дакота и Монтана. Позднее, в 1830-е, проложили южный маршрут. Он был короче и шел через Небраску, Вайоминг и Айдахо.

Экспедиция, в которой участвовал Майн Рид, двигалась по северному маршруту — сначала вдоль берегов реки Миссури вверх по ее течению, а затем через территорию Северной Дакоты в Монтану. Известно, что это было не торговое предприятие, а исследовательская или охотничья экспедиция.

Элизабет Рид утверждала, что ее муж принял участие в экспедиции выдающегося американского натуралиста Дж. Одюбона[13], автора знаменитого фундаментального труда «Птицы Америки». Что интересно, вдова заявляет, что не Рид сопровождал Одюбона, но, напротив, «Одюбон сопровождал» будущего писателя, «получая особое наслаждение (! — А. Т.), делясь с Майн Ридом своими обширными познаниями». Данное утверждение даже не выглядит правдоподобным, хотя, теоретически, Рид мог принять участие в предприятии натуралиста, работавшего тогда над подготовкой другого выдающегося исследования под названием «Четвероногие обитатели Северной Америки». Дж. Стил отвергает вероятность участия Рида в экспедиции Одюбона, аргументируя свою точку зрения несколькими обстоятельствами. Во-первых, в составе исследовательского отряда были задействованы в основном французские и канадские трапперы-охотники. Во-вторых, отряд Одюбона был слишком многочислен и включал более ста человек. А в-третьих, значительную часть пути вверх, а затем и вниз по Миссури участники экспедиции проделали по реке, сформировав для этого целый караван судов, а такой способ путешествия едва ли заинтересовал бы Рида.

Действительно, довольно сомнительной выглядит версия о сотрудничестве Рида и Одюбона. И причина не в аргументах американской исследовательницы. Истоки версии госпожи Рид, скорее всего, восходят к самому писателю, который вполне мог козырнуть своим знакомством с выдающимся ученым (возможно, Рид действительно знал его, или как минимум — видел: знаменитый натуралист готовил — последнюю в своей жизни — экспедицию в Сент-Луисе весной 1843 года). Нельзя сбрасывать со счетов и литературный источник: одним из центральных персонажей «Охотничьего праздника» является натуралист (знаток птиц и растений) по фамилии Одюбсон. В романе последний действительно постоянно и с видимым удовольствием делится своими обширными познаниями с автором.

Профессор Стил выдвигает другую версию: Рид принял участие в экспедиции У. Стюарта[14] — шотландского аристократа, известного путешественника и охотника. Он неоднократно охотился в прериях и действительно снаряжал свою охотничью экспедицию в Сент-Луисе тогда же, когда и Одюбон. У. Стюарт и его спутники двигались по суше, но примерно по тому же маршруту, что и автор «Птиц Америки» — по «Орегонской Тропе» через Дакоту и Монтану к юго-западной границе Канады. Его экспедиция была немногочисленна, но в ее составе были не только проводники и охотники, но и ученые-натуралисты. По характеру и устремлениям Риду, безусловно, больше «подходила» экспедиция шотландского лорда. Но утверждать, что будущий автор приключенческих романов был спутником знаменитого охотника, нет достаточных оснований. В «Охотничьем празднике» есть герой — аристократ-англичанин, и его можно соотнести с лордом Стюартом, но этот образ своим источником, безусловно, мог иметь и десятки других британских охотников-путешественников. Великолепная охота на неосвоенных западных территориях и богатые трофеи привлекали многих состоятельных соотечественников Майн Рида.

Как бы там ни было, отсутствие прямых указаний на участие в какой-либо конкретной (Одюбона, Стюарта и кого-либо еще) экспедиции не ставит под сомнение сам факт путешествия. Скорее всего, Рид отправился к истокам рек Северный Платт, Шайенн и Биг-Хорн, известным как великолепные охотничьи угодья, с небольшой группой охотников-трапперов в надежде хорошо заработать на пушном промысле. Достоверно, что весну (конец апреля и май), лето и, вероятно, сентябрь 1843 года Рид провел в странствиях по просторам Великих Равнин. Аккумулированные там впечатления легли в основу нескольких (как «юношеских», так и взрослых) романов беллетриста, дали ему бесценную информацию о животном и растительном мире северо-западной части США, ландшафтах, климате, природе тех мест, куда еще редко ступала нога белого человека.

Предыдущие охотничьи экспедиции не только напитали его впечатлениями, но и принесли Риду кое-какой доход (впрочем, если вспомнить о тяжелой зиме в Питсбурге — он был едва ли велик). Итоги путешествия 1843 года ограничились главным образом впечатлениями: заработать приличные деньги Риду не удалось. Он и его товарищи интенсивно охотились, били не только бизонов, оленей и лосей, но и выдру, бобра, куницу, не брезговали даже ондатрой (мускусной крысой) и надеялись неплохо заработать на пушнине. Но 1843 год стал самым плохим в истории меховой торговли. Она находилась в глубоком кризисе. Меха почти не находили сбыта на традиционном европейском рынке, ими были забиты склады «Компании Гудзонова залива» и Русско-американской компании. Только этими обстоятельствами объясним тот факт, что осенью 1843 года Майн Рид навсегда расстается с Дальним Западом и покидает ставший почти родным Сент-Луис.

Филадельфия: Эдгар Аллан По и другие

Даже нашего современника — человека, привыкшего преодолевать огромные расстояния, перемещаясь на автомобилях, поездах и самолетах, — не может не удивлять поразительная мобильность Майн Рида, масштабность передвижений будущего писателя по североамериканскому континенту. За несколько лет, путешествуя верхом, пешком, на пароходах и других судах по рекам и озерам, он в своих странствиях преодолевал огромные расстояния, перемещаясь от границ Канады на севере до центральной Мексики на юге и от Скалистых гор на западе до Нью-Йорка на востоке. В своем первом романе он писал: «За десять лет я не прожил на одном месте и десяти недель. Я исколесил американский материк от крайнего севера до крайнего юга, пересек его от океана до океана. Нога моя попирала вершины Анд и взбиралась на Кордильеры Сьерра-Мадре. Я спускался на пароходе по Миссисипи и поднимался на веслах по Ориноко. Я охотился за буйволами с индейцами племени поуни в степях Платтэ и за страусами в пампасах Ла-Платты. Сегодня я дрожал от холода в эскимосской юрте, а через месяц нежился в гамаке под тонкой, как паутина, листвою пальмы коросо».

Строки эти написаны в 1850 году и полны преувеличений: на самом деле его нога никогда не «попирала вершины Анд», и, конечно, он не охотился «за страусами в пампасах Ла-Платты». Преувеличение содержит утверждение, что он «и десяти недель не прожил на одном месте»: несколько месяцев он пробыл в Новом Орлеане, почти год провел в Нэшвилле. Но если Рид и исказил истину, то совсем ненамного: в 1840-е годы его «адреса» и занятия менялись в калейдоскопическом ритме. Соблазнительно было бы объяснить этот калейдоскоп в духе Элизабет Рид: Майн Рид был подлинным «искателем приключений» и в поисках новых неустанно колесил по Новому Свету. Читатель, однако, видит, что это не совсем соответствует истине: головокружительные перемещения будущего писателя были обусловлены не столько стремлением к новым впечатлениям, сколько необходимостью обеспечить достойное существование. Едва ли приходится сомневаться, что у Рида была своя собственная «американская мечта», и материальному благополучию в ней отводилось не последнее место. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить о его попытках начать карьеру в Северной Ирландии, о мытарствах в Новом Орлеане и Натчезе, об учительстве в Теннесси и о попытках заработать, занимаясь торговлей и добычей пушнины в прериях. Кризис, поразивший торговлю мехами в начале 1840-х годов, кратковременный, но глубокий упадок экономической активности на пограничье привел Рида к выводу, что дальнейшее пребывание на Западе не принесет ему преуспеяния. И тогда он обратил свой взор на восток США. Первой попыткой «порвать с Западом» можно считать зиму, проведенную в Питсбурге. Но возникшие там трудности бытового характера и тяжелые финансовые обстоятельства заставили его вновь пытать счастья в прериях. Фиаско, постигшее Рида на ниве добычи пушнины и меховой торговли, окончательно отвратило его от Запада.

В конце сентября 25-летний Майн Рид покинул Сент-Луис, чтобы никогда больше не возвращаться в этот город. Никогда более его нога не ступала и на пространства так полюбившихся ему прерий — Великих Американских Равнин.

Как и прошлой осенью, путь его лежал в Питсбург. На этот раз Рид пробыл здесь недолго — неделю или чуть больше. И вновь город разочаровал его — за прошедший год грязи на немощеных улицах не стало меньше, зато железа и чугуна, как с гордостью сообщали ему его земляки-промышленники, выплавлять стали больше, да и жителей — рабочих металлургических предприятий явно прибавилось. Но было и положительное: уже после отъезда Рида в Сент-Луис в 1842 году местная газета «Питсбург кроникл» опубликовала несколько его стихотворений. Они были подписаны псевдонимом Poor Scholar — то есть «Бедный школяр».

Надо сказать, поэзией он начал увлекаться еще в Белфасте, учась в Королевском колледже. Но родители относились к увлечению сына (а увлекался он поэзией английских романтиков и, в частности, восхищался Байроном) неодобрительно, полагая это греховным. Возможно, что уже в Белфасте Рид начал сочинять и сам, но никаких сведений об этих ранних поэтических опытах не сохранилось. К тому же, если они и существовали, юноша вынужден был скрывать их от своих близких. К сожалению, не сохранились также ни тексты, ни даже заглавия тех стихотворений, что были опубликованы в «Питсбург кроникл».

Казалось бы, невелика честь — опубликовать несколько лирических стихотворений на газетных страницах, заполненных в основном объявлениями и рекламой. Но для Рида это означало многое. Во-первых, поэт — это было так романтично! Во-вторых, он почувствовал себя литератором, писателем — со всеми вытекающими отсюда последствиями — и решил, что сможет прокормить себя литературным трудом. В то же время он прекрасно понимал, что реализовать свой талант (в котором был совершенно уверен!) в промышленном Питсбурге невозможно. Этим объясняется его скорый отъезд в Филадельфию.

В первой половине XIX века Филадельфия — не только один из самых богатых и процветающих городов Соединенных Штатов, но и город с богатыми культурными и историческими традициями, колыбель американской революции и американской демократии. Город энергично развивался и, в отличие от промышленного, но по сути своей провинциального Питсбурга, был настоящим культурным центром. Здесь выходили газеты и журналы, издавались книги, работали библиотеки, университеты и колледжи, кипела политическая жизнь, а люди были образованнее, чем где бы то ни было в стране. Очень значительной в Филадельфии была и шотландско-ирландская община. Сам ли Рид принял решение перебраться в этот город, или ему посоветовали — неведомо. Но известно, что в Филадельфию он ехал не «на авось», но «вооруженный» адресами и рекомендательными письмами, которыми его снабдили земляки в Питсбурге.

Переезд в Филадельфию для Рида стал судьбоносным. Те несколько лет, что он провел в этом городе, оказались для него этапными и определили его будущую — литературную — судьбу.

О Филадельфии начала — середины XIX столетия написано немало. И все писавшие о ней сходятся во мнении об этом городе как о своеобразных «Афинах Америки». Начать с того, что город имел совершенно не американский, но европейский облик. Герви Аллен, американский биограф Эдгара По, жившего и творившего тогда здесь, так писал о Филадельфии 1840-х годов: «Город в ту пору был почти целиком застроен домами из красного кирпича с отделкой из белого камня и полированными мраморными ступенями. Улицы с проложенными посередине каменными сточными желобами мостили булыжником, сменявшимся на перекрестках плотно пригнанной брусчаткой. Для пешеходов во всех жилых и деловых районах были устроены сложенные из кирпича широкие и тенистые тротуары. Здесь было множество обнесенных оградами садов и церковных дворов, часто встречались открытые пространства, среди которых выделялась площадь Франклина со знаменитым фонтаном, — город чрезвычайно гордился своей системой водоснабжения, тогда одной из лучших в мире». Интересной «была планировка города, расчерченного на квадраты пересекающимися под прямым углом и последовательно пронумерованными улицами. Дома с их до странности правильной и точной нумерацией, казалось, всем своим гордым и строгим видом говорили о степенстве и добропорядочности их обитателей».

Особенно респектабельной была нижняя часть города. Здесь располагались Коммерческая биржа, банки, офисы компаний, театры и лучшие магазины. Там же находились многочисленные редакции газет и журналов, издательства, ближе к порту — типографии и граверные мастерские, которых тоже было немало. «У находившейся рядом речной пристани теснилось целое скопище судов всех родов и оснасток, чьи паруса и мачты высились над плоскими крышами выстроившихся вдоль набережной складов, отделенных друг от друга узкими, мощенными камнем проходами. Мимо них с оглушительным грохотом, сопровождаемым проклятиями кучеров и беспрерывным щелканьем длинных кнутов, катились по булыжной мостовой груженные тяжелыми тюками с товаром телеги и фуры, набитые пассажирами линейки, юркие кабриолеты и шарабаны… С наступлением сумерек начинали свой обход ночные сторожа, останавливаясь на углах, чтобы зажечь заправленные ворванью уличные фонари, постучать колотушкой или зычным криком «Все спокойно!» возвестить о прошествии еще одного ночного часа. На рассвете город просыпался от стука лошадиных копыт и громыхания телег и фургонов, в которых восседали дебелые и краснощекие немецкие фермерши, прижимая к себе глиняные горшки со сливочным маслом и набитые буханками ржаного хлеба и кругами сыра корзины. Эти караваны направлялись к длинным, приземистым рыночным павильонам, протянувшимся на целые кварталы вдоль Верхней (Рыночной) улицы. Сюда, под их высокие, покоящиеся на сваях крыши, на перегороженные деревянными стенками прилавки, свозились поражавшие чужестранцев своим богатством плоды одной из самых изобильных земледельческих областей в Соединенных Штатах. То был цветущий и щедрый мир». Разумеется, он не только контрастировал с существованием на границе, привычным Риду, но разительно отличался от хаотично-суетливого, пыльного Сент-Луиса, бессистемно застроенного дощатыми домами, претенциозного, но провинциального по своей сути Нэшвилла и грязного, прокопченного Питсбурга.

Можно представить, какое впечатление «цивилизованная» Филадельфия должна была произвести на молодого Рида. Добавим к этому — в начале 1840-х годов Филадельфия являлась вторым по количеству населения городом страны, уступая в многолюдности лишь Нью-Йорку и, безусловно, опережая его по благосостоянию и (что важно) образованности горожан. Стоит ли удивляться, что в описываемый период Филадельфия превратилась в настоящую литературную столицу США.

В 1840-х годах здесь кипела интенсивная художественная жизнь, издавались газеты и книги, выходили разнообразные литературно-художественные журналы и альманахи, многие из которых имели общенациональную аудиторию и распространялись по всей стране. Наиболее известным среди них являлся «Грэме мэгэзин» (Graham’s Magazine), на страницах которого печатались крупнейшие американские писатели — прозаики и поэты — того времени: Дж. Фенимор Купер, Н. Готорн, У. Лонгфелло, У. К. Брайент, Дж. Р. Лоуэлл, Э. А. По. С именем последнего связано становление журнала и начало его расцвета: с февраля 1841-го по апрель 1842 года По был редактором журнала и за этот короткий период превратил его в ведущее литературно-художественное издание страны, подняв число подписчиков с трех с половиной до двадцати пяти тысяч. Разумеется, выходили и другие литературные периодические издания. Назовем лишь самые известные: «Гоудис ледис бук» (Godey’s Lady’s Book), «Бартоне джентльмене мэгэзин» (Burton’s Gentlemen’s Magazine), «Филадельфия сэтеди мьюзеум» (Philadelphia Saturday Museum), «Аткинсоне Каскет» (Atkinson’s Casket). Э. П. Оберхольтцер, автор энциклопедической по обилию информации «Литературной истории Филадельфии», называет период с конца 1830-х по середину 1840-х годов самым плодотворным в литературной истории города. В него отовсюду устремились опытные и сведущие редакторы, маститые и начинающие авторы. Среди последних был и Майн Рид. Конечно, в том, что он очутился в это время в Филадельфии, была изрядная доля случайности, но и удачи: начинающий литератор, безусловно, оказался в нужное время в нужном месте.

Творческий багаж Рида был совсем невелик и составлял, как известно, всего лишь несколько опубликованных стихотворений. Но в городе ощущался дефицит авторов и открывался широкий простор для приложения усилий поэтов, прозаиков, публицистов, критиков и журналистов самого разного свойства. Рекомендательные письма и предприимчивый характер Рида открыли ему двери многих филадельфийских изданий. Свою роль, вероятно, сыграли также и его неизменная элегантность, присущая ему доброжелательность и уверенность в своих силах, безукоризненно правильная речь, английское происхождение и английское высшее образование. Он был принят в доме владельца «Филадельфия сэтеди мьюзеум» Томаса Кларка и нередко там обедал, можно было встретить его и на званых ужинах известного своим хлебосольством Джорджа Грэма — хозяина «Грэме мэгэзин». Рид сотрудничал в нескольких изданиях одновременно. Его статьи и стихотворения печатали «Грэме мэгэзин», «Филадельфия сэтеди мьюзеум» и «Гоудис ледис бук». Рид не состоял в штате какого-либо издания, а был, что сейчас называется, «фрилансером», сочиняя статьи для того или иного издания и получая за них плату, если они подходили журналу. Такая форма сотрудничества была общепринятой в те времена, когда подавляющее большинство материалов в газетах и журналах публиковалось анонимно. Наиболее активно Майн Рид сотрудничал с «Гоудис ледис бук». В этом ежемесячном альманахе ему удавалось публиковать не только статьи и очерки, но и свои поэтические опусы.

«Гоудис ледис бук» был, безусловно, наиболее успешным в коммерческом плане предприятием среди периодических изданий не только Филадельфии, но и всей страны: по своим тиражам он намного опережал любые американские журналы того времени, а по полиграфическому исполнению не уступал ведущим британским изданиям. Несмотря на то, что журнал был довольно дорог (годовая подписка стоила три доллара — достаточно серьезные по тем временам деньги!), в начале 1840-х количество его подписчиков достигало пятидесяти тысяч, а в 1850-е перевалило за сто. Как можно догадаться из названия, журнал прежде всего был ориентирован на женскую аудиторию. Периодики подобного рода в Америке того времени издавалось множество. Только в Филадельфии, кроме «Гоудис ледис бук», выходили еще «Элбам энд ледис уикли газетт», «Ледис Литерари Портфолио», «Каскет, о Флауэсов Литрэче, Вит энд Сентимент», «Ледис Гарлэнд» и целый ряд других изданий, но с «Гоудис ледис бук» никто из них не мог соперничать. Уже современники сетовали на «всеядность» и тривиальность журнала, на потакание невзыскательным вкусам публики. Действительно, журнал нельзя было упрекнуть в чрезмерной интеллектуальности. Он был также принципиально аполитичен. Его страницы в изобилии заполняли невзыскательные назидательные истории, сентиментальные стихотворения и поэмы о любви, рассказы о привидениях и преступлениях, разнообразные, очень популярные в то время головоломки и шарады, картинки и кулинарные рецепты, самого различного свойства статьи, очерки и зарисовки (главным образом познавательного и практического характера) и т. п. Большое место неизменно принадлежало обсуждению новинок моды. Хотя это и было затратно для издателя, но в каждом номере журнал обязательно помещал несколько цветных иллюстраций, на которых были изображены дамы в нарядах новейших фасонов.

Откровенно тривиальный характер издания не мешал публиковаться в нем ведущим американским писателям того времени. Его страницами не пренебрегали не только начинающие, но и такие крупные фигуры, как Вашингтон Ирвинг, Н. Готорн, Дж. Полдинг, У. Г. Симмс, другие маститые литераторы. Несколько своих рассказов, критических статей и стихотворений напечатал в нем и Э. А. По. Журнал хорошо платил своим авторам. Но не только это влекло к нему писателей. Неизменный на протяжении нескольких десятилетий (с 1841 по 1877 год) редактор «Гоудис ледис бук» миссис Сара Хейл одной из целей журнала провозгласила «развитие национальной литературы» и активно привлекала американских (особенно начинающих) авторов к сотрудничеству. Политикой журнала стал отказ от перепечаток из английских источников (такое «пиратство» было обычной практикой в Америке). Помимо очевидных достоинств (развитие национальной словесности), эта позиция имела и оборотную сторону: неизбежное поощрение дилетантизма. Не нам судить об эксцессах, но для Майн Рида (и десятков других начинающих литераторов) это было благо — ведь он и был тогда самым настоящим дилетантом в литературе.

В связи с традиционной для газетно-журнальной практики того времени анонимностью достоверно неизвестены характер и количество материалов, опубликованных Ридом в «Гоудис ледис бук» и других изданиях, наверняка это были небольшие очерки, статьи и заметки. По сути — обычная «литературная поденщина», которая может представлять лишь культурноисторический интерес. О чем мог писать начинающий литератор? Можно предположить, что это были небольшие очерки об охоте, животном и растительном мире, заметки и зарисовки этнографического характера, посвященные быту, нравам, обычаям и нарядам мексиканцев и вообще латиноамериканцев — перуанцев, чилийцев, боливийцев. Таких анонимных материалов в «Гоудис ледис бук», в других филадельфийских журналах и альманахах в то время печаталось множество. Все латиноамериканское вызывало тогда живейший интерес у американской, особенно женской, аудитории. Что-то Рид мог почерпнуть из собственного опыта, о чем-то писал, опираясь на сведения из вторых рук и литературных источников.

Под псевдонимом «Бедный школяр» он публиковал поэтические тексты. Наиболее известным из них является весьма пространная поэма под названием «Ла Кубана (то есть девушка-кубинка. — А. Т.). Романс островов». Большой объем произведения не предполагал возможным напечатать ее целиком и сразу. «Кубинка» публиковалась частями в «Гоудис ледис бук» в четырех номерах с февраля по май 1845 года.

«Кубинка» — самый крупный, но не единственный поэтический опыт Рида. Его стихотворения регулярно появлялись на страницах «Гоудис ледис бук» и «Грэме мэгэзин» в течение 1844–1846 годов. Увлекался версификацией он и позднее, уже состоявшись как романист — автор приключенческих повествований для юношеской и взрослой аудитории, но как поэт Рид так никогда и не превзошел дилетантский уровень. Нельзя не согласиться с выводом Дж. Стил, которая утверждает: «Стихотворения Рида, публиковавшиеся в журналах «Гоудис» и «Грэме», едва ли представляют художественный интерес. В основном они невелики по объему, их тематика — неразделенная любовь и красоты природы — вряд ли действительно волновала молодого автора».

В филадельфийский период Майн Рид не создал ничего значительного и, будем честны, не особенно выделялся на фоне весьма многочисленной когорты литераторов, подвизавшихся здесь на ниве изящной словесности. К тому же занимался он больше журналистской поденщиной, нежели беллетристикой. Но нельзя недооценивать опыт, полученный Ридом в Филадельфии. Это был период ученичества, осознания себя как литератора, поиска собственных тем и сюжетов, погружения в литературный контекст эпохи и ее предпочтений, практический урок существования в литературной среде. Важнейшей составляющей в этом процессе были литературные и человеческие контакты Рида, его знакомства, круг общения — местные беллетристы, журналисты и редакторы, с которыми он каждодневно взаимодействовал.

* * *

Все, кто касался истории жизни и творчества писателя, непременно упоминали о дружбе Майн Рида с Эдгаром Алланом По. Знакомство начинающего литератора с великим американцем — бесспорный факт. Его подтверждают все биографы поэта: от авторов «классических» жизнеописаний По — Артура Хобсона Квина и Герви Аллена — до современных биографов. Сам Рид даже утверждал, что целый месяц делил кров с поэтом и его семьей, живя в его доме. Учитывая стесненные обстоятельства, в которых существовала семья По, это утверждение вызывает сомнения. Но Рид был действительно вхож в дом, хорошо знаком не только с поэтом, но и с его женой и тещей, с бытовыми условиями каждодневного существования семьи. Подтверждение тому, прежде всего, — содержание очерка под названием «В защиту умершего» (Dead Man Defended), опубликованного Майн Ридом в 1869 году в журнале «Вперед» в связи с двадцатой годовщиной со дня смерти поэта. Рид пишет в своем очерке: «Около четверти века назад я знал человека по имени Эдгар Аллан По. Я знал его очень хорошо — настолько, насколько может один человек знать другого после тесного и почти ежедневного общения в течение двух лет. Тогда он был уже известным поэтом, а я лишь скромным поклонником муз».

Все написанное здесь — правда. Действительно, уже тогда репутация По-поэта была исключительно высока, а Майн Рид только делал первые робкие шаги на литературном поприще. Рид несколько преувеличил насчет двух лет: их знакомство и общение продолжалось с осени 1843-го по весну 1844 года, когда По с семьей перебрался в Нью-Йорк, а Рид остался в Филадельфии. Но календарно он здесь не слишком преувеличил.

Те, кто жил в городе в это время и знал По и Рида, часто видели их вместе. Нередко, например, они присутствовали на ужинах у крупного издателя, владельца «Филадельфия сэтеди мьюзеум» и «Филадельфия ивнинг пост» Т. К. Кларка, которые тот регулярно устраивал. Они приходили туда вместе и обычно вместе же уходили. «Одним из близких приятелей По, — вспоминал Говард Пол, племянник издателя, — был капитан Майн Рид, и когда они встречались за столом у моего дядюшки, а случалось это часто, между ними начинался обмен мнениями и суждениями в совершенно очаровательной, неподражаемой манере…» О Риде он отзывался следующим образом: «Майн Рид был велеречивым и совершенно неутомимым рассказчиком; особенно блистал он, когда дело касалось его приключений и путешествий». Э. По, по его словам, считал, «что Майн Рид обладает бьющим через края и исключительно изобретательным воображением — особенно когда рассказывает о своем собственном опыте».

Обстоятельства их знакомства достоверно неизвестны, но, судя по всему (существуют свидетельства), приехав в Филадельфию, Рид поселился в том же районе, в котором жил тогда поэт. Позднее он вспоминал: «Когда я познакомился с По, тот обитал в пригороде Филадельфии, который назывался «Спринг Гарден»… Это был тихий и спокойный пригород, известный тем, что здесь селились местные квакеры. Я хорошо помню, что он жил по соседству с одним из них… Тот проживал в великолепном четырехэтажном строении, сложенном из красивых — цвета коралла — кирпичей, коими так славится Филадельфия, а поэт обитал в маленьком — из трех комнат и чулана — щелястом домике, больше походившем на мансарду. Он был сколочен из досок и жался к боку своего более претенциозного соседа». Биографы поэта утверждают, что речь идет о «маленьком домике», упоминаемом По в своей переписке, который занимала его семья на Шестнадцатой улице. Этот район располагался неподалеку от центра, но наем жилья здесь обходился дешевле, чем в других районах города. Судя по всему, где-то поблизости поселился и Рид, перебравшись в Филадельфию.

«Могу сказать, что в этом скромном жилище я провел много самых приятных часов своей жизни и, безусловно, самых интеллектуально насыщенных», — пишет Майн Рид в своей статье. Можно заметить, что его совершенно очаровала юная супруга поэта — Виргиния. «Эти часы проходили в обществе самого поэта и его жены — ангельски прекрасного существа, — вспоминает он. — Никто из тех, кто помнит эту темноглазую и темноволосую дочь Виргинии — насколько я помню, имя ее совпадало с местом ее рождения, — ее грацию, красоту лица, ее поведение и манеры, такие сдержанные и достойные, что их нельзя не отметить, никто, кто хотя бы час провел в ее обществе, не может отрицать сказанного выше».

Майн Рид познакомился и поддерживал дружбу с поэтом в трудную пору его жизни. Незадолго до их знакомства По потерял должность редактора в «Грэме мэгэзин» и жил на гонорары, которые причитались ему за публикации статей, стихотворений и рассказов. Писал он много. Рид отмечает: «Бывало так, что он на целый месяц запирался в своей хижине, прислонившейся к особняку богатого квакера, и все свое время посвящал перу и бумаге — упорному труду, за который мало платили». Великий поэт и его жена не отличались практичностью. Рид замечает, что они постоянно брали в долг и едва сводили концы с концами, но у них был ангел-хранитель — мать жены поэта, без которой им едва ли удалось бы выжить. Рид восхищался этой женщиной. Он пишет: «В хижине рядом с поэтом и его удивительной женой обитал еще один человек. То была грузная особа средних лет совершенно мужеподобной внешности, с лицом и фигурой, мало напоминавшими женскую. Незнакомец был бы поражен — как в свое время был потрясен я, будучи ей представлен: оказалось, она — мать того ангельского существа, что была назначена делить судьбу с Эдгаром По… Когда вы узнавали эту женщину ближе, внешняя ее мужеподобность совершенно растворялась в истинно женской сущности ее характера; перед вами представала одна из тех великих Американских матерей, что жили в эпоху укрепленных поселений и домов, которые нужно было защищать; такие женщины выплавляли пули в своих раскаленных докрасна кастрюлях и перезаряжали ружья для своих сыновей и мужей, что вели из бойниц огонь. Такая женщина была тещей поэта По. И если ей не довелось оборонять свой дом от набегов дикарей-индейцев, то сражалась она с едва ли менее безжалостным и неумолимым врагом, победить которого было не легче, — с бедностью. Она была неусыпным стражем этого дома, борясь с безмолвной, но неумолимо подступавшей нуждой, что с каждым днем становилась настойчивее и ближе. Она была единственной служанкой в доме, но все содержала в чистоте; единственным посыльным, осуществлявшим связь между поэтом и его издателями, и часто приносила холодные ответы: «Статья не принята» или «Чек будет выдан не раньше такого-то числа», а ежедневные расходы требовали денег немедленно». Помимо очевидного восхищения тещей поэта, в словах Рида обнаруживается глубокое и подлинное знание жизненных обстоятельств семьи, что источником своим, разумеется, имело тесное и продолжительное знакомство. Можно понять, что Рид был частым гостем в доме и, в числе других, расположенных к поэту людей (прежде всего «коллег по цеху»), как мог, пытался помогать его семье.

Что могло сблизить таких разных людей: открытого весельчака и балагура, щеголя и холостяка, оптимиста и литератора-дилетанта 25-летнего Рида и Эдгара По — сумрачного, порой едкого и циничного, обремененного семьей и долгами, почти 40-летнего опытного писателя, вполне осознающего свой незаурядный дар и его невостребованность? Можно сказать — общая профессия. Так объясняют их приятельство биографы великого американского поэта, неизменно упоминая Рида в качестве автора детских приключенческих романов, невольно повышая таким образом литературный статус молодого англичанина и невольно «подверстывая» его к уровню По. Герви Аллен, например, так характеризует его: «Капитан Майн Рид — молодой, располагающий к себе писатель, внешне чем-то похожий на Наполеона III, автор романа «На бревне по Амазонке», который печатался с продолжением в детском журнале «Ауэр Янг Фолке» и держал в трепетном напряжении целую армию юных искателей приключений». Все, кроме внешнего облика, противоречит действительности: Рид еще не был капитаном, он не публиковался в упомянутом журнале и не написал не только «На бревне по Амазонке» (произведение было написано и опубликовано двадцать с лишним лет спустя — в 1866 году!), но вообще не сочинил еще ни одного романа. Да и журнал под таким названием выходил позднее: он издавался с 1865 по 1873 год.

Да и едва ли По-художник мог относиться к Риду-литератору как к равному. Было бы даже странно, если бы великий поэт, всегда судивший об искусстве «по гамбургскому счету» — невзирая на лица, — считал равным себе версификатора-дилетанта. Можно добавить, что в своих оценках, если это касалось литературы, По не стеснялся и мог быть жестоким и пренебрежительным даже к тем, кто его любил. Судя по всему, Рид помнил это и обижался на покойного даже двадцать лет спустя. Хотя в статье в защиту памяти поэта Рид очень высоко оценивал его как прозаика и говорил о том, что «его проза, по классической чистоте и острой аналитической силе, до сих пор не превзойдена в республике литературы», о поэзии великого американца он там же высказал совершенно вздорное суждение: «Не хочу говорить о его поэтическом таланте. Сам я никогда не считал его дар великим, тем более что знаю — стихотворение, ставшее краеугольным камнем его славы, создано не Эдгаром Алланом По, но Элизабет Баррет Браунинг (английская поэтесса «второго ряда», жена поэта Роберта Браунинга. — А. Т.). В «Ухаживании леди Джеральдины» вы найдете оригинал «Ворона»». Тем не менее отношение Э. По к Риду было все же в основном доброжелательным. Хотя поэт и говорил, «что Майн Рид — колоссальный лгун», но добавлял, что лгун он «исключительно живописно-изобретательный». «Он выдумывает совершенно невообразимые вещи, но делает это так искусно и художественно убедительно, — свидетельствовал По, — что я всегда внимательно его слушаю».

Бытует версия и том, что их якобы сблизило увлечение охотой. Действительно, известно, что По любил охотиться. И такой умелый и опытный охотник, как Майн Рид, мог составить ему неплохую компанию. Но, живя тогда в крайней нужде, По едва ли мог позволить себе это увлечение, да и Рид нигде не упоминает о совместной охоте с поэтом. Если бы нечто подобное имело место, Рид не преминул бы сообщить об этом.

Эдгара По и молодого Майн Рида сблизил общий социально-литературный контекст. Они ходили по редакциям одних и тех же журналов, общались с одними и теми же людьми, бывали на одних и тех же обедах и ужинах. Наконец, у них были общие знакомые. С некоторыми, кто был близок к Э. По, познакомился и подружился и начинающий литератор М. Рид. Среди тех, с кем в трудный для него период наиболее тесно общался поэт и кто его поддерживал, биографами чаще всего упоминаются имена Томаса Инглиша, Джорджа Липпарда и Генри Хирста. С ними был дружен и Рид. Они познакомили его с великим американцем, ввели его в дом поэта.

В истории американской литературы Т. Инглиш, Дж. Липпард и Г. Хирст довольно хорошо известны. Конечно, их известность несопоставима с известностью крупнейших писателей США XIX века. Но они и не относились к числу выдающихся явлений национальной словесности, хотя в преддверии Гражданской войны многие их произведения пользовались популярностью. Можно утверждать: не только каждый из них сыграл свою роль в судьбе Рида-литератора, но и общение с Ридом оказало свое влияние на их творческий облик. Тогда, в середине 1840-х годов, все они были молоды, амбициозны и, подобно Риду, делали первые шаги в литературе, но, в отличие от Рида — приезжего, являлись коренными филадельфийцами.

Томас Инглиш[15] в истории литературы США известен не столько своими литературными достижениями, сколько своей ссорой с Эдгаром По. Она случилась в 1845 году и вылилась затем во взаимные обвинения и ряд взаимных литературных пародий. (Инглиш в 1846 году опубликовал роман «1844», в котором одного из героев зовут Мармадьюк Хаммерхэд (то есть Тупоголовый), он является автором знаменитого стихотворения «Черная ворона», в котором рефреном звучит знаменитое «nevermore» По. В ответ По опубликовал новеллу «Бочонок Амонтильядо», пародирующую роман, а позднее и другую пародию — рассказ «Прыг-Скок».) Но тогда (с 1842 по 1844 год) Инглиш был, пожалуй, самым близким к По человеком, посредничал в переговорах поэта с издателями, выполнял просьбы и поручения, сопровождал его на прогулках, часто бывал у него дома и т. п. В 1843–1844 годах рядом с Инглишем и По часто можно было видеть и Рида.

Столь же неразлучен с По был и Г. Хирст[16] — начинающий поэт и юрист. Великий американец весьма высоко оценивал версификаторские способности своего друга. В середине 1840-х Хирст много печатался как поэт в «Грэме мэгэзин», «Гоудис ледис бук» и других периодических изданиях Филадельфии, занимался редакторской работой. Он помогал По и советами юридического свойства, поддерживал его идею основать собственный журнал.

Третьим в этой группе был Джордж Липпард[17]. С ним у Рида сложились наиболее тесные отношения: можно говорить не только о приятельстве, но и о возникшей между ними дружбе. Липпард был на четыре года моложе Рида, ему импонировал богатый опыт старшего товарища, он с восторгом внимал его рассказам о приключениях в прериях, об охоте на бизонов, о жестоких индейцах и мужественных охотниках-трапперах, о живописных нравах и обычаях обитателей Новой Мексики. Конечно, в своих историях Рид по привычке давал волю воображению, но, поскольку сочинял он довольно складно, многому его приятель, безусловно, верил. Рассказанное Ридом легло в основу тогда же написанной Липпардом истории «Красавица прерий» (The Belle of Prairie Eden), которая была опубликована в «Гоудис ледис бук» в 1844 году, и стимулировало интерес молодого писателя к Мексике. Позднее результатом стала книга под названием «Легенды Мексики», изданная в 1847 году.

Липпард был моложе Рида годами, но куда опытнее его как литератор и журналист. Ему не сравнялось еще и двадцати, когда он стал сотрудником филадельфийской «Сэтеди ивнинг пост». Он начинал как полицейский репортер, рассказывал о преступлениях, совершенных в городе, писал о нравах обывателей, особенно интересуясь жизнью городского «дна», ночевал с бездомными в ночлежках и заброшенных домах. В газете он опубликовал и свои первые рассказы. В начале его излюбленным жанром был сенсационный рассказ, позднее он начал писать большие романы (они выходили объемными изданиями в трех и даже в четырех томах). Сюжеты свои он извлекал из национального и городского прошлого, «оснащая» их атрибутами «готического» повествования. Автор называл их «легендами», и они пользовались большой популярностью у местной читательской аудитории. «Популярность произведений Липпарда в конце сороковых — начале пятидесятых была столь высока, — отмечал Э. Оберхольтцер в своей «Литературной истории Филадельфии», — что — его читали даже те — ремесленники, рабочие, продавщицы в лавках, фермеры и их жены, — кто не только никогда не брал книг в руки, но нередко и не видел их прежде воочию».

В сближении двух молодых людей сыграли свою роль несколько факторов. Прежде всего, Рид нашел в Липпарде благодарного и восторженного слушателя, что ему, безусловно, льстило. У Липпарда были обширные связи и знакомства, и он щедро делился ими с Ридом. Риду, в свою очередь, нравилось то, что и как писал его младший друг, и он, будучи человеком открытым и восторженным по складу характера, не скрывал своего восхищения. Но, вероятно, еще больше их сближал общий радикализм во взглядах. И тот и другой исповедовали демократические убеждения, им претил капитализм и капиталистическое отношение к человеку, они с негодованием говорили о положении иммигрантов и возмущались антииммигрантскими погромами в Филадельфии, были противниками рабства. Можно утверждать, что общение с Липпардом способствовало развитию демократических убеждений Рида: эти убеждения писатель пронес через всю жизнь, они воплотились в его романах и существенно повлияли на личную судьбу писателя.

Сближало их и отношение к Великобритании: и тот и другой были яростными противниками британской великодержавности и высокомерия. Как раз в те годы родину Рида — Ирландию поразил жестокий голод, который ежегодно уносил до 300 тысяч человеческих жизней. Рид многое мог рассказать Липпарду: о нищете и бесправии своих соотечественников, о жестокости и лицемерии британской администрации, об отсутствии школ, больниц и — шире — жизненных перспектив для коренного населения острова. Его рассказы неизбежно должны были тронуть сердце яростного демократа. Риду импонировал и патриотизм Липпарда. С негодованием обличая пороки Америки, его товарищ, тем не менее, считал свою страну лучшей в мире и в этом убеждении находил горячего сторонника в лице Рида.

Уже тогда Липпард размышлял о социальном реформаторстве и вынашивал идею создания некоего союза, который объединил бы всех, кто хочет деятельно бороться с нищетой и преступностью. В 1850 году он основал «Братство Союза» — тайную благотворительную организацию, каждый член которой действовал под конспиративным псевдонимом. «Братство» действовало в США долгие годы и прекратило свое существование только в 1994 году. Джордж Липпард был утопистом и, определяя цели и задачи учрежденного им союза, говорил: «Он призван разрушить то социальное зло, которое производят нищета, алкоголизм и преступление. Он направлен на устроение правильных взглядов на отношения между трудом и капиталом, таких, при которых ни капиталист не мог дольше быть тираном, ни рабочий его жертвой, но оба превратились бы в партнеров по труду на общей платформе права и справедливости». Липпард смог осуществить свою мечту после публикации в 1845 году авантюрного романа «Город квакеров». Тогда этого термина еще не существовало, но мы смело можем назвать книгу главным бестселлером Америки того времени: только в 1845 году она разошлась тиражом почти в 60 тысяч экземпляров, а затем в течение почти десяти лет продавалась в количестве примерно 10 тысяч экземпляров ежегодно. За пять лет роман Липпарда выдержал 27 изданий. Успех превратил автора в одного из наиболее высокооплачиваемых писателей предвоенной Америки: ежегодно роман приносил автору от трех до четырех тысяч долларов — огромные по тем временам деньги.

Эти обстоятельства не могли не повлиять на Рида. Успех Дж. Липпарда и материальные блага, вдруг ставшие доступными человеку, который недавно, в прямом смысле, не имел крыши над головой, безусловно, способствовали тому, чтобы Майн Рид укрепился в решении связать свою жизнь с литературой.

Среди тех, с кем контактировал Рид, были, конечно, и люди очень далекие от литературы и искусства — те, кто составлял его «социальное окружение»: квартирные хозяева, где он снимал жилье, владельцы пансионов, в которых он жил (он менял адреса неоднократно), а также булочники, мясники, молочники, портные, парикмахеры и т. п. — то есть те, кто обеспечивал и насыщал его быт. История не сохранила — да и едва ли могла сохранить! — имена этих людей — никто из них, к сожалению, не оставил никаких воспоминаний, которые могли бы помочь восстановить обстоятельства повседневной жизни начинающего литератора в Филадельфии.

Неизвестно также, сколько зарабатывал Рид своим литературным трудом. Однако едва ли речь может идти о каких-то значительных суммах. Хотя в то время филадельфийские журналы платили своим авторам неплохо — столько не платили ни нью-йоркские, ни бостонские журналы. Самыми высокими гонорарами отличались «Гоудис ледис бук» и «Грэме мэгэзин», с которыми сотрудничал молодой писатель. Но ставка оплаты зависела прежде всего от известности автора. Крупному поэту, такому, например, как Лонгфелло, могли заплатить 50 долларов за стихотворение, и даже больше. Необремененному семьей человеку на эти деньги в тогдашней Америке вполне можно было существовать несколько месяцев. Но Рид был начинающим, никому не известным автором. Его тексты публиковались в основном анонимно, редко — под псевдонимом, его гонорары не могли быть высоки. Можно поэтому утверждать, что тех денег, которые он зарабатывал пером, на жизнь ему конечно же не хватало. Отсутствуют сведения, имел ли он дополнительные заработки (может быть, вернулся к преподаванию). Но известно, что ему время от времени помогали родители. Из этих поступлений и складывался его небогатый бюджет.

Как и его молодые приятели, Рид в Филадельфии вел вполне богемный образ жизни. Но не в том смысле, как это нередко понимают, имея в виду бесконечные пирушки и сомнительные приключения (все это, безусловно, было, но, в отличие от своих товарищей, — например Хирста, — Рид не прослыл истовым поклонником Бахуса). Неприкаянность, отсутствие «дома» и уверенности в завтрашнем дне, долги и вечный недостаток денег — все это объемлет та самая «богемность» — «невыносимая легкость бытия», которую ощущал молодой литератор в Филадельфии.

Недостаток средств для существования, а не «истовая любовь к театру», как полагала Элизабет Рид, подвиг ее будущего супруга пробовать свои силы в области драматургии.

В те годы Филадельфия была подлинной театральной столицей Америки. Так сложилось исторически: Пенсильвания, крупнейшим городом которой является Филадельфия, изначально формировалась как наиболее либеральный штат Америки — с присущей ей веротерпимостью и широким плюрализмом. С самого начала здесь отсутствовали религиозный фанатизм, пуританский аскетизм и нетерпимость, столь характерные для других северо-восточных частей страны. В то же время Пенсильвания, чуть ли не изначально, была самым экономически и интеллектуально развитым штатом. Все это обусловило не только расцвет газетного и журнального дела в Филадельфии и ее «литературный ренессанс» в первой половине XIX века, но и интенсивное развитие театра в городе. На 1830–1850-е годы приходится его апогей.

Когда Майн Рид жил там, в городе функционировало до полутора десятков театров различного уровня и репертуара, в том числе старейший в США «Театр на Уолнат-стрит» (основан в 1809 году и функционирует до сих пор). Столица Пенсильвании привлекала талантливых актеров со всей страны, существовали театральные династии, работали талантливые антрепренеры и организаторы театрального дела, среди них, например, знаменитый Ф. Т. Барнум[18], заложивший в Филадельфии основу своего театрально-циркового бизнеса.

В отличие от рискованного и довольно скудно оплачиваемого литературного труда, написание пьес могло принести их автору серьезные деньги в случае удачи — постановки на сцене и аншлага в зале. Причем в данном случае не надо было неделями ждать выхода журнала и альманаха, а затем тревожиться по поводу чека и суммы, в нем обозначенной. Драматург получал определенный процент от сборов, а зависел он от успеха пьесы у публики.

У театральной Филадельфии были свои кумиры-драматурги. Э. Оберхольтцер в «Литературной истории Филадельфии» выделяет целый ряд успешных местных авторов, поставлявших свои творения в городские театры. В основном они писали мелодрамы, комедии и исторические драмы. Излюбленными источниками сюжетов были античная и национальная история (эпоха Революции и Войны за независимость), латиноамериканская экзотика (преобладала любовная тема), итальянское Средневековье и Возрождение. Весьма интересный и важный факт: сочиняя свои творения, местные драматурги боролись не только за благосклонность публики, но и за специальную премию, учрежденную местным богатеем и театральным меценатом Эдвином Форрестом. Увлеченный театром, он создал специальный премиальный фонд размером в 20 тысяч долларов, из которого ежегодно (на протяжении почти четверти века) выделялась премия в тысячу долларов. Ее присуждал не сам Форрест, а комитет из филадельфийских и нью-йоркских литераторов. Миллионер был одержим идеей развития национальной драматургии и полагал пагубным наблюдаемое им засилье низкопробных комедий и мелодрам. Высшим достижением он считал жанр возвышенной трагедии, и потому премия его присуждалась «лучшей трагедии в пяти актах».

Увлеченный финансовыми и иными перспективами, Майн Рид принялся за сочинение трагедии. Есть сведения, что он начал писать ее в конце 1845 года, писал с перерывами, многое исправлял и переделывал в тексте. Работа была завершена летом 1846 года. Первоначально Рид планировал назвать ее «Роковая любовь, или Супруг», но в окончательной редакции она получила иное название — «Мученик любви».

Судя по всему, Рид подошел к делу весьма серьезно, тщательно изучив местные вкусы и предпочтения, и рассчитывал как на успех у филадельфийской театральной публики, так, вполне вероятно, и на присуждение награды Форреста. Во всяком случае, он постарался угодить и тем и другим. В пользу этого свидетельствует несколько фактов. Во-первых, жанр и композиция пьесы: «Мученик любви» — так называемая высокая «трагедия в пяти актах». Во-вторых, ее тематика: это история о роковой любви, преданности и предательстве. В-третьих, исторический колорит: действие развивается в «Венеции и ее окрестностях в 1400 году». Сюжет сводится к следующему. Командующий венецианской армией генерал князь Казимир женат на юной красавице Маринелле. Он не молод, глубоко любит супругу. Маринелла ему верна и всячески выказывает свою любовь. Генерал доверяет ей. В Маринеллу влюблен негодяй граф Юлиан Караффа. Он предпринимает попытку объясниться в любви красавице, но его ухаживания с негодованием отвергнуты. Тогда он решает погубить генерала, чтобы добиться власти над Маринеллой. У Маринеллы есть брат граф Бэзил, он офицер и ближайший сподвижник Казимира. Близким к Маринелле человеком является ее духовник монах Лоренцо. Однажды он открывает своей воспитаннице тайну: ее брат — приемный сын ее отца, который таким образом пытался сохранить имущество семьи от передачи ее Венецианской республике. Эту тайну, помимо Маринеллы, узнает Караффа — он подслушал разговор между юной дамой и духовником. Лоренцо предостерегает княгиню от поцелуев и объятий с братом, поскольку тот не брат ее по крови. Генерал и Бэзил возвращаются с победой, одержанной над войсками Милана. Лоренцо встречается с генералом и открывает тайну Бэзила и ему, уверяя, однако, в верности жены и целомудренности отношений между Маринеллой и братом. Казимир проводит расследование и убеждается в правоте Лоренцо, но слышит также и разговор, из которого следует, что Бэзил любит Маринеллу, а та любит его. Но, верные чести, они отказываются от своей любви: Маринелла остается преданной женой, а Бэзил решает покинуть Венецию и присоединиться к войскам французского короля, чтобы воевать с Австрией. Тем временем негодяй Караффа выступает в сенате республики и обвиняет Казимира в измене. В качестве доказательства он представляет дожу и его советникам подложные документы. Дож, который ненавидит Казимира и завидует его славе, отдает приказ арестовать его. Караффа спешит к Маринелле и пытается овладеть ею, объяснив, что теперь только он способен спасти ее супруга от смерти. Маринелла сопротивляется и зовет на помощь. На крик прибегают ее муж и брат. Бэзил вызывает негодяя на поединок, но ему запрещает драться Казимир, дерется сам и убивает Караффу. Вскоре в доме появляются солдаты, пришедшие арестовать Казимира по обвинению в измене и убийстве Караффы. У Казимира есть шанс оправдаться, но он отказывается от него, потому что знает, что, пока он жив, его возлюбленная Маринелла не сможет обрести счастья — соединиться с Бэзилом, и… идет на плаху.

В том же году пьесу Майн Рида поставили на главных подмостках Филадельфии — в «Театре на Уолнат-стрит». Однако даже игра лучших актеров не смогла обеспечить успех трагедии. Пьеса не провалилась, но до аншлага было далеко, и после нескольких представлений (вдова Рида сообщает о пяти вечерних спектаклях) ее сняли. Неуспех постановки огорчил автора, он не считал его заслуженным. Тем не менее он счел необходимым переработать сочинение. О том, что правка была, свидетельствуют надпись на титульном листе рукописи, сделанная пером самого автора, и дата «20 ноября 1846 года», когда она была закончена. Очевидно, что Рид собирался «продвигать» пьесу в другие театры: в 1849 году он небольшим тиражом и в «театральном формате» издал ее на свои средства в одной из типографий Филадельфии.

«Дух времен»

С неуспехом пьесы или с чем-то иным был связан отъезд Рида из Филадельфии, можно только гадать, но факт остается фактом: в первых числах сентября 1846 года будущий писатель уже находится в Нью-Йорке и начинает сотрудничать в еженедельнике The Spirit of the Times («Дух времен»). Судя по всему, протекцию ему составил все тот же Джордж Липпард, который весьма активно сотрудничал с этим изданием в первой половине 1840-х годов.

Рид покинул Пенсильванию в последних числах мая, но в Нью-Йорк направился не сразу. Промежуточным — на несколько летних месяцев — пунктом в его переездах стал Ньюпорт, штат Род-Айленд.

В наши дни этот небольшой город известен прежде всего как один из старейших американских городов и летний морской курорт, а также тем, что там находится крупнейший учебный и научно-исследовательский центр военно-морского флота США. В середине 1840-х Ньюпорт был совсем невелик (в нем насчитывалось чуть больше девяти тысяч жителей), не был центром американской военно-морской науки (таковая отсутствовала), но уже начинал входить в моду как место летнего отдыха состоятельных американцев (главным образом южан). Невозможно со стопроцентной точностью установить, что привлекло Рида именно в этот город, но очевидно, что это было как-то связано с его литературными начинаниями. Вполне вероятно, что переезд в Ньюпорт был обусловлен личными контактами: кто-то из знакомых порекомендовал начинающего литератора владельцу (или редактору) местной газеты News. В ней в течение летних месяцев 1846 года он и подвизался в качестве репортера. Выпуски газеты того времени не сохранились. Но даже если бы что-то чудом и уцелело, это не слишком бы прояснило ситуацию — из-за анонимных публикаций. Впрочем, масштабы ньюпортской «Ньюс», похоже, с самого начала не слишком удовлетворяли начинающего журналиста, — уже с июня, едва обосновавшись в городке, Рид начинает сотрудничать (опять же в качестве репортера — внештатного, разумеется) в New York Herald. «Нью-Йорк геральд» — одна из ведущих ежедневных американских газет того времени. Нет никакой загадки в том, как Рид стал ее корреспондентом: «Нью-Йорк геральд», будучи газетой нового типа — своеобразным прообразом «желтой прессы» наших дней, большое место уделяла политике и новостям самого разнообразного толка, собирая их из самых различных источников и с энтузиазмом рекрутируя молодых и амбициозных журналистов. Впрочем, Рид продолжал сотрудничать и в «Гоудис ледис бук». И, что называется, «для души»: он по-прежнему писал стихи, которые эпизодически появлялись на страницах журнала. Среди немногочисленных публикаций лета — осени 1846 года наиболее заметным было стихотворение «Монтеррей», написанное, видимо, под впечатлением от кровопролитной битвы при одноименном городе.

Жизнь в Ньюпорте, похоже, тяготила Рида. Во всяком случае, именно такой вывод можно сделать, основываясь на нелицеприятных описаниях здешних реалий и праздной публики, заполнявшей модный курорт летними месяцами, в его автобиографическом романе «Жена-дитя».

В первых числах сентября 1846 года Рид оставил Ньюпорт и перебрался в Нью-Йорк, где начал сотрудничать в журнале «Дух времен». Это было издание совершенно иного рода, нежели те, в которых ему приходилось работать прежде. Особенно разительным оказалось отличие от «Гоудис ледис бук». Дело даже не в том, что филадельфийское издание являлось солидным ежемесячным многостраничным альманахом с цветными живописными вставками, а нью-йоркское — черно-белым иллюстрированным еженедельником. Принципиально иным был характер, соответственно — отличалось и содержание. Если «Ледис бук» считался, во-первых, женским, а во-вторых, довольно «всеядным» изданием, то «Дух времен» был журналом принципиально «мужским». Основные темы еженедельника — спорт (особенно бейсбол, крикет, скачки, охота и яхты), театральная жизнь Нью-Йорка и юмор; издатели чурались политики и хроники светской жизни. Как можно догадаться, они ориентировались прежде всего на имущих представителей среднего класса Америки. Впрочем, было и то, что сближало эти два издания: «Дух времен» с удовольствием предоставлял свои площади под литературные произведения и также сотрудничал с американскими авторами, избегая перепечаток из британских газет.

Неизменным на протяжении многих лет владельцем и редактором журнала был У. Портер[19] (в своей книге вдова писателя ошибочно указала, что Рид работал в журнале Уилкса, что не соответствует истине: Дж. Уилкс владел журналом начиная с 1856 года), который по праву считается основателем американской спортивной журналистики. Журнал пользовался популярностью и имел большой тираж: в середине 1840-х он составлял более тридцати тысяч экземпляров. Поэтому у владельца журнала была возможность платить приличные гонорары своим сотрудникам, что он и делал, привлекая к работе над изданием лучших специалистов. Но, как мы видим в случае с Ридом, он не отказывался дать шанс и молодым, начинающим.

Конечно, «маскулинный» по своей атмосфере «Дух времен» подходил Риду куда больше, нежели феминизированный «Гоудис ледис бук». Здесь он мог найти более широкое применение своему молодому перу и писать о том, о чем не мог писать в Филадельфии. Хотя Рид не был спортсменом в том смысле, который вкладывали в это понятие в XIX веке, он интересовался скачками, крикетом, а как источник охотничьих историй был почти неисчерпаем. Сотрудничая в «Духе времен», он оставил поэзию (еженедельник ее почти не печатал), но писал об охоте, о театральных премьерах, о событиях в мире спорта. В журнале он ни разу не выступил под своим именем, печатаясь анонимно или публикуя свои материалы под псевдонимом Ecolier — то есть «Начинающий». Он и был начинающим, поскольку предыдущий журналистский его опыт, согласитесь, был совсем невелик.

Трудно сказать, как сложилась бы карьера Майн Рида в «Духе времен», в каком направлении развивались бы его способности, стань он, например, профессиональным журналистом, но судьба человека (и писателя), как известно, зависит часто не только от внутренних склонностей и предпочтений, но и от воздействия внешних факторов и обстоятельств.

Обстоятельства вмешались и в судьбу Майн Рида — молодого литератора и журналиста. Течение его жизни круто изменила начавшаяся война между США и Мексикой, в которой он принял самое активное участие.

Лейтенант Рид

Понятно, что в задачу автора беллетризованной биографии писателя не может входить подробный и обстоятельный анализ причин начала войны, ее хода, основных этапов и финала, даже в том случае, если участие в этой войне стало поворотным пунктом в личной истории героя. Между тем противоборство между США и Мексикой в 1846–1848 годах действительно оказалось важнейшим событием в жизни Томаса Майн Рида, во многом предопределив не только его человеческую, но и литературную судьбу.

Хотя, в отличие от иных эпизодов своей жизни, Рид оставил воспоминания о своем участии в войне с Мексикой (он начал их писать незадолго до смерти, но не закончил), с сожалением приходится констатировать, что и в «военной биографии» Рида, так же как и в обстоятельствах его «гражданского» существования, факты тесно переплетены с вымыслом.

Если мы обратимся к существующим биографическим источникам, то столкнемся, например, с утверждением, что Рид отправился на войну и участвовал в ней в составе «1-го полка нью-йоркских добровольцев» (1st Regiment of New York Volunteers). Источником этой информации, безусловно, является сам писатель, поскольку в своих воспоминаниях он указал именно эту часть. Но обращение к архивам Армии США опровергает эти сведения. Во-первых, нетрудно установить, что офицер с фамилией «Рид» в списках полка не значится. Во-вторых, указанный полк формировался в мае — июле 1846 года, а в тот период Рида в Нью-Йорке не было и не могло быть. В-третьих, «1-й полк нью-йоркских добровольцев» не участвовал в осаде города Веракрус и в боях за Мехико (при взятии столицы Рид, как известно, был тяжело ранен), а воевал в Калифорнии. В-четвертых, его командиром был не полковник Уорд Б. Бернетт, как указывает Рид, а полковник Джонатан Стивенсон. Тем не менее, поскольку имя командира части известно, мы можем совершенно достоверно установить, в каком именно полку служил Рид. Его часть называлась «2-й полк нью-йоркских добровольцев» (2d Regiment of New York Volunteers). Имя будущего писателя числится, соответственно, и в списках личного состава полка. Таким образом, вносятся важные коррективы в биографию Рида. Опровергаются, по меньшей мере, два расхожих утверждения. Первое, что Рид «предложил свои услуги при первом же призыве добровольцев» — на самом деле, это был второй призыв (он осуществлялся в ноябре — декабре 1846 года), а в первый (объявленный в мае) был сформирован именно 1-й Нью-Йоркский полк. Следовательно, ложно и второе утверждение — о том, что «это был первый отряд, сформированный в Нью-Йорке для участия в Мексиканской войне».

Оба утверждения восходят к книге вдовы писателя. Отсюда они перекочевали и в различные биографические источники. Однако едва ли следует обвинять Элизабет Рид в намеренном искажении фактов. Источником информации для нее были воспоминания мужа о Мексиканской войне, которые он взялся писать в начале 1880-х годов — почти через 40 лет после событий. Естественно, что ей и в голову не могли прийти сомнения относительно их авторитетности. Но и Рид вряд ли сознательно стремился ввести кого-либо в заблуждение. Скорее всего, создавая на склоне дней свои военные воспоминания, он доверился памяти, а время исказило детали, проверять которые он не счел нужным.

Нет никаких сомнений в том, что на войну Рид отправился добровольно. Хотя в преддверии и в ходе войны в американском обществе были довольно сильны — особенно в демократических кругах, к которым по духу своему тяготел писатель, — антивоенные настроения, Рид принадлежал к тем, кто войну активно поддерживал. Тот опыт общения с мексиканцами, который он имел, внушил ему два стойких чувства: первое — любовь и восхищение простыми мексиканцами, второе — горячую ненависть и презрение к мексиканским властям. Откройте страницы любого из «мексиканских» романов писателя — «Белый вождь», «Тропа войны», «Банделеро», «Уединенное жилище» или «Американские партизаны», — и вы убедитесь, что эти чувства он сохранил и много лет спустя.

Он считал эту войну справедливой, поскольку был убежден в превосходстве американской модели государства и американского образа жизни и полагал, что американцы действительно способны принести свободу мексиканскому народу. Но важен был не только «идеологический», но и «личный» фактор. Будучи человеком невоенным и к тому же весьма романтически настроенным, он видел в этой войне только парадную сторону: превратившись в солдата, он получал уникальную возможность отличиться, совершить подвиг, прославиться. В возможность — почти неизбежность — собственного подвига он искренне верил. К тому же у него перед глазами был пример судьбы хорошо ему знакомого коммодора Эдвина Мура — Рид был уверен, что так же, как и знаменитый адмирал, он родился «под счастливой звездой» и ему просто нужно оказаться в нужное время в нужном месте. Таким местом и представлялась ему Мексиканская война: он совершит подвиг, прославится и обретет, наконец, подобающее общественное положение. Вот эта, в общем-то наивная вера (конечно, в совокупности с иными, упомянутыми выше мотивами) и привела молодого эмигранта, шотландца североирландского происхождения Томаса Майн Рида в ряды Армии США в ноябре 1846 года.

Рид стал добровольцем и был зачислен в состав 2-го полка нью-йоркских добровольцев в звании второго лейтенанта. В своих романах («Военная жизнь», «Вольные стрелки», «Американские партизаны» и др.) писатель неоднократно описывал процедуру избрания своих героев на офицерские должности. Особенно живописно он изобразил ее в одном из первых своих произведений — романе «Вольные стрелки». Напомним вкратце, как разворачивались события.

Герой романа, капитан Галлер, узнав о начале войны с Мексикой, подает рапорт в военное министерство с просьбой зачислить его в действующую армию на офицерскую должность, но ожидание затягивается. Случайно он встречает своего давнего товарища, и тот предлагает ему записаться добровольцем в формирующуюся часть.

«Я и сам уже думал об этом, — сообщает герой, — но боялся очутиться в положении чужака в хорошо спевшейся компании и потому оставил эту мысль. Записавшемуся уйти было нельзя, и если бы меня не выбрали в офицеры, то пришлось бы идти на войну рядовым. Однако, поговорив с Линкольном (товарищем героя. — А. Т.), я увидел вещи в новом свете. По его словам, добровольцы все были друг другу чужие, так что я имел такие же шансы быть избранным в офицеры, как и всякий другой.

— Послушайтесь меня, — говорил Линкольн. — Пойдемте со мной на сборный пункт, там вы сами можете осмотреться. Запишитесь только да выпейте как следует с ребятами — и ставлю связку бобров против шкуры монаха, что вас выберут капитаном всей роты!..

— Хотя бы лейтенантом, — заметил я.

— Ни в коем случае, капитан! Брать так брать, а то не стоит рук марать. Лучше вас там капитана нет. Я могу потолковать о вас с нашими партизанами…

Я принял решение. Через полчаса мы уже стояли в огромном арсенальном зале. Это и был сборный пункт добровольцев; почти все они толпились здесь. Быть может, более разношерстной компании никогда не бывало на свете. Казалось, здесь встретились представители всех национальностей, а что до обилия языков, то в этом смысле наше общество могло бы поспорить со строителями Вавилонской башни. У дверей стоял стол, и на нем лежал большой лист пергамента, сплошь покрытый подписями. Я взял перо и тоже расписался на листе. Тем самым я потерял свободу: то был лист присяги».

На сборном пункте Галлер знакомится с кандидатом на должность старшего офицера роты по имени Клейли. Тот спрашивает Галлера:

— Кем вы собираетесь быть у нас?

— Капитаном, — ответил я.

— Отлично! Я кандидат в старшие лейтенанты, так что мы с вами не соперники. Давайте заключим союз.

— От всего сердца.

— Вы пришли сюда вон с тем бородатым охотником… Он вам друг?

— Друг.

— Ну, так могу сообщить вам, что он здесь всё. Глядите, он уже начал!

В самом деле, Линкольн разговаривал с несколькими молодцами в кожаных штанах. В них нетрудно было узнать охотников. Вдруг все они рассыпались по зале и вступили в разговоры с людьми, которых за минуту до этого не удостаивали вниманием.

— Собирают голоса, — пояснил Клейли.

В это время Линкольн, проходя мимо, шепнул мне на ухо:

— Капитан, намотайте на ус: все эти ребята очень славные малые. Вам надо подружиться с ними, а кстати, и выпить. Это — самое главное.

— …последуем совету Линкольна: «сойдемся и выпьем».

— Ха-ха-ха, — разразился веселым смехом Клейли. — Сюда, ребята! — крикнул он, обращаясь к группе добровольцев, очевидно томившихся жаждой… — Пойдем, опрокинем по рюмочке. Вот, позвольте представить вам капитана Галлера…

В следующий момент я уже пожимал руки довольно потрепанным джентльменам, а еще через минуту все мы чокались и болтали с фамильярностью, словно были друзьями с самого детства.

В следующие три дня запись добровольцев продолжалась, а одновременно развертывалась и предвыборная кампания. На четвертый день вечером были назначены выборы».

Конечно, не «выпивкой единой» Галлер добился должности. Избранию командиром роты предшествовала ссора и дуэль с соперником. Победа Галлера в схватке определила и исход голосования добровольцев в его пользу.

«Через два часа после этого я стал капитаном. Клейли был избран старшим лейтенантом. Спустя неделю вся рота была официально принята в состав армии Соединенных Штатов… Тогда же нам выдали вооружение и обмундирование. 26 января 1847 года корабль понес нас по синим водам к берегам Мексики».

При всей легендарной демократичности американцев того времени и кажущейся правдоподобности приведенного эпизода из романа не стоит думать, что так и было на самом деле. Сержантский состав формируемых добровольческих подразделений действительно был выборным: капралов и сержантов могли выбирать сами добровольцы, но, что касается офицерских должностей, — здесь дело обстояло иначе. Не стоит думать (как это можно заключить из эпизода), что главным критерием являлся боевой опыт кандидата или наличие у него военного образования. История Мексиканской войны (как и войны следующей — Гражданской между Севером и Югом) знает массу примеров, когда офицерами (и даже генералами — командующими соединениями) назначались люди, совершенно не имевшие военной подготовки и опыта, — бизнесмены, чиновники, журналисты или просто родственники «нужных людей». Знаменитый американский писатель Амброз Бирс[20], ветеран Гражданской войны, такой же доброволец, как и Рид (только 1861 года), довольно подробно, хотя и весьма саркастически, описал систему офицерских назначений в добровольческих частях Армии США. Нет оснований не доверять ему. Так вот, он со знанием дела утверждал, что, поскольку добровольческие части формировались по территориальному принципу, вся полнота власти превратить имярек в офицера принадлежала губернатору штата (через его администрацию шло финансирование, снабжение продовольствием, обмундирование и т. д.): по сути, он мог назначать на командные должности тех, кого ему заблагорассудится. Бирс порицал эту систему, поскольку полагал пагубной для боеспособности армии, но она существовала в начале 1860-х и, естественно, цвела пышным цветом в 1846–1848 годах.

Понятно, что лично у Майн Рида не было и не могло быть никаких связей в кругах властей предержащих, не имел он также никакой военной подготовки и тем более военного опыта. Удачу, стечение обстоятельств и тому подобную «мистику» также едва ли стоит принимать в расчет. Тем не менее факт остается фактом: офицерское звание он получил. Как же это случилось? Чтобы ответить на этот вопрос, следует вспомнить, что Майн Рид был сотрудником влиятельного нью-йоркского еженедельника «Дух времен». Хотя официально журнал считался принципиально аполитичным, на деле он, не особенно скрываясь, поддерживал партию вигов. К этой партии принадлежали губернатор штата и мэр Нью-Йорка — то есть те, в чьем прямом ведении находилась формируемая часть. Достаточно было просьбы У. Портера — владельца и редактора журнала к мэру города или к губернатору штата, и назначение нужного человека на нужную должность состоялось. Тем более что Портеру не нужна была «большая» должность — обычный ротный офицер в звании второго лейтенанта (самого младшего офицерского звания в американской армии). Неясно только одно: кто выступил инициатором этого назначения — сам Рид или У. Портер. Учитывая характер Рида, его мироощущение и настрой, ура-патриотическую атмосферу в стране и тому подобное, думается, что инициатива исходила все же от него. Почему его поддержал Портер? Ответ также очевиден. Чтобы удержать высокий тираж, еженедельник должен был отражать события войны, и желательно, чтобы это делалось в нетрадиционной — отличной от других периодических изданий форме.

Как отмечает американский биограф У. Портера Ф. Бринли, журнал делал это весьма активно: чуть ли не в каждом номере печатались карты происходивших сражений и столкновений, публиковались списки убитых и раненых, письма офицеров из действующей армии. Это приносило свои плоды: тот же автор отмечает, что «никогда прежде количество подписчиков журнала не было столь велико, как в 1847 году». Напомним, 1847 год — самый разгар Мексиканской войны.

Конечно, «Дух времен» не соперничал (не мог и не должен был соперничать!) с крупными ежедневными газетами, такими как наиболее крупные в то время «Нью-Йорк сан», «Курир энд Инквариер», «Нью-Йорк геральд», «Джорнэл оф коммерс», «Экспресс» и другими, выходившими каждое утро периодическими изданиями Нью-Йорка, между которыми шла настоящая схватка за свежую информацию (Мозес Бич, издатель «Нью-Йорк сан», наладил даже специальную курьерскую службу, доставлявшую новости с театра военных действий до Ричмонда — ближайшего города, связанного телеграфом со столицей страны Вашингтоном и Нью-Йорком). Еженедельник не мог информировать о «новостях», которые менялись ежедневно, но о войне он писать был обязан. Так и родилась идея — публиковать на его страницах очерки, написанные непосредственным участником войны — офицером действующей армии США. Почему именно офицером, а, например, не рядовым солдатом? Ответ очевиден: у офицера больше свободы, больше досуга, больше возможностей для наблюдений и сочинения. К тому же «Дух времен» был респектабельным еженедельником, ориентированным на верхушку среднего класса; среди его подписчиков значительную часть традиционно составляли действующие и отставные офицеры армии и флота, — следовательно, автором материалов мог быть только «собрат по классу» — офицер. Этим офицером и стал начинающий сотрудник журнала Томас Майн Рид, писавший под псевдонимом «Эколье».

Необходимо также отметить, что Рид был не единственным офицером, «поставлявшим» информацию с поля боя. Как указывает уже упоминавшийся биограф редактора «Духа времен», кроме Рида, свои «письма с передовой» регулярно присылал некий У. С. Генри, капитан 3-го пехотного полка американской армии. Портер тогда же отзывался о нем: «Он сражается так, как любой настоящий мужчина, а пишет так, как будто сражается». Капитан Генри не был сотрудником журнала, но Портер платил ему и, видимо, неплохо. Корреспонденции Генри публиковались в журнале с мая 1846 года — то есть с начала активной фазы боевых действий Мексиканской войны. Подразделение капитана входило в состав так называемой Континентальной армии, наступавшей на Мексику с севера — через Техас. «Бравый капитан» участвовал в сражениях при Пало-Альто, Матаморосе и Монтеррее и о каждом рассказал читателям журнала. Добровольческая часть Майн Рида входила в другую группировку войск — она должна была высадиться с моря, захватить Веракрус и двигаться на Мехико с юга. Вскоре после решения об открытии «второго фронта» стало ясно, что именно там могут произойти самые драматичные эпизоды войны. «Командировка» Рида была вполне логична и оправданна.

Жизнь воина на передовой полна неожиданностей, поэтому Рида никто не ставил в жесткие рамки относительно сроков и формата корреспонденций, которые он должен был отправлять в редакцию. Первый материал, подписанный «Эколье», появился в «Духе времен» в номере от 1 мая 1847 года. Он был датирован 20 марта и помечен «Линия американских войск под Веракрусом».

Между превращением начинающего журналиста в лейтенанта-добровольца Армии США и появлением первого «военного» материала в еженедельнике прошло без малого полгода. Примерно такой же период времени отделяет Рида от непосредственного участия в боевых действиях.

Преображение человека сугубо гражданского в военного происходило постепенно. На офицерскую должность Рид был назначен в конце ноября 1846 года, но, по сути, продолжал оставаться гражданским: он не находился на казарменном положении, не имел мундира, еще не сформирована была и рота, в которой он числился младшим офицером, не проводилось обучение личного состава и т. д. Окончательно его 2-й полк нью-йоркских добровольцев был укомплектован только в начале января 1847 года. Тогда же доброволец Рид облачился в синюю форму американской армии, обзавелся лейтенантскими эполетами и получил оружие. 27 января в порту Нью-Йорка полк погрузили на транспорт, корабль вышел в открытое море, повернул на юг и направился в сторону Мексики.

Пиратский остров

Путь корабля, на котором находился Рид, и множества других судов, плывших от американского побережья в сторону Мексики, лежал к мексиканскому острову Лобос, расположенному в сотне морских миль к северу от морской крепости и порта Веракрус. Приблизившись к острову, войска на лодках и ялах высаживались на остров, назначенный быть сборным пунктом и тренировочным лагерем американской армии, планировавшей нанести удар со стороны Мексиканского залива, захватить город Веракрус и наступать на Мехико с юга.

Позднее мы вернемся к тому, что представляла собой «тренировочная база» и что происходило на острове. Теперь же необходимо дать некоторые пояснения. Прежде всего в связи с тем, зачем понадобилось открытие «второго фронта».

Активная фаза американо-мексиканской войны началась весной 1846 года наступлением американских войск на юг через Техас вдоль побережья Мексиканского залива и на юго-запад на Санта-Фе и Новую Мексику, а затем на запад в Калифорнию. Таким образом, сформировались две армейские группы: «восточная» (с открытием «второго фронта» ее предпочитали называть «северная»; ею командовал генерал Закария Тейлор) и «западная» (под командой полковника, а вскоре генерала С. Кирни[21]). Первая была нацелена на столицу Мексики и наносила основной удар, вторая — вспомогательный, ее задачей был захват северо-западных провинций Мексики и тихоокеанского побережья. Если наступление «западной армии», несмотря нате огромные расстояния, которые ей необходимо было преодолевать, развивалось весьма успешно, то «восточная» продвигалась медленнее. Давали себя знать отсутствие дорог, растянутость коммуникаций, нехватка продовольствия и питьевой воды, болезни (прежде всего дизентерия и желтая лихорадка). Докучали и мексиканские партизаны — гверильясы, нападавшие на обозы и небольшие подразделения американцев. Тем не менее к ноябрю войска Тейлора уже контролировали северо-восток Мексики. Хотя в феврале 1847 года «северной армии» удалось предотвратить контрнаступление мексиканцев и разгромить их на перевале Буэна-Виста, стало понятно, что война затягивается и о быстрой победе приходится забыть. Вот тогда и было принято решение сформировать экспедиционный корпус под командованием генерала У. Скотта[22], высадиться с моря, захватить город Веракрус и ударить по Мехико с юга. В состав этого корпуса и входил 2-й полк нью-йоркских добровольцев.

Справедливости ради, необходимо отметить, что открытие «второго фронта» было продиктовано не только военными, но и политическими соображениями. В то время большинство в конгрессе США составляли представители партии вигов. Президент Дж. Полк принадлежал к демократической партии. Ставленником демократов был и генерал 3. Тейлор. Понятно было, что победа США над Мексикой — лишь вопрос времени, а в 1848 году предстояли президентские выборы, в которых виги были намерены победить. Взятие Мехико Тейлором дало бы демократам слишком большие преимущества. У. Скотт был вигом. И именно виги в конгрессе «протолкнули» билль об открытии «второго фронта» и назначении командующим южной группой войск У. Скотта, который был непопулярен в армии.

Атаковать Веракрус — мощную морскую крепость с ходу и без подготовки было безумием. Да и перебросить морем полтора десятка тысяч солдат, припасы, артиллерию и тому подобное представлялось непростой задачей, требовавшей больших усилий и времени. Промежуточной базой для корпуса Скотта стал Новый Орлеан, но он находился слишком далеко от места боевых действий. 14 ноября 1846 года американской эскадре, высадившей десант, удалось захватить город и порт Тампико на берегу Мексиканского залива в 300 километрах к северу от Веракруса. Город был небольшим, порт — второстепенным, но, захватив его, флот получил промежуточную базу и полный контроль над важным участком акватории залива и мексиканского побережья. На полпути между Тампико и Веракрусом расположен остров Лобос. Он был избран в качестве места для концентрации войск и тренировочного лагеря.

Как пишет в своих воспоминаниях Майн Рид, он пробыл на острове недолго — около трех недель. Это дает основание сделать вывод, что путешествие по зимней Атлантике было для добровольцев долгим и изматывающим. Вероятно, на какое-то время транспорты останавливались в Новом Орлеане, но остановка эта была краткой, и ни солдаты, ни офицеры частей на берег не сходили. Учитывая, что высадка десанта и атака на Веракрусе начались 9 марта 1847 года, можно установить и примерную дату появления Рида на Лобосе — его часть оказалась на острове в середине февраля.

Что представлял собой остров, чем занимались наводнившие его американцы — обо всем этом никто не скажет лучше, чем непосредственный участник событий, второй лейтенант Томас Майн Рид. Предоставим ему слово:

«Остров Лобос расположен вдалеке от берега, где находится Веракрус — напротив города Такспен, примерно в двух милях от него. Он имеет округлую форму и, если мне не изменяет память, примерно полмили в диаметре. Он окружен коралловым рифом, и это объясняет его пригодность для якорной стоянки: с севера в рифах есть проход, который дает возможность кораблям приблизиться к его берегу, не опасаясь прибоя. Его гавань нередко используется кораблями, стремящимися укрыться от жестокого карибского северного ветра; судно, преследуемое этим ветром, может здесь спрятаться — это особенно удобно в том случае, если судовые бумаги не в порядке — Веракрус далеко и их не надо предъявлять портовым властям.

В недавние времена указанными преимуществами особенно активно пользовались контрабандисты, во времена более отдаленные — флибустьеры; изредка на его пляжи вытаскивают свои лодки и местные рыбаки. Но, высадившись на берег, мы могли убедиться: ни пираты, ни контрабандисты, ни рыбаки давно не тревожили исконных обитателей этих мест — птиц. Обитавшие здесь разновидности морских птиц оказались совершенно непугаными: они с криками летали так низко над головами солдат, что многие сбивали их наземь, пользуясь своими мушкетами как дубинами. Очень скоро осторожность к ним вернулась.

Очутившись на острове, мы обнаружили, что он весь густо порос сассапарелем — колючим кустарником; лесом эту растительность назвать было нельзя, поскольку даже самые высокие деревья едва достигали пяти-шести метров в высоту. Но растительность была разнообразной, преобладали тропические ее виды; всеобщее внимание привлекло так называемое «индийское каучуковое дерево». Не могу сказать, было ли это на самом деле настоящее Siphonica elastica, но похоже на то или какая-то родственная ей разновидность.

Особенностью острова, что, вероятно, и делало его весьма привлекательным для пиратов и контрабандистов, было наличие на нем пресной воды. Почти в самом центре его, на высоте не выше шести футов над уровнем океана, находится нечто вроде колодца. Вырытый в песке, он имеет не более шести футов в глубину. Вода в нем, по не вполне понятным законам гидравлики, опускается и поднимается вместе с приливом. На вкус она слегка солоновата, но все мы ею наслаждались — видно, потому, что долгое время вынужденно обходились водой из бочек на транспортах. Подле этого колодца пираты оставили нам своеобразный привет: там мы отыскали изъеденные ржавчиной старый мушкет и шомпол, а рядом лежал непогребенный человеческий скелет — возможно, то была одна из жертв морских разбойников.

На Лобос высадились 1-й Нью-Йоркский полк (Майн Рид ошибается: это был 2-й Нью-Йоркский полк. — А. Т.), добровольцы из Южной Каролины, 1-й и 2-й Пенсильванские полки и т. д. и т. д. Одной из целей этой высадки было дать этим подразделениям возможность для тренировки, насколько позволит время, перед тем как десантироваться на мексиканское побережье. Но, едва оказавшись на берегу, мы поняли, что места для такой тренировки здесь нет — пространства не хватит даже для того, чтобы одну часть выстроить в линию, если только она не растянется цепочкой вдоль берега.

По обнаружении этого тотчас были приняты меры — необычную картину можно было наблюдать, видя, как сотни людей в мундирах, орудуя топорами и мотыгами, рубили и резали, даже офицеры, размахивая саблями, расчищали заросли сассапареля острова Лобос; то была сцена, исполненная энергии, не без отдельных вспышек возбуждения, когда то тут, то там змея, скорпион или ящерица, вдруг лишившись своего укрытия и пытаясь скрыться, влекли к себе множество безжалостных врагов. Через некоторое время таким образом удалось расчистить достаточно места для устройства лагеря и плаца. Вскоре поднялись ряды солдатских палаток и офицерских шатров; каждый ряд формировал батальон, из них складывались полки; каждый полк был отделен от другого.

Должно быть, пираты былых времен нередко пьянствовали на Лобосе, отмечая удачный набег, но и они едва ли веселились с таким же размахом, как мы. Наши квартирмейстеры вкупе со шкиперами доставивших нас судов, не забывая о своей выгоде, щедро делились с нами запасами своих магазинов; множество бутылок шампанского было откупорено на Лобосе; думаю, и сейчас на этом богом забытом острове можно разглядеть полузасыпанные песком батареи из пустых бутылок.

Тот, кому интересна наша жизнь на острове Лобос, — замечает автор воспоминаний, — найдет более детальное ее описание в моей книге «Вольные стрелки»; я назвал ее романом, но она основана на реальных событиях». Последуем совету писателя и заглянем в его книгу.

Из романа следует, что Рид оказался в передовой партии высадившихся на остров. Солдаты и офицеры его полка расчищали место для будущего лагеря, готовили пространство для других подразделений, которые прибыли несколько дней спустя.


«Через несколько дней, — пишет Рид, — на необитаемый до того островок высадились шесть полков, и военный шум заглушил на нем все звуки. Все эти полки состояли из совершенно необученных новобранцев, и мне, наравне с прочими офицерами, пришлось, прежде всего, «обтесать» своих людей. Бесконечная муштра шла с утра до ночи, и тотчас же после ранней вечерней поверки я с радостью забирался в палатку и ложился спать, насколько можно спать среди бесчисленных скорпионов, ящериц и крабов».


Нашлось место в романе и упомянутой в воспоминаниях пирушке — она состоялась 22 февраля 1847 года; офицеры праздновали день рождения Джорджа Вашингтона: «Офицеры пели песни, рассказывали забавные истории, провозглашали тосты. Так под звуки песен и звон стаканов, под веселые разговоры и заздравные восклицания, в бесшабашном разливе вина и шуток промелькнула ночь». Все сознавали, что впереди были война и смерть, и это, должно быть, придавало веселью особую бесшабашность. Рид пишет: «Многие из юных сердец, бившихся надеждой и пылавших честолюбием, праздновали в ту ночь последнее 22 февраля в своей жизни. Половина присутствовавших не дожила до следующего года».

Тем не менее среди эмоций, обуревавших молодого офицера, доминировал все-таки восторг. Его состояние красноречиво иллюстрирует пассаж, в котором Рид описывает свои впечатления той ночи: «Живописная и величественная картина открылась передо мной, и я невольно задержался, любуясь. Яркая тропическая луна стояла в безоблачном темно-синем небе. Под ее светом звезды бледнели и были еле видны. Отчетливо выделялись лишь пояс Ориона, Венера да лучистый Южный Крест. От моих ног и до самого горизонта по морю тянулась к луне широкая, прямая серебряная дорога; ее прерывала линия кораллового рифа, над которым кипел и искрился фосфористым блеском прибой. Риф простирался во все стороны, как бы опоясывая островок огненным кругом. Только над ним и двигались волны, словно гонимые невидимой и подводной силой: дальше море было тихо и подернуто лишь легкой рябью. С южной стороны в глубокой гавани стояла на якорях сотня кораблей на кабельтов друг от друга; кузова, мачты и снасти разрастались под трепетным и обманчивым светом луны до гигантских размеров. Все корабли были неподвижны, словно море превратилось в твердый лед. Флаги безжизненно обвисли вниз, прилипая к мачтам или обвиваясь вокруг фалов. А выше, на пологом склоне, раскинулись длинные ряды белых палаток, сиявших под серебряным светом луны, как снежные пирамиды. Из одной палатки просвечивал сквозь полотно желтый свет; должно быть, какой-то солдат сидел там, устало чистя ружье или до блеска натирая медную пряжку пояса. Изредка между палатками мелькали неясные человеческие силуэты: то возвращались от полковых товарищей запоздалые солдаты и офицеры. Другие силуэты прямо и неподвижно стояли вокруг всего лагеря, на ровном расстоянии друг от друга, и луна поблескивала на их сторожевых штыках. Отдаленный плеск весла, долетавший с какой-ни-будь шлюпки, тихий рокот прибоя, время от времени — оклик часового «Кто идет?» и затем тихий разговор, стрекот цикад в темной чаще, вскрик морской птицы, спугнутой подводным врагом со своей влажной постели, — вот и все звуки, нарушавшие глубокое молчание ночи».

Видно, что эта картина произвела глубокое впечатление на молодого офицера, детали ее были живы в его памяти еще много лет спустя. В военных записках Рида есть упоминания и о других событиях. Он пишет об угрозе эпидемии оспы на острове, о докучавших его обитателям насекомых и скорпионах, о шторме, который они здесь пережили, об отношениях между моряками и пехотинцами. Но эти подробности он, к сожалению, только упоминает, надеясь вернуться к ним позднее. Намерение свое он не осуществил — смерть помешала дописать мемуары о войне.

Осада Веракруса и «Записки стрелка в цепи»

Американские войска покинули остров в первых числах марта 1847 года. Несколько дней шла погрузка на корабли, стоявшие на якорях у острова. Когда она закончилась, транспорты двинулись в сторону Санта-Круса. Довольно скоро вся эскадра переместилась на сотню миль южнее — к островку под названием Пунта де Антон Лизардо. Подле него была надежная якорная стоянка, он располагался в прямой видимости, но вне досягаемости батарей Санта-Круса и пушек крепости Сан-Хуан д’Уллоа, что находилась напротив города и охраняла вход в порт.

Рид никогда не чурался, очевидно, чрезмерной по литературным вкусам наших дней, живописности и в своих воспоминаниях писал: «Часовой, стоявший на посту за массивным крепостным парапетом Сан-Хуан д’Уллоа, должен был видеть огромное число самых разнообразных судов у берегов, обычно весьма редко навещаемых моряками — не менее необычным были и их грузы и люди, которые находились на их борту; в дополнение к десятку кораблей под флагами разных стран, — некоторые из них стояли на якорях у самой крепости или чуть дальше — под защитой острова Жертвоприношений — в море находилось множество иных судов, они не стояли на якоре или в гавани, а постоянно перемещались, оставаясь вне пределов досягаемости орудийного выстрела: корабли эти были самых разных размеров и типов — шхуны, бриги, барки, фрегаты — от двухсотгонного шлюпа до корабля водоизмещением в несколько тысяч тонн. Хотя каждый из них сидел в воде по ватерлинию и был тяжело нагружен вооруженными людьми в мундирах и военным снаряжением, это были не военные корабли; но самые большие из них вмещали по целому полку, те, что поменьше — половину, а другая половина помещалась на другом — рядом идущем судне, иные вмещали только две-три роты — но все они были нагружены под завязку. На некоторых разместились кавалеристы со своими лошадьми, на других — артиллеристы со своими пушками и зарядами; но большинство судов были загружены самыми разнообразными предметами военной амуниции: палатками, фургонами и всем тем, что числится по ведомству квартирмейстеров и комиссариатов по снабжению. Едва ли на двадцать транспортов приходилось по одному боевому кораблю; но военные суда были — они возглавляли и конвоировали группы транспортных судов, препровождая их в заранее определенное место».

Рид пишет о сотнях транспортных и военных кораблей, изготовившихся для высадки на мексиканский берег. Вероятно, он преувеличивает общее их количество, но, безусловно, прав, предполагая, что эти воды «никогда не видели такого множества разнообразных судов, как 9 марта 1847 года».

К тому времени, когда Рид взялся писать воспоминания об американо-мексиканской войне, с момента событий минуло почти четыре десятка лет, но даже спустя так много времени он не мог сдержать восхищения: «Взятие Веракруса стало событием, достойным и армии, и флота Соединенных Штатов, потому что оба они принимали в нем участие; это событие замечательно не только проявленной храбростью, но и стратегическим мастерством. В самом деле, это было одно из тех сражений, в которых отвага была укреплена разумом и даже хитростью и последнюю особенно демонстрирует то, как была произведена высадка.

Флот, как уже говорилось, находился у Антон Лизардо и с каждым днем умножался. Когда, наконец, на якорные стоянки встали все ожидавшиеся суда и были сделаны все необходимые приготовления к высадке на землю Монтесумы, мы стали ждать благоприятного ветра. Я не помню, сколько у нас было паровых судов, но думаю — не больше двух или трех. Если бы в нашем распоряжении был хотя бы десяток пароходов, высадку можно было бы произвести и раньше.

Тот день настал, когда подул нужный нам ветер. Легкий южный бриз, дувший с моря прямо в сторону Санта-Круса, поднялся еще до рассвета, и с первыми лучами солнца все пришло в движение. У каждого транспорта и подле некоторых из боевых кораблей можно было видеть одну или сразу несколько больших весельных лодок свинцового цвета… в них по веревочным лестницам спускались вереницы людей и занимали места. Эти люди были солдатами в мундирах в полной боевой готовности — с ранцами за спиной и сумками на боку, с полными патронташами и ружьями в руках. В полном порядке они спускались с кораблей в лодки, и каждое подразделение занимало в ней строго отведенное ей место — словно на параде. Если в лодке оказывалось сразу две роты (многие из них вмещали до двухсот человек. — А. Т.), то одна занимала банки в носовой ее части, а другая располагалась на корме, а четыре офицера каждой (капитан, первый лейтенант, второй лейтенант и субалтерн[23]) занимали соответственно свои места. Но, кроме солдат, в лодках была еще и команда из матросов.

С корабля, на котором находился главнокомандующий, раздался выстрел: это был сигнал сняться с якорей у Пунта де Антон Лизардо, и не успело затихнуть еще его эхо, как одно судно за другим начали распускать свои паруса; а затем друг за другом, направляемые опытными капитанами, они проходили узким проливом через коралловый риф и устремлялись прямо к обреченному городу Веракрус.

Отлично помню, какие чувства я испытывал, направляясь к берегу, как сильно я восторгался стратегией высадки. Не знаю, кто ее разработал, но едва ли этот блестящий план мог зародиться в голове Уинфреда Скотта; последующее мое с ним знакомство убеждает, что как военный он не отличался талантами. Не вдаваясь в подробности, сообщу, что позднее имя этого человека неизменно соседствовало с прозвищами «Суета и напыщенность» и «Торопливая тарелка супа». Но, кто бы ни планировал операцию, он заслуживает самой большой похвалы. Ему удалось провести противника, который решил, что мы высадимся на берегу прямо напротив Пунта де Антон Лизардо. Исходя из этого, он направил все имеющиеся у него силы к этому предполагаемому месту. А когда наши корабли внезапно повернули и устремились прямо к Веракрусу, как ястребы на добычу, противник увидел, что совершил ошибку. Дорога от Веракруса к Антон Лизардо идет вдоль берега и пересекается множеством речек и ручьев, а мосты повсеместно отсутствуют. Чтобы миновать их в безопасности, необходимы многокилометровые обходы — их так много, что даже самые быстроногие лошади доберутся до Веракруса медленнее, чем самые тихоходные из наших кораблей — и мы очутились там раньше. Перед нами не стояла цель войти в порт — так мы попадали под огонь его батарей; еще хуже, если бы мы оказались под огнем пушек крепости Сан-Хуан д’Уллоа. Нашей целью был остров Жертвоприношений примерно в четырех километрах от крепости; у южной оконечности острова можно бросить якорь; там и расположилась наша разномастная флотилия — некоторые встали на якоря, другие легли в дрейф. Здесь шлюпки отдали концы и устремились к берегу, который был всего в полумиле. Здесь довольно мелко, и лодки цепляли килем дно задолго до приближения к берегу. Отчетливо помню, как я и мои товарищи прыгнули за борт и по пояс в воде двинулись к берегу.

Но врагов не было, и некому было с нами сразиться. Единственное сопротивление, которое нам было оказано — один или два выстрела из дальнобойных пушек из южного форта города. Но наши ноги уже прочно стояли на земле Мексики».

* * *

К сожалению, Майн Рид успел написать всего несколько страниц своих военных воспоминаний: история о пребывании на острове Лобос, высадка и начальная фаза захвата Веракруса — это все, о чем он успел поведать. Смерть прервала работу. Но, помимо незавершенных воспоминаний о войне, Рид написал очерки, известные как «Записки стрелка в цепи», которые в 1847–1848 годах публиковались на страницах нью-йоркского еженедельника «Дух времен». Хотя автор принимал прямое участие в событиях, которые отразил в своем произведении, очерки писались «по горячим следам» и автобиографический элемент в них очень силен, в них нельзя видеть бесспорные документальные свидетельства очевидца, стремившегося запечатлеть «все, как было». Нельзя забывать, что они предназначались для публикации на страницах журнала, и их автор, естественно, стремился предстать перед читателем в наиболее выигрышном свете. В отсутствие свидетельств тех, кто находился непосредственно рядом с лейтенантом Ридом, мы лишены возможности оценить степень их правдивости, но нет у нас и иной альтернативы — лишь обратиться к тексту очерков. Поэтому вновь предоставим слово писателю:

«Веракрус был захвачен благодаря артиллерии. В течение нескольких дней наши батареи, расположившись полукругом на песчаных холмах, обстреливали город. Через некоторое время он сдался, а следом был сдан и знаменитый форт Сан-Хуан д’Уллоа.

Во время осады те из нас, кто искал приключений, имели немало шансов получить пулю. Город полукругом окружают песчаные холмы, — они напоминают марокканские дюны, только большего размера. Сам город очень живописен и построен очень компактно; он стоит на низменной песчаной равнине и имеет, соответственно, полукруглую форму — морской песчаный берег образует его границу и является своеобразным диаметром этого полукруга. За песчаными холмами, на многие мили вглубь страны простирается равнина, поросшая джунглями, — край, покрытый лесами тропической Америки. Подобно всем прибрежным районам Мексики, он называется Terre CalUnte или «Горячая земля». Но район этот нельзя назвать необитаемым. Среди зарослей есть вырубленные обрабатываемые участки, на них стоят большие дома. — коттеджи; они производят впечатление временных строений, но исправно служат людям в климатических условиях, где никогда не кончается лето. Нередко в этой части Terre CalUnte встречаются и целые деревни.

Во время осады обитатели этих коттеджей (ранчо) и деревень объединялись в партизанские отряды, которые назывались харокос или гверильяс. Наши солдаты, не слишком их различая, называли ранчерос; эти ранчерос нередко устраивали порядочную стрельбу у нас по тылам и даже совершали убийства тех из солдат, кто имел неосторожность отделиться от своего подразделения.

Против них неоднократно высылались экспедиции, но без особенных успехов. Я принимал участие во многих таких экспедициях и в одном случае, когда командовал полуротой из тридцати солдат, столкнулся с группой гверильяс, которая численностью превосходила нас на добрую сотню; мы атаковали их и после продолжительного боя, длившегося несколько часов, заставили их оставить укрепленную позицию у деревни Меделлин. В этой схватке в меня стреляли раз пятьдесят, а то и сто, из мушкетов и эскопет[24], но, хотя дистанция выстрелов не превышала двухсот ярдов (около 180 метров. — А. Т.), судьба хранила меня от попаданий.

Однажды вечером во главе разведывательного отряда меня направили на поиски лагеря партизан, который, по нашим данным, находился примерно в пяти милях от наших боевых порядков вглубь страны. Была, видно, середина ночи, но безоблачно, и светила яркая луна, которой так славится небо Мексики. Подле выхода на равнины — в прерии Санта-Фе — наш отряд остановился, пораженный внезапным и ужасным зрелищем: это было тело мертвого солдата из той самой части, из которой была набрана разведывательная группа. Тело лежало, опрокинувшись навзничь; волосы, в которых запеклась кровь, торчали в разных направлениях; зубы стиснуты в агонии, глаза открыты и остекленели, словно напряженно вглядывались в луну, светившую с небес. Одна из рук трупа была обрублена у локтя, большая отверзшаяся рана на груди открывала место, откуда было вырезано сердце, чтобы удовлетворить злобу бесчеловечного врага. Все тело сплошь было покрыто ранами от пуль и сабель; к тому же урон ему успели нанести стервятники и шакалы. Несмотря на то, что тело было обезображено, мы признали в нем молодого, смелого солдата — его любили товарищи, но он исчез из лагеря два дня назад. Он неразумно вышел за линию боевого охранения и попал в руки к гверильяс.

Мои люди не могли уйти, не предав тело земле. Лопат у нас не было, поэтому, примкнув штыки, мы выкопали могилу и, как смогли, похоронили его. Один из закадычных друзей погибшего срезал ветку с ближайшего лаврового куста и украсил могилу; вся церемония прошла в глубоком молчании, потому что все знали, что мы находимся в опасной местности, и понимали — достаточно одного выстрела или возгласа, чтобы погубить нас».

Первый из очерков «стрелка в цепи» дает внятное представление о характере боевых действий американской армии по захвату Веракруса и о том, какую военную работу выполнял молодой офицер. Американское командование немедленной атаке на укрепления мексиканцев предпочло планомерную осаду города. В этом был очевидный резон: торопливость могла привести к большому кровопролитию, — ведь город представлял настоящую крепость, вооруженную, хотя и устаревшей, но мощной и многочисленной артиллерией. Блокировав Веракрус с моря, американцы взяли его в плотное кольцо своих войск и с суши. Осаждавшая город армейская группировка насчитывала более 12 тысяч солдат. С левого и с правого флангов город блокировали регулярные части, в центре находилась состоявшая целиком из добровольцев дивизия Р. Паттерсона. 2-й Нью-Йоркский полк, в котором служил лейтенант Рид, входил в состав этой дивизии. В то время как регулярные части вели непосредственные боевые действия, на добровольцев возлагалась вспомогательная функция — обеспечить безопасность армейских тылов: бороться с партизанами, а также заниматься снабжением осаждающих продовольствием и т. п. Данными обстоятельствами и объясняется характер материалов первого из очерков «стрелка в цепи». В них нет и не могло быть описания военных действий, потому что Рид не принимал в них участия. Зато есть масса сведений этнографического характера: о нравах и обычаях местного населения, о природе, климате, ландшафте, о встречах и общении с мексиканцами. По информации, содержавшейся в очерке, можно судить, что во время осады Веракруса Рид вел довольно активный образ жизни, интенсивно перемещаясь по территории Terre CalUnte, снабжая войска продовольствием, которое необходимо было закупать у мексиканских ранчеро. Судя по всему, основной функцией второго лейтенанта Рида было сопровождение американских офицеров-квартирмейстеров, занимавшихся этим важным и, как показывает Рид, порой довольно опасным делом. Рид командовал боевым охранением, приданным фуражирам.

Это, казалось бы, не слишком интересное, с точки зрения человека военного, занятие, тем не менее, дало Майн Риду очень интересный и живописный материал для его первого очерка. Материал получился объемным и занял несколько полос еженедельника. Он состоял из нескольких эпизодов — самостоятельных историй, описывающих приключения молодого американского офицера в окрестностях осажденного города. Каждая из них получила собственное заглавие. С первой историей (фрагмент из которой был процитирован) под названием «Песчаные холмы Веракруса» читатель уже знаком. О содержании других дают представление сами их заглавия: «Ранчо и ранчеро», «Схватка с гверильяс», «Любовное приключение».

Повествование о такой далекой — по-настоящему экзотической для американцев — Мексике имело не только успех у читателей ежедневника, но и серьезные литературные «последствия» для автора: позднее коллизии, развернутые в очерке, органично вольются в сюжет его первой книги «Военная жизнь» (1849), а затем — в еще более развернутом виде — в роман «Вольные стрелки» и будут более детально разработаны и усовершенствованы писателем. Важен был этот опыт не только непосредственно для дальнейшего литературного развития писателя, — существенно то, что Майн Рид активно напитывался новыми впечатлениями. Интенсивное общение с местными жителями, наблюдения за флорой и фауной, знакомство с культурными традициями, бытом, нравами мексиканцев — вкупе с тем опытом, что он приобрел в начале 1840-х в мексиканской провинции Санта-Фе, — постепенно превращало его в подлинного и по-настоящему глубокого знатока мексиканской жизни. Эти знания в скором времени стали не только своеобразной «визитной карточкой» Майн Рида, но способствовали формированию по-своему уникального художественного мира писателя.

Конечно, у мексиканцев не было сил и средств одолеть американский экспедиционный корпус. Осада Веракруса закончилась капитуляцией его гарнизона, и Рид был среди тех, кто торжественным маршем вошел 29 марта 1847 года в город. Интересно отметить, что захват Веракруса прошел почти бескровно. Американцы потеряли всего лишь шесть человек убитыми, да и то большинство из них было потеряно не в бою, а в результате действий тех самых гверильясов, о которых писал в своем очерке Майн Рид.

После захвата Веракруса американская армия двинулась на северо-запад. Мексиканская армия отступала, ожидая подхода главных сил и надеясь, что в горной стране Сьерра-Мадре, куда теперь были перенесены военные действия, им удастся организовать эффективную оборону и нанести поражение противнику. 18 апреля, после подхода главных сил во главе с генералом (и президентом страны) А. де Санта-Анны[25], произошло сражение на перевале Серро-Гордо. Несмотря на почти трехкратный численный перевес, мексиканцам не удалось нанести поражение американцам, и они отступили еще дальше вглубь страны. Лейтенант Майн Рид принимал участие в этом сражении, и, если судить по очеркам за подписью «Эколье», участие его было весьма активным. Во всяком случае, он утверждал, что он — ни много ни мало — имел шанс захватить самого генерала Санта-Анну. Он писал по этому поводу: «Я лишился возможности отличиться только по причине глупости или тупости майора, командовавшего нашим батальоном. В самом начале сражения мне удалось обнаружить, что через расположенное неподалеку ущелье, прорезавшее тело горного хребта, уходит большой отряд неприятеля. У нас было достаточно сил, чтобы захватить противника, но майор не только отказался произвести нападение, но даже не дал мне солдат для этого. Позднее стало известно, что через это ущелье бежал Санта-Анна, главнокомандующий мексиканской армией». Добавим, что бегство Санта-Анны было настолько поспешным, что в палатке он оставил даже свой протез (ногу генерал потерял в бою с техасцами за десять лет до этого), ставший трофеем американских солдат. Скорее всего, Рид несколько преувеличил вероятность пленения диктатора. Неясно также, была ли тактическая необходимость в нападении на отступающих мексиканцев, тем более сам писатель указывал, что у американцев было меньше сил, чем у противника. Как бы там ни было, эпизод, скорее всего, в действительности имел место, и он характеризует нашего героя как человека хотя и склонного к авантюрам, но, безусловно, отважного.

После победы у Серро-Гордо американская армия, перевалив горные хребты, спустилась на равнину и заняла город Пуэбло. Вместе со своим подразделением лейтенант Рид находился в авангарде наступающей армии, который насчитывал три тысячи человек, но почти не встречал сопротивления. Это обстоятельство удивляло молодого офицера, и он писал на страницах «Духа времен»: «Нас было всего лишь три тысячи, но мы заняли город с населением, по крайней мере, в 75 тысяч человек. Его жители были почти парализованы изумлением и ужасом при виде такой малочисленной армии. Балконы, окна, крыши домов были заполнены зрителями. На улицах было достаточно людей, чтобы просто забить нас камнями насмерть — в том случае, если бы они были мужчинами».

Захват Пуэбло был очень важен в тактическом и в стратегическом плане: город расположен всего в ста с небольшим километрах от Мехико, и от него идет прямая дорога к столице. Однако противник не предпринимал попыток вернуть себе город, а американцы нуждались в отдыхе и пополнении припасов. Почти два месяца провел лейтенант Рид в Пуэбло. Зная неугомонный характер будущего писателя, его неистощимую любознательность, можно утверждать, что, в отличие от большинства соотечественников, он не изнывал от скуки и безделья, но посвятил это время знакомству с бытом и нравами местных обитателей, местной природой; в эти два месяца была написана и вторая серия очерков «Стрелка в цепи», несколько недель спустя опубликованная в «Духе времен»;

Приказ готовиться к выступлению был отдан в начале августа; 10 августа армия двинулась по направлению к Мехико. Как и прежде, полк Рида находился в авангарде американских войск. Поэтому естественно, что он принимал непосредственное участие во всех сражениях, в которые была вовлечена наступающая армия. В очередном очерке он так описывал происходившее:

«10 августа, двигаясь с огромным обозом, мы миновали поросшие сосновыми рощами холмы и спустились в долину Мехико. Здесь мы сделали остановку для рекогносцировки; она затянулась на несколько дней. Город расположен посредине болотистой равнины, усеянной множеством озер; равнину рассекают восемь дорог, ведущих к городу. Было известно, что все они укреплены, особенно та, что ведет к воротам Сен-Лазар — это была прямая дорога от Пуэбло. Дорогу прикрывало сильное укрепление на холме Пиньоль; генерал Скотт полагал его неприступным. Чтобы миновать его, необходимо было произвести далекий обходной маневр к северу или к югу. Решено было избрать южный маршрут — по старой дороге, огибающей озеро Чако, через старинный одноименный город, а затем двигаться вдоль подошвы южного горного хребта — этот путь был признан наиболее разумным.

Мы отправились по этой дороге, и после неспешного четырехдневного марша наш авангард вышел на главную — Национальную дорогу, которая, огибая Мехико с юга, ведет в Акапулько. Оказалось, что дорога тоже сильно укреплена, и было принято решение сделать еще один поворот на запад, чтобы миновать укрепления; сборным пунктом резервов была назначена придорожная деревня Аугустино де лас Гуэнас в двадцати километрах от Мехико. 19 августа генерал Уорт двинулся по Национальной дороге к хорошо укрепленному Сан-Антонио, намереваясь связать там части противника, в то время как основные силы его дивизии вместе с дивизией Твиггса и бригадой Шилдса (к которой принадлежал и я) совершили переход по Педрегалу — почти непроходимой местности из нагромождения скал, застывшей лавы и густых джунглей. К вечеру 19 августа мы пересекли Педрегал и в местечке под названием Контрерас вошли в боевое столкновение с сильным отрядом неприятеля под командой генерала Валенсии. Ночь прервала бой, и враг удержал свои позиции.

Всю ночь шел дождь; мы сидели без сна в утопавшей в грязи нищей деревушке Сан-Джеронимо — ужасная ночь в ожидании рассвета! Едва занялась заря, генерал Персифер Смит, командовавший нашими частями в этом сражении, отдал приказ, и бой возобновился. Меньше чем через час «Армия Севера» — такое название носила дивизия Валенсии, поскольку ее солдаты были родом из Сан-Луис Потоси и других северных штатов, — цвет мексиканской армии — была рассеяна и устремилась в бегство к Мехико.

В армии насчитывалось шесть тысяч солдат, кроме того, у нее был резерв также в шесть тысяч под командой самого Сан-та-Анны. Однако резерв в бой не вступил; говорят, тому причиной была вражда между Валенсией и Санта-Анной. В этом сражении мы захватили множество пленных и взяли 27 орудий.

Мы считали, что теперь дорога на столицу была открыта, но это было серьезной ошибкой, и вскоре мы это осознали, поскольку при дальнейшем продвижении наши отряды вступали в непрерывные стычки с противником. Очень скоро мы столкнулись с основными силами неприятеля, которые сконцентрировались за двумя сильными укреплениями (прежде ничего равного им мне не приходилось видеть), возведенными подле маленькой деревушки под названием Чурубуско.

Дорога к деревне пересекала ручей, над которым был переброшен мост, и этот мост оборонял отряд мексиканцев; очень скоро стало ясно, что без удара с фланга оттеснить их не удастся. Мост был хорошо укреплен, наши части пытались атаковать его с фронта, но безуспешно.

Бригаде генерала Шилдса был отдан приказ обойти гасиенду Лос Порталес и атаковать противника с фланга. Наши солдаты сумели достичь гасиенды, но продвинуться дальше не смогли. Мы несли большие потери и тщетно пытались укрыться за стенами строений. Полковник Уорд Б. Беннет предпринял было отчаянную попытку собрать рассеянные подразделения вместе, но тщетно, и вскоре был сам серьезно ранен.

Положение стало критическим. Я командовал подразделением гренадеров из числа нью-йоркских добровольцев и видел, что эскадрон мексиканских улан готовится к атаке. Я знал, если они нападут сейчас, когда наш отряд дезорганизован, мы будем обращены в бегство. С другой стороны, если мы атакуем их, есть шанс, что неприятель дрогнет и побежит. В любом случае, ничего хуже настоящего состояния полного бездействия под убийственным огнем противника быть не могло.

Командир отряда добровольцев из Южной Каролины полковник Батлер был ранен; в его отсутствие подразделением командовал подполковник, он держал флаг штата с изображенной на голубом фоне пальмой. Я крикнул ему:

— Полковник, не пора ли идти в атаку?

Не успел он ответить, я услышал нечто похожее на громкий щелчок, и офицер упал с разбитым пулей коленом. Я тотчас же подхватил флаг, и, когда раненого уносили с поля боя, он прокричал:

— Майор Гладцен, примите флаг! Капитан Блэндинг, помните Моултри, Ландес и старый Чарлстон![26]

Я поспешил к своим солдатам, занимавшим крайний правый фланг, встал перед ними и крикнул:

— Солдаты! Пойдете со мной в атаку?

— Пойдем! — прокричал капрал Хауп, швейцарец.

Был отдан приказ к атаке, и мы двинулись вперед. Я был впереди, но рядом со мной шли храбрый швейцарец и отважный ирландец Джон Мёрфи.

Мексиканцы, увидев, с какой решительностью наступает на них холодная сталь, оставили свои позиции и устремились к замечательной дороге на Мехико, которая открывала им такую отличную возможность для бегства».

С пониманием отнесемся к саркастической интонации последней фразы — она была продиктована не презрением к мексиканцам, а восхищением отвагой и доблестью американских солдат — сослуживцев и подчиненных Рида. Есть основание полагать, что будущий писатель не слишком преувеличил собственную отвагу в бою: упоминание о доблести молодого офицера содержится в донесении, составленном командиром бригады, в состав которой входили нью-йоркские добровольцы, — генералом Шилдсом.

Хотя сражение у Чурубуско было не первым боевым эпизодом в военной биографии Рида, этот бой (кстати, один из наиболее ожесточенных в ходе кампании) оказался первым по-настоящему серьезным и кровопролитным столкновением с мексиканцами, в котором довелось ему участвовать. Первым, но не последним: в скором времени второй лейтенант Рид станет деятельным участником решающего сражения американо-мексиканской войны — битвы за Чапультепек, последний рубеж обороны мексиканцев на подступах к столице. Однако это произойдет позднее — уже в сентябре 1847 года. А пока, после разгрома мексиканцев у Чурубуско, наступило затишье. Генерал У. Скотт объявил перемирие. Он полагал, что после сокрушительного разгрома мексиканцы станут более сговорчивыми и согласятся на те — бесспорно, кабальные — условия, на которых может быть заключен мир между США и Мексикой. Согласно инструкциям из Вашингтона, Мексика должна была отдать США Техас, Новую Мексику, Верхнюю Калифорнию, значительную часть современных северомексиканских территорий (в том числе штаты Нижняя Калифорния, Коауила, Чиуауа, Сонора) — то есть примерно три четверти своей территории. Переговоры проходили в деревушке Такубайя. Закончились они безрезультатно. Даже терпя поражение за поражением, Мексика не могла согласиться на условия, выдвигаемые американцами.

В одном из очерков «Стрелка в цепи» Рид критикует действия Скотта — в частности, за то, что тот пошел на перемирие. Молодой офицер утверждал, что главнокомандующий упустил возможность воспользоваться плодами победы у Чурубуско и с ходу захватить Мехико. На самом деле, Рид, критикуя Скотта, не обладал той перспективой видения, которую имел главнокомандующий. Рид не знал, что силы американцев на исходе, коммуникации растянуты, не хватает амуниции и боеприпасов, в войсках растет число заболевших, а сопротивление в тылу и на фронте неуклонно нарастает. Не знал Рид и того, что, хотя столица вражеского государства находилась в пределах прямой видимости, попытка взять ее с ходу, в силу указанных причин, скорее всего, не увенчалась бы успехом и, очень вероятно, привела бы к большим потерям. А Скопу как политику, намеревавшемуся баллотироваться в президенты, это было совсем невыгодно. К тому же, чтобы войти в Мехико, необходимо было преодолеть линию серьезных укреплений, возведенных противником, и, прежде всего, взять замок Чапультепек, который представлял собой очень важный, хорошо вооруженный и почти неприступный пункт обороны. Зная о его стратегическом значении, мексиканцы собирались обороняться до последнего.

Подвиг

Пользуясь затишьем и сочиняя очередной очерк «Стрелка в цепи», в котором Рид повествовал о событиях при Чурубуско и критиковал своего главнокомандующего, писатель, конечно, не знал, что очень скоро ему предстоит последний бой, который станет финальным аккордом в его боевой биографии и самым серьезным образом отразится в личной истории. До возобновления боевых действий лейтенант Рид успел завершить и отправить в редакцию очередной — предпоследний — очерк. Следующий — последний, — в котором он расскажет о взятии Чапультепека и завершении военных действий, Рид напишет лишь после очень долгого — многомесячного — перерыва. Чем была вызвана столь длительная пауза, рассказ впереди, а пока предоставим слово самому писателю — непосредственному участнику и свидетелю боев на подступах к Мехико. Он довольно подробно рассказал о событиях, и едва ли пересказ сможет заменить живую речь писателя:

«Перемирие оказалось кратким. 6 сентября американский главнокомандующий выслал противнику официальное извещение о его прекращении. Сие сообщение вызвало оскорбительный ответ Санта-Анны, и в тот же самый день большие силы противника были замечены по левую руку от Такубайи, подле комплекса строений под названием Молино дель Рей, который составляли большое каменное здание фабрики и литейная мастерская, принадлежавшие правительству, где производилось большинство мексиканских пушек. В анналах истории зданию фабрики принадлежит недобрая слава: здесь несчастные техасские пленники претерпевали самые жестокие страдания со стороны своих варварских поработителей. Здание расположено всего в четверти мили от укреплений Чапультепека, прямо под наводкой его орудий; от холма, на котором возвышается крепость, его отделяет только густая роща миндалевых деревьев.

7 сентября, после полудня, капитан Мейсон из инженерных войск был послан на разведку позиций противника. Справа от него, на некотором отдалении от Молино дель Рей, возвышалось прочное каменное здание, укрепленное бастионами, слева были укрепления, окружавшие фабрику. Здание справа называлось Каса Мата. Было известно, что оно занято противником, предполагавшим, что мы попытаемся обойти Чапультепек и будем стараться войти в город по дороге из Такубайи через ворота Сан-Косме. Все остальные проходы — Пиедас, Нино Пердидо, Сан-Антонио и Белен — были сильно укреплены и охранялись большими отрядами. У противника к тому времени было не менее тридцати тысяч человек и не возникало проблем с тем, чтобы расположить мощные заставы на любом из направлений нашей возможной атаки.

7-го генералу Уорту был отдан приказ произвести атаку на вражеские позиции у Молино дель Рей. За ночь он должен был подготовиться к нападению и осуществить его восьмого утром.

Ночью 7 сентября первая дивизия, усиленная бригадой из третьей дивизии, выступила вперед в направлении противника. Диспозиция утверждала:

«Установлено, что слабейший пункт позиций противника находится примерно на середине пути между Каса Мата и Молино дель Рей. Этот участок, однако, усилен батареей из нескольких орудий.

Штурмовая группа из 500 человек под командой майора Райта производит нападение на батарею после того, как последняя подвергнется обстрелу орудиями батареи капитана Хагера. Справа от штурмовой группы, на расстоянии достаточном для оказания поддержки, занимает позиции бригада Гарленда.

На левом фланге — справа от противника — размещается бригада Кларка под командованием замещающего его полковника Макинтоша с батареей Дункана; бригада из дивизии Пиллоу располагается между штурмовой колонной и бригадой Кларка».

С рассветом начались боевые действия. Почин им положила 24-я батарея Хагера, обстрелявшая центр вражеских позиций. Все указывало на то, что противник отступил. Его пушки не отвечали. Уорт, убедившись (убеждение это имело фатальные последствия), что укрепления в центре покинуты, приказал штурмовой колонне атаковать.

Колонна быстро устремилась вниз по склону. Вел ее майор Райт. Когда она приблизилась на расстояние вполовину мушкетного выстрела, враг открыл по смельчакам убийственный огонь — едва ли прежде нечто подобное выпадало на долю солдат. Шесть орудий полевой артиллерии косили ряды атакующих; одновременно тяжелые орудия Чапультепека и шесть тысяч винтовок его защитников уничтожали наших сотнями. Уже первый залп усеял землю мертвыми и умирающими. Не меньше половины всей группы пало под этим ужасным градом пуль и шрапнели; остальные, растерявшись на мгновение, бросились врассыпную в надежде использовать какую-нибудь возможность укрыться.

Им на помощь выдвинулись легкий пехотный и 11-й пехотный батальоны; солдаты шли под смертоносным огнем, окутанные дымом, но, в конце концов, мы захватили вражеские укрепления. В то же самое время правый и левые фланги наших войск вступили в бой соответственно с левым и правым флангами противника. Бригада Гарленда, поддержанная орудиями батареи Дункана, оттеснив сильную пехотную часть неприятеля, захватила фабрику, в то время как группа Макинтоша атаковала Каса Мата. Здание это оказалось очень хорошо укрепленным, окружено траншеями и рвами. Бригада быстро приближалась, но, достигнув широкого рва, очутилась на открытом пространстве и стала доступной не только для огня из винтовок, но и для тяжелых орудий из крепости и была вынуждена отойти к батарее. Дункан открыл огонь по зданию. Эффект оказался таковым, что противник скоро отступил, оставив здание.

В это время подошла и бригада из дивизии Пиллоу, а также бригада из дивизии Твиггса, но было поздно. Враг уже отступил. Молино дель Рей и Каса Мата оказались в руках американской армии. Вскоре после этого сама фабрика и все оборудование, включая формы для отливки пушек, были взорваны, а войска получили приказ возвратиться в Такубайю.

Так закончилось одно из наиболее кровавых и бесполезных, с военной точки зрения, сражений американской армии. Порядка шестисот пятидесяти наших отважных солдат полегло в этом бою, в то время как потери противника едва ли составляли половину от этой цифры.

Фатальные события у Молино дель Рей погрузили всю нашу армию в мрачное уныние. Мы ничего не достигли. Победоносные войска отступили на прежние позиции, побежденные осмелели и праздновали это столкновение как свою победу. Мексиканский командующий объявил, что предполагался захват Чапультепека, но он провалился. Мексиканские войска стали чувствовать себя увереннее и удвоили рвение; мы, в свою очередь, объявили произошедшее своей победой. Еще одна такая победа — и американская армия никогда не покинет долину Мехико.

Ночью 11 сентября можно было наблюдать, как два небольших отряда покинули деревню Такубайя и двинулись по двум разным дорогам. Один отряд направился по старой дороге к Молино дель Рей. Пройдя примерно половину пути между деревней и строениями последней, он остановился. Другой, продвинувшись немного к Чапультепеку, тоже остановился. Солдаты остановились не для отдыха: всю ночь они рыли землю, набивали мешки песком, выравнивали площадки для артиллерийских позиций.

Когда занялась заря, позиции были обустроены, пушки стояли на своих местах и, к большому удивлению мексиканцев, открыли огонь по замку Чапультепек. На огонь они вскоре ответили, но без особого успеха; в десять часов утра открыла огонь другая батарея — у Молино дель Рей, произведя несколько точных выстрелов из гаубицы, что вызвало большое раздражение у мексиканцев.

…С хорошим гарнизоном Чапультепек был бы неприступен. Тысяча американцев с успехом могла бы держать его против всей Мексики. Их можно было бы уморить голодом или жаждой, но изгнать из замка их было бы невозможно. На свете немного сыщется крепостей, обладающих такими же природными преимуществами.

Весь день 12 сентября американские батареи продолжали обстреливать стены замка, им отвечали орудия крепости, а части, расположенные у Молино дель Рей, непрерывно стреляли из ружей. К вечеру замок начал приобретать вид осажденной и поврежденной крепости. Повсеместно были видны отметины от снарядов и пробоины в стенах, несколько орудий противника были выведены из строя».

В своем очерке о решающей битве при Чапультепеке Майн Рид большое внимание уделяет действиям американской артиллерии. Это справедливо: американские пушки были куда совершеннее мексиканских, они дальше и точнее били, поэтому роль артиллерии действительно была высока и, может быть, даже была решающей в этом сражении. Но нас интересуют все-таки не достоинства американских орудий и доблесть отдельных артиллеристов, которым Рид уделяет довольно внимания, а действия самого Рида в бою. Поэтому опустим рассказ об артиллерийской подготовке к штурму Чаоультепека и меткости американских артиллеристов, а обратимся к той части, где Рид рассказывает непосредственно о штурме и о своем участии в нем. Вот что он пишет об этом в очерке, опубликованном в нью-йоркском «Духе времен» в номере от 11 декабря 1847 года:

«13 сентября 1847 года — в день, когда начался штурм Чапультепека, я командовал ротой гренадер из своего собственного 2-го полка нью-йоркских добровольцев и временно подчиненного мне отряда морской пехоты. Мы были боевым охранением артиллерийской батареи, позицию для которой мы же выстроили в ночь на 11 сентября на северо-востоке от замка. Мы находились в тысяче ярдов (примерно в 900 метрах. — А. Т.) непосредственно напротив главных ворот в крепость и целый день их обстреливали. Первый штурм был назначен на утро тринадцатого, штурмовая группа — отряд из пятисот человек — между собой мы называли его «отряд обреченных» — состоял целиком из добровольцев, решивших принять участие в этом опасном деле. Там были представители всех родов войск; командовал ими пехотный капитан, еще одним офицером был лейтенант из числа пенсильванских добровольцев.

На рассвете три дивизии — Уорта, Пиллоу и Квитмана — приблизились к Чапультепеку; наши стрелки занимали передовые посты мексиканцев, вытесняя противника; часть неприятельских солдат вошла в замок, часть, обогнув его, двинулась по направлению к Мехико.

Теперь можно было надеяться, что штурмовая группа справится с делом, на которое вызвалась добровольно. Батарея наша теперь вынужденно молчала, и мы трое — капитан Хагер, лейтенант Хэгни и я вместе с группой офицеров и инженеров — стояли около нее и наблюдали за атакой; облака дыма от мушкетов и ружей показывали то место, докуда они добрались. Мы наблюдали с тревогой; едва ли стоить говорить, что она сменилась дурным предчувствием, когда на полпути что-то остановило наше продвижение вперед. Я знал, что если Чапультепек не будет взят, то невозможен будет и захват столицы, а если мы не сделаем этого, едва ли кому-нибудь из нас удастся покинуть долину Мехико.

Нерешительные действия Уорта возле укреплений Молино дель Рей — если называть вещи своими именами — наше первое отступление за время всей кампании, серьезно деморализовали наших людей и воодушевили мексиканцев, вдохнув в них мужество, которого они не испытывали прежде. Здесь против нас было тридцать тысяч солдат, а у нас только шесть тысяч — то есть соотношение составляло пять к одному, не говоря о многочисленных партизанах, действовавших против нас в сельской местности и в городах. Более того, нам было известно, что генерал Альварес со своими индейцами зашел к нам в тыл и захватил перевалы, поэтому отступление к Пуэбло было для нас невозможно. В этом убежден был не только я, но и всякий разумный офицер в нашей армии; те двое, что стояли рядом со мной, были уверены в этом так же, как и я. Эта убежденность, а также то, что атака наша может вот-вот захлебнуться, заставили меня принять участие в штурме. Но, поскольку старшим по званию был командир батареи, я сначала должен был получить его разрешение: я был назначен охранять его батарею, но сейчас в том нужды не было. Я немедленно получил его дозволение, которое он сопроводил словами: «Идите, и пусть Господь будет за вас!»

Мексиканский флаг по-прежнему триумфально реял над укреплениями замка, а линия наших атакующих войск не продвинулась вперед ни на дюйм; никаких изменений не случилось и к тому времени, когда я со своими добровольцами и морскими пехотинцами короткими перебежками добрался до остановившихся атакующих, которые неровной линией залегли у подножия холма. Почему они остановились, тогда нам не было известно, но позднее я слышал, что причиной тому стали неисправные штурмовые лестницы. Я не стал останавливаться, чтобы понять, в чем дело, но, миновав залегшую цепь, вместе со своими храбрецами начал подниматься по склону. Подле самой вершины я увидел тела наших солдат: некоторые из них были в серой форме добровольцев, другие одеты в мундиры 9, 14 и 15-го пехотных полков. Они входили в авангард наших атакующих войск — расчищали дорогу — и намного опередили «отряд обреченных». Впереди находилось самое опасное место — слегка наклонная в нашу сторону ровная площадка шириной примерно в сорок ярдов (примерно в 35 метров. — А. Т.) — она отделяла нас от стен замка, — короче говоря, гласис (то есть передний скат бруствера фортификационного сооружения. — А. Т.). С парапета ее обстреливали сразу три орудия; они осыпали ее картечью так быстро, как только успевали перезарядить пушки. Казалось, не было ни малейшего шанса миновать ее, не попав под смертоносный град. Но и оставаться на месте тоже смертельно опасно — помнится, подумал я в тот момент.

Достигнув этого места, я на мгновение остановился и, чтобы меня было слышно, повернулся к солдатам и произнес (слова эти помнятся мне сейчас так ясно, будто произнесены они были вчера):

— Солдаты, если мы не возьмем Чапультепек, американская армия погибла! Лезем на стены…

Какой-то голос ответил:

— Мы пойдем, если нас поведут.

Другой добавил:

— Да, мы готовы!

В этот самый момент все три пушки почти одновременно грянули, изрыгнув свои смертоносные заряды. Сердце мое подскочило от радости, едва я услышал эти три выстрела. У нас появился шанс и, перескочив через гребень холма, что защищал нас, я закричал:

— Вперед: я поведу вас!

У меня не было нужды оглядываться назад, чтобы узнать, следуют ли за мной солдаты. Те, к кому я обращался, не были людьми, которые испугаются или станут мешкать, иначе мы не оказались бы здесь вместе, — все устремились следом.

Когда я был уже на полпути к стене, поднял голову и посмотрел наверх: я увидел толпу мексиканских артиллеристов в темно-синих мундирах с алым позументом. У каждого из них в руках было ружье, и мне казалось, что каждый из них целится в меня. Учитывая то, что на моей шее был повязан шарф из алого шелка, они, пожалуй, думали, что я не меньше, чем генерал. Залп прозвучал почти одновременно. Я бросился на землю: у меня лишь оцарапало палец на руке, которой я сжимал саблю, да кусок шрапнели порвал ткань мундира. Немедленно я снова вскочил на ноги и бросился к стене. Я уже поднимался на нее, когда пуля из эскопеты пробила мне бедро, и я упал в ров».

Вдова писателя в своих воспоминаниях пишет: «даже раненый, лежа в канаве, Майн Рид с трудом приподнялся на локте и крикнул своим солдатам:

— Бога ради, только не оставляйте стену!»

Ободренные его призывом, солдаты бросились на штурм, и вскоре американский флаг развевался над стенами мексиканской цитадели.

Так ли было на самом деле, произносил ли эти слова раненый офицер — неизвестно. Вне зависимости от этого, очевидно, что лейтенант Рид из 2-го полка нью-йоркских добровольцев совершил самый настоящий подвиг: увлекая за собой дрогнувших было солдат американской армии, он своими действиями переломил ход решающего сражения. Неизвестно, какими бы оказались судьба кампании и результаты войны в целом без этого подвига — ведь силы обороняющихся действительно были велики, а атака американцев, по сути, почти захлебнулась. Не забудем и о том, что Чапультепек был «ключом» к Мехико и, соответственно, к победе в войне. К тому же Рид совершенно не преувеличивал, когда утверждал, что силы американцев были на исходе и провал под Чапультепеком неизбежно обернулся бы катастрофой для армии США. Можно предположить, что невзятие американцами крепости могло стать поворотным моментом и переломить ситуацию в пользу Мексики. Конечно, можно считать произошедшее банальным стечением обстоятельств и заявить, что будущий писатель просто оказался в нужное время в нужном месте. Увлечь за собой солдат мог и другой офицер — благо что отважных людей среди добровольцев и кадровых офицеров в американской армии хватало, — но факт остается фактом: сделал это именно лейтенант Рид, а не кто-нибудь другой.

Современники — сослуживцы и командиры Рида — вполне сознавали значение того, что он совершил. Свидетельством тому может служить, например, отчет генерала Шилдса (командира бригады, куда входил полк Рида), в котором несколько строк уделено подвигу лейтенанта. Симптоматично, что упоминание об отважных действиях Рида и о его роли в захвате укреплений замка содержится и в победной реляции командующего американскими войсками генерала У. Скотта о взятии Чапультепека, направленной им после сражения военному министру США. Описывая решающее сражение Мексиканской войны, о подвиге отважного лейтенанта известили (многое, конечно, исказив и приукрасив, поскольку писали с чужих слов) и американские газеты. О доблести своего корреспондента не замедлил сообщить и нью-йоркский «Дух времен».

К сожалению, Майн Рид не смог тогда же насладиться своей известностью: получив тяжелое ранение, он потерял много крови и остался лежать у подножия крепостной стены. Только к вечеру, когда замок был взят и последние очаги сопротивления подавлены, его, без сознания и почти без признаков жизни, едва не погребенного под телами убитых, обнаружили и доставили в полевой госпиталь. Рана была очень серьезна, он потерял много крови, и врачи почти не надеялись, что ему удастся выжить. А вскоре после того, как он очутился в госпитале, распространились известия, что герой штурма Чапультепека умер, и их опубликовали многие американские газеты. Эта ложная информация имела разнообразные последствия. Для родных и близких — печальные: кто-то из знакомых семьи Ридов, прочитав эту «новость», поспешил сообщить родителям о смерти сына, и семья погрузилась в траур, который продолжался до тех пор, пока почти два месяца спустя до них не дошло собственноручное письмо сына, в котором тот сообщал, что жив, хотя серьезно ранен и находится на излечении. Имели место последствия и довольно курьезные и даже мелодраматические: некоторые газеты (прежде всего, выходившие в тех городах, где какое-то время жил Майн Рид — нью-йоркские, питсбургские и филадельфийские) опубликовали некрологи и статьи, посвященные его памяти. Некролог, извещавший о героической гибели своего корреспондента, опубликовал даже нью-йоркский «Дух времен», что уж говорить о других, менее респектабельных изданиях. Вдова писателя в своих воспоминаниях приводит одну из таких статей, напечатанную в ньюпортской «Ньюпорт ньюс», штат Род-Айленд. Озаглавлена она «Памяти лейтенанта Рида».

«Лейтенант Рид, — сообщается в статье, — прожил в этой стране пять или шесть лет. Эти годы был, в основном, связан с прессой, являясь литературным сотрудником, редактором и корреспондентом многих изданий; в последнем качестве он провел в Ньюпорте лето 1846 года, публикуясь в «Нью-Йорк геральд» за подписью «Ecolier». В то время мы и познакомились с ним, и многие жители нашего города подтвердят, что он был очень достойным человеком, о смерти которого мы глубоко и искренне скорбим. Он вернулся в Нью-Йорк 1 сентября и вскоре после этого отплыл в Мексику вместе со своей частью.

Он участвовал в битве при Монтеррее и отличился в этом кровопролитном сражении. Около трех месяцев назад мы опубликовали его небольшую поэму, озаглавленную «Монтеррей», которая, несомненно, памятна нашим читателям. Поэму завершают такие строки:



Немного было нас, стоявших в том строю —
Бок о бок с теми, кто был нас смелее.
Но каждый предпочел бы смерть в бою,
И честь сразить врага при Монтеррее!