Безголосые опереточные артисты не редкость на провинциальной сцене. Хорошо еще, если «отсутствие голосовых средств искупается молодостью и миловидностью», бывает, что недостатки вокала не компенсируются ничем.

Взыскательные виленские театралы зато утешаются спектаклями оперы. В городе нет постоянной оперной труппы, но сюда часто наезжают столичные и зарубежные гастролеры.

Оперные спектакли идут в Летнем театре, что находится в Ботаническом саду. Содержит его вездесущий Шуман. Несмотря на склонность ко всему иностранному, все же он отдает должное русской классической музыке. Афиши извещают, что Летний театр имеет честь показать почтеннейшей публике «Мазепу», «Снегурочку», «Демона» и другие оперы великих русских композиторов.

«Демон» — первое театральное впечатление четырнадцатилетнего гимназиста Василия Шверубовича. Нет, вернее сказать, потрясение, пробудившее в нем страсть к театру.

Случайность зачастую вершит судьбу человека. Но вряд ли можно назвать случайностью цепь обстоятельств, приведших мальчугана в театр.

Вот звенья этой цепи. Чиновник губернского правления Анастасий Иванович Шверубович мечтает стать оперным певцом. В Вильну приезжает на гастроли известный баритон Брыкин. Певец-любитель приглашает артиста поселиться в его семье. Завязывается дружба. Анастасий Иванович посещает все спектакли с участием Брыкина. Однажды он берет в театр своего младшего брата Василия.

Цепь замыкается? Отнюдь нет. Начинается новое звено, отличное от всех, что были ранее.

Дети всегда восприимчивы к театральному представлению. Что же говорить о мальчике с чуткой душой, когда он услышал чарующую музыку и вдохновенный голос артиста, певшего Демона.

Печальный Демон так пленяет мальчугана, что ему неудержимо хочется сыграть и спеть эту роль так, как играет и поет артист Брыкин.

Высокий шкаф в детской комнате становится дикой скалой Кавказа. Старая отцовская ряса — рубищем духа изгнания. И с высоты шкафа разносится ария Демона: «Я тот, кого никто не любит и все живущее клянет… Я враг небес, я зло природы…»

Невыносимый крик оглашает квартиру. Все живущие в ней действительно клянут злостного нарушителя тишины и гонят его со шкафа.

Вскоре на гастроли в Вильну приехал талантливый драматический актер Андреев-Бурлак. Страстный театрал Анастасий Иванович Шверубович, конечно, завязал дружбу и с ним. И снова повел своего младшего брата в театр. Драма увлекла мальчика еще сильнее, чем опера.

Отныне декламация сменила пение. В домашний репертуар прочно вошел «Король Лир». Игра перенеслась в дикую степь, в шалаш, где укрывался король. Стол, вернее — место под столом, изображал шалаш. Василий, задрапированный в платки сестер — одеяние страдающего венценосца, — выскакивал из-под стола и трагическим шепотом декламировал: «В мире ничего не может гнуснее быть жестоких дочерей!»

В юности время течет быстрее, чем в старости. Четырнадцатилетний гимназист, певший арию Демона, был смешон. В следующем году, играя короля Лира, он вызывал улыбку и радостное удивление. А уже через год на торжественном концерте в гимназии так проникновенно читал «Илиаду» Гомера, что ему аплодировал весь зал.

Монологи Гамлета, Отелло, Уриэля Акосты были в его репертуаре на переменах между уроками. Одноклассники заслушиваются, как он «шпарит» целые сцены, ну совсем как заправский актер. Василий Шверубович участник всех спектаклей в гимназии. Подколесин, Ноздрев, Хлестаков… Право, таким ролям может позавидовать любой взрослый артист.

Ученик шестого класса сыграл эти роли за один год. Недаром он кумир Большой улицы и лучшего в Вильне сквера, так называемого «Телятника».

Как часто слава, даже маломальский успех, кружит голову, порождает самовлюбленность Нарцисса. Никто, однако, не знал, кроме, конечно, ближайшего друга Кости Галковского, от которого не существовало секретов, что кумир «Телятника» вовсе не доволен собой.

Сомнения обступают, грызут, не дают покоя. Имеет ли он право именоваться артистом? Истинным художником сцены? Властителем чувств и дум зрителя?

Или все услышанные восхваления — случайность, проявление нетребовательности неискушенных провинциалов?

Как узнать правду: есть ли у него талант, доподлинное призвание к сцене? Или он напрасно откликнулся на зов Мельпомены? Прощай тогда мечты о театре…



— Чего вы молчите, господин гимназист? С чем пожаловали? — сурово бросил Орленев смущенному гостю. — Вошли и молчите, как кисейная барышня на первом балу. Впрочем, погодите… — Прищуренный взгляд актера случайно упал и задержался на мундире со сверкающим рядом пуговиц. — Позвольте примерить мундирчик ваш.

— Именно это я собирался, Павел Николаевич…

Двадцатитрехлетний Орленев уже достиг известности как актер своеобразной и острой характерности. Несмотря на щуплую фигуру и глуховатый голос, он обладал таким даром перевоплощения, что на сцене мог выглядеть величаво могучим и пленять каждым произнесенным словом. Понятно, что своему оробевшему гостю он казался почти божеством, вызывающим благоговение.

— А вы, молодой человек, часом, не из театральных любителей? — осведомился Орленев, напяливая на себя мундир, почтительно протянутый гимназистом.

Но ему не до того, чтобы слушать ответ. Фалды, рукава да и весь мундир были такими длинными, что актера не спасло бы никакое искусство перевоплощения.

— Спектакль сорвался! Играть не в чем.

— Я достану мундир! — решительно произнес юноша.

— Где? Как? У кого?

— Квашнин-Самарин из нашего седьмого… Фигурой — вылитый вы.

— Выручайте! И я ваш друг навеки. Требуйте что хотите…

Последние слова гимназист услышал уже за дверью дьячковой квартирки.

Квашнин-Самарин жил неподалеку, к счастью, был дома и после обещания контрамарки на спектакль гастролера согласился уступить свой «с иголочки», новый мундир.

Без задержки эта драгоценная вещь была доставлена во флигелек дьячка.

О радость! Мундир оказался вполне по росту Орленеву, не морщил и выглядел очень парадно.

Эпизод этот имел далеко идущие последствия. Орленев и его юный почитатель сдружились. А главное, артист пообещал устроить экзамен любителю и сказать ему сущую правду: пригоден ли он для высокого служения театру?

Через много лет народный артист Советского Союза П. Н. Орленев с юмором вспоминал, как к нему для экзамена явился гимназист Шверубович:

«Я принял профессорскую позу и начал слушать. По мере того как он читал, он все более захватывал меня; во время некоторых его интонаций у меня слезы подступали к горлу. Когда он кончил, я бросился ему на шею и сказал: «Вы просите у меня совета, поступить ли вам в драматическую школу. Да вы сам — школа! Вы учиться никуда не ходите. Вас только испортят. Поступайте прямо на сцену — страдайте и работайте».

Молодой актер старался всячески помочь открытому им таланту. Хотя его сценический опыт был еще небогат, все же кое чем он мог поделиться с любителем. Особенно увлекались они совместным чтением Ф. М. Достоевского: Орленев тогда замыслил сыграть роль Раскольникова, ставшую коронной в его репертуаре.

Кто знает, быть может, именно эти чтения во флигельке дьячка помогли и любителю впоследствии так сыграть Ивана Карамазова, что вдова Достоевского сказала: «Как был бы счастлив Федор Михайлович, если бы увидел вас…»

Во всяком случае, Орленев заронил в юноше величайший интерес к Достоевскому. Недаром при расставании он получил на память томик его произведений. Что греха таить, бедному гимназисту пришлось для того стащить книгу у брата Анастасия.

Тяжкие борения происходили в душе юного театрала, возмечтавшего о высотах искусства. «Ты для театра рожденный, ему обреченный», — шептал какой-то внутренний голос. «Нет! — опровергал другой. — Напрасно дерзаешь вырваться из плена обыденности. Не ты первый, не ты последний тщишься это свершить. Вспомни участь близких людей, также мечтавших о недостижимом».

Смешно и одновременно трагично жил брат отца — священник Христиан. Фантаст, всю жизнь он верил, что сподобится лицезреть чудо. Наконец, отчаявшись, решил сам стать чудотворцем; подобно Христу, пойти по водам. Оповестил о том прихожан и в праздничном облачении, с чашей святых даров отплыл в лодке на середину реки Вилии. Перекрестясь, ступил через борт и… пошел ко дну. Еле беднягу спасли, а чаша со святыми дарами утонула. За сие великое прегрешение отец Христиан был лишен сана и приговорен к церковному покаянию.

Старший брат Эразм, едва началась русско-турецкая война, убежал из гимназии на Балканы. Отличился в боях, за храбрость был награжден георгиевским крестом. Однако великим полководцем не стал — юнкер в драгунском полку.

Брат Анастасий отказался от духовной карьеры, чтобы петь в опере. И чего достиг? Тянет лямку чиновника.

Мечта о чуде, жажда славы, тоска по искусству влекли в неизвестность. Но жизнь всякий раз возвращала в неумолимую повседневность.

«Ты готовый актер!» — сказал Орленев. А вдруг ошибся? Что может быть хуже бездарного комедианта, мнящего себя великим артистом?

Восьмой класс — последний в гимназии. До того как переступить этот порог, надо четко определить свой будущий путь: стремиться на сцену или, по примеру большинства сверстников, идти в университет?

Искусство или наука? Не следует винить молодого человека за колебания — сегодня он решал быть ученым, а завтра снова мечтал стать актером. В том нет ничего удивительного — его лицедейская слава крепла и расставляла капканы.



Знаки Зодиака украшают аркаду перед входом. Замысловатые обозначения небесных светил. Древние звездочеты, пользуясь ими, пытались постичь тайны вселенной. Астрологи определяли в гороскопах судьбу человека: «Родившийся под знаком Овен…»

Костя Галковский отнюдь не для пародии, а от самого чистого сердца убеждал друга, когда они проходили аркаду.

— Ты, Вася, родился под счастливой звездой. Тебе на роду написано быть великим артистом…

— А ты, Галка, вечно путаешь слова, играешь лишь с подсказкою суфлера. Из тебя актер не получится.

— У меня нет твоего таланта…

Они возвращались со спектакля в гимназическом общежитии. Любители показывали там «Игроков» Гоголя и «Лес» Островского. Восьмиклассник Шверубович в обеих пьесах исполнял ведущие роли.

— Несчастливцева ты играл изумительно! — продолжал восхищаться Галковский.

— В прошлом году так же хвалил за Ноздрева.

— Теперь превзошел себя! Поверь, будешь великим артистом.

У кого не закружится голова от подобных пророчеств, похвал, заверений? А лесть аплодисментов? Они оглушают, ослепляют, их принимают как безоговорочное признание гениальности.

Ноздрев — Шверубович действительно заслужил лавры, когда виленские любители привезли в Минск инсценированные отрывки «Мертвых душ». Играли они в пользу кружка рабочих-революционеров. Вернулись очень довольными. Еще бы: помогли великому делу, а себя ощутили настоящими гастролерами и к тому же опытными конспираторами. Ведь всякие публичные выступления гимназистам строжайше запрещены, тем более для революционных целей. Узнай об этом директор, немедленно исключит из гимназии с «волчьим билетом» — бумажкой, с которой не примут ни в одно учебное заведение или хотя бы мелким чиновником в казенное учреждение.

Однако удачная гастрольная поездка и успех в роли Несчастливцева не рассеяли сомнений в душе гимназиста. Пускай другие упиваются легкой славой, завоеванной на шатких провинциальных подмостках.

Такая слава вряд ли выдержит испытание во «времени и пространстве».

Только убедившись, что у него есть настоящий талант, он будет стремиться к сверкающим вершинам искусства. Решение это непреклонно, недаром оно — плод долгих раздумий.

С аттестатом гимназии Василий Шверубович отправился в Петербург поступить на юридический факультет университета.

Так еще один юноша из провинции появился в столице в поисках счастья и самого себя.

То было ранней осенью 1893 года.

ЛУЧ СЛАВЫ

Кто может быть не актером, Тот не может быть актером. И. Певцов
Свинцовые облака почти ложатся на улицы. Хлопья мокрого снега тяжело валятся на землю и тут же тают, образуя грязную жижу. Дома кажутся одинаково серыми, силуэты прохожих походят на скользящие тени. Даже лошади на извозчичьих биржах в этот унылый петербургский день так понурили головы, будто отчаялись когда-либо увидеть солнце и получить овес.

Сумеречный час. Невский проспект пустынен: чиновники, конторщики и прочий служивый люд уже разошелся и разъехался из своих департаментов, контор и бюро, а вечерние гуляки еще не начали фланировать по излюбленной стороне, насупротив Гостиного двора.

Не потому ли так бросается в глаза одинокая фигура студента, спешащего перейти Невский проспект к углу Николаевской улицы? Вот он свернул за угол и зашагал по выложенному кирпичом тротуару. Очевидно, ему приходится идти тут впервые, иначе он так не разглядывал бы таблички с номерами домов, он близоруко прищуривается, когда пытается обойтись без своего щегольского пенсне с черным шнурком.

Наконец находит он дом № 77. Вход во двор длинный, арочный. Хотя совсем не похожий на величественную аркаду гимназии, но также могущий навеять фатальные слова гороскопа. Очень уж обреченный вид у таких старых петербургских домов, ворот и подворотен.

А вот и дверь с медной дощечкой:

Артист Императорского Александрийского театра

МОДЕСТ ИВАНОВИЧ ПИСАРЕВ

С решимостью человека, у которого нет иного исхода, студент дернул ручку звонка-колокольчика. Дверь открыл рослый мужчина в нарядном бухарском халате.

— Модест Иванович?

— Я!

— Разрешите представиться: Шверубович. С просьбой…

— Догадываюсь какой… Не тратьте слов зря. Пожалуйте!

Хозяин квартиры, видно, привык к званым и незваным гостям. Широким жестом он приглашает войти в кабинет, который, судя по тахте, служит и спальней. Рядом комнатка, заставленная полками с книгами. Большой стол в кабинете тоже завален книгами и рукописями, даже кресла заняты исписанными листками бумаги.

Первое впечатление: тут обиталище холостяка, вероятно — литератора. Нет, Писарев женат, однако с женой, известной актрисой Стрепетовой, разошелся. Литературные занятия ему впрямь не чужды: он отлично подготовил издание пьес А. Н. Островского.

Студент молча глядит на хозяина дома. Так вот каков он, друг и покровитель любителей сцены, особливо из учащейся молодежи. Писаный красавец с открытым, добрым лицом. Недаром слава о нем: человек широкого сердца. Богато и разносторонне одаренный природой и сам щедрый к людям. Любит радости жизни, однако умеет радоваться и чужим успехам, а это в театральной среде редкость.

Хозяин дома бросает на гостя заинтересованный взгляд. Немало прошло перед ним молодых людей, жаждавших стать жрецами «святого искусства». Обычно горение их остывало быстро, или они оказывались неспособными для служения искусству. Талантливые люди встречались не часто, и распознать их сразу не удавалось. Поначалу все различались лишь степенью наивных надежд.

Студент, сидевший напротив, смущался и, конечно, говорил о неугасимой приверженности к сцене. Сколько раз приходилось выслушивать эти слова! Тем не менее что-то выделяло его из обычных искателей театрального счастья.

Внешность у него привлекательная, хотя слово «красивый» не приложимо. Простая тужурка на статной фигуре сидит ловко, почти щегольски. Движения естественны и пластичны. Близорукость не мешает выразительности глаз. Светлые волосы оттенка трудно определимого, как лунный свет.

Удивительней всего голос. Мягкий. Глубокий. Певучий. Сколько в нем интонаций!

— Непременно хотите стать актером? — улыбнулся Писарев.

— Хоть только любителем, лишь бы играть. Очень прошу: проверьте — как я читаю?

— Чтобы судить о таланте, этого недостаточно. Надо посмотреть на сцене, в спектакле.

— В Петербурге я всего второй год и пока…

— Столицу завоевать не успели. Ну что ж, попытаюсь помочь. Попрошу Сидорова принять вас в его кружок за Невской заставой. Потом заеду туда, погляжу, на что вы годны. Вдруг окажетесь новоявленным Каратыгиным…

Добрая улыбка Писарева, его записка с краткими словами рекомендации, обещание посмотреть на сцене окрыляли надеждой. Высоко, далеко уносят могучие крылья надежды! Но будущий Каратыгин, ощущая их за спиной, летел пока лишь за Невскую заставу к некоему Сидорову.

Руководитель кружка пробежал глазами рекомендацию артиста императорского театра, внимательно оглядел его протеже и решил без проволочек:

— Господин Шверубович, в мольеровском «Скупом» будете исполнять роль Валера.

Стоит ли описывать восторг провинциального любителя, получившего право играть на столичной сцене. Настоящая роль! В классической пьесе! Разве это не счастье для человека, мечтающего стать актером?

Отныне студент Шверубович все вечера проводит на репетициях в сидоровском кружке. А днем по-прежнему слушает лекции в университете.

Наука и искусство вступили в решительный спор.



…Проходит немного времени. Валер — Шверубович неизменно вызывает восторг публики. Что это — настоящее признание таланта? Или только выражение простых чувств невзыскательных зрителей?

Всякий раз через «глазок» в занавесе он разглядывает зал. Студенты, курсистки, рабочие ближайших заводов, приказчики, какие-то старички и непременные посетители всех зрелищ — подростки. Кого только нет в крошечном помещении! Отсутствует лишь тот, кто должен объявить свое решающее «да — нет».

Неужели известный артист позабыл свое обещание посмотреть, как играет на сцене студент Шверубович?

Тот, кого столько ждали и уже отчаялись увидеть, наконец, появился. Нетрудно догадаться, что заставило Писарева отправиться на городскую окраину и смотреть скучный для него спектакль. Прежде всего правило, присущее, к сожалению, не всем: исполнять свое обещание, даже если дано оно невзначай. А в данном случае обещание было отнюдь не случайным. И дано было не с целью отвязаться от назойливого посетителя из числа тех, что испокон веков тянутся к людям искусства.

Артист-педагог чутко распознал, что творилось на сердце студента-любителя, с какой силой тянулся он и в то же время сопротивлялся неодолимой стихии театра. В молодости ему самому пришлось испытать нечто подобное: и в его сердце вот так же стучался театр.

А голос? Такой пленительный, богатый тончайшими интонациями голос может быть только у человека талантливого. Никак нельзя пройти мимо, остаться равнодушным к его творческому пробуждению.

Тучный, грузный, крупный, Писарев негаданно появился на спектакле «Скупой». В зале радостное удивление — обычное отношение людей, непричастных к искусству, при виде любимого артиста без грима. За кулисами тревожная радость — тоже обычное состояние актеров, когда старший товарищ наблюдает и судит их игру.

Вряд ли кто-либо, кроме дрожавшего от страха Валера — Шверубовича, догадался, почему в тот вечер маститый артист оказал столь великую честь кружку Сидорова. А уж когда по окончании представления его характерную фигуру увидели в тесной уборной, где разгримировывались и переодевались актеры, там началась почти паника. И подобно разорвавшейся бомбе прозвучали его слова, обращенные к Шверубовичу:

— У вас несомненное дарование. Учитесь, играйте! Если понадоблюсь, всегда к вашим услугам. Хотите, буду с вами заниматься. А пока играйте!

Это походило на благословение. Долгожданное. Необходимое. Давшее право на жизнь в искусстве.

Самые льстивые астрологи не предрекли бы участникам этой вечеринки, что имена их на театральном небосклоне когда-нибудь засияют яркими звездами. Впрочем, говорят, счастье не ведать своей судьбы, даже если в будущем засверкают алмазы удачи.

Пока они только любители, в большинстве студенты, но среди них несколько учениц театральной школы и начинающие молодые актрисы. Все они участники любительского кружка, которым руководит артист Александрийского театра Владимир Николаевич Давыдов.

Давыдов… Продолжатель великих традиций М. С. Щепкина и А. Е. Мартынова, создатель классических образов Фамусова, Подколесина и городничего, сыгравший многие роли в пьесах Островского — он гордость и украшение Александринки.

Для любителя пройти школу такого мастера — большая удача. Однако и Давыдов не случайно взялся за это нелегкое общественное дело.

Когда студенческая молодежь обратилась к прославленному артисту с просьбой руководить ими, согласие его получить удалось не сразу. Сперва он побеседовал с каждым участником кружка; лишь убедившись в том, что есть «подающие надежды», согласился возглавить молодежную труппу.

Владимир Николаевич нисколько не ошибся в оценке способностей своих подопечных. Забегая вперед, можно сказать, что из числа их вышло немало выдающихся театральных деятелей.

Пока познакомимся с ними на вечеринке в зале Кононова на Мойке, который любители снимают для репетиций и спектаклей. Однако зал служит не только для высоких целей искусства. Когда находится повод и заводятся небольшие деньжата, участники спектакля устраивают здесь скромные пиршества.

Только что окончилась веселая кадриль. За роялем студент-юрист Павел Гайдебуров — будущий народный артист. Неутомимые танцоры, тоже будущие знаменитости — курсистка Бестужевских курсов Елена Грановская и ученик казенной театральной школы Николай Ходотов, умоляют сыграть еще что-нибудь.

— Нет! Пускай теперь играет Самарин-Эльский… — отнекивается Гайдебуров.

Студент в тужурке с вензелями технологического института на петлицах покорно усаживается за рояль. Трудно представить, что этот плохой тапер Самарин-Эльский сторицей искупит свои музыкальные прегрешения, став крупным деятелем театра. Под его аккомпанемент лихо отплясывают импровизированный танец Микулин, Листов, Медведев со своей женой-красавицей, Петропавловский и другие юные наследники славы.

После танца, прихлебывая пиво из глиняной кружки, Шверубович читает любимый отрывок из Гамлета:



Быть иль не быть, — таков вопрос;


Что благородней духом — покоряться


Пращам и стрелам яростной судьбы


Иль, ополчась на море смут, сразить их


Противоборством?..



— Браво! Браво! — аплодируют юные лицедеи Саша Навроцкий и Леша Оболенский. Саша даже прервал свою обычную после третьей кружки речь о том, что его отец генерал Навроцкий написал слова известной песни «Есть на Волге утес».

Да что юный Саша! Непреклонная, суровая, никому не верящая в долг буфетчица тетя Глаша так растрогана, что сама подливает пиво в кружку Шверубовичу. И просит:

— Василий Иванович, прочтите еще! Уж больно трогательно вы декламируете…

Кого только не заворожит его пленительное «бельканто»!

Желание играть или хотя бы читать роли вслух переполняет начинающего актера. Немногочисленная аудитория вновь замирает, слушая слова принца датского: «Бедный Йорик! Я знал его, Горацио…» Никому не смешно, что кружка в руках актера изображает череп бедного Йорика. Да и как не поверить тому, что это действительно череп с пустыми глазницами, когда слышишь проникающие в душу слова: «Здесь были губы, которые я целовал, сам не знаю сколько раз. Где теперь твои шутки? твои дурачества? твои песни? твои вспышки веселья, от которых всякий раз хохотал весь стол? Ничего не осталось…»

Гамлет кончает монолог. В небольшом зале Кононова теснота. Все участники вечеринки собрались послушать Шверубовича. У него уже добрая слава чтеца.

— Наш Василий Иванович должен сыграть Гамлета! — воскликнул кто-то.

— Рано! Не дорос еще… Пущай допрежь того сыграет Несчастливцева. Задача тоже весьма великая.

Чистую русскую речь и густой бас Давыдова нельзя спутать ни с кем. После спектакля в Александринке ему не терпелось проведать своих питомцев.

— Покажем публике шедевр нашей драматургии «Лес». Сам займусь с вами, господа любители.

— Спасибо, Владимир Николаевич! Спасибо!

— Играть в пьесе Островского величайшая честь. Имейте в виду: ежели замечу лень, разгильдяйство, спуску не дам. Пошлю к черту!

Молодежь побаивается Давыдова как взыскательного педагога и одновременно обожает за бескорыстную заботу об их артистической судьбе. Даже те, кто испытал на себе его резкость, знают, что вспышки гнева случаются у Владимира Николаевича не от тяжелого, скверного характера, а от его высокой требовательности художника.

Актерам-любителям на всю жизнь запомнилось, как Давыдов начал свое первое с ними занятие.

— Ну, здравствуйте! — сказал он просто, без всякой торжественности. — Надеюсь, знаете, зачем вы сюда явились?

Неожиданный вопрос вызвал недоумение.

— Мы пришли сюда, чтобы учиться… Хотим стать артистами… — послышались робкие голоса.

— Артистами? Ха-ха-ха!.. — Давыдов покатывался со смеху. — Артистами?.. Ну, если хотите знать, то это дело очень далекого будущего. Много, еще весьма много придется вам потрудиться, прежде чем получите на это право.

Давыдов молча, внимательно принялся разглядывать своих учеников. Затем снова заговорил:

— Артист — это человек, утверждающий и проповедующий красоту, красоту души, красоту сердца. Знаете ли вы, что такое красота?

Ученики растерянно поглядывали друг на друга, а взгляд Владимира Николаевича уставился на девицу, явившуюся на занятия с замысловатой прической и с пестрой лентой в волосах. После долгого молчания Давыдов громыхнул:

— Должно быть, у вас голова болит?

— Ничуть не болит! — бойко ответила девица.

— Для чего же вы так обвязались? — обрушился вдруг Давыдов и, к всеобщему изумлению, сорвал с головы франтихи ленту и растрепал ее нелепую прическу. — В подобном виде вы ко мне на занятия ходить не смейте. Нельзя заниматься искусством в столь дурацком виде!

— Да как вы смеете! Я скажу папе. Я дочь художника… — возмущенная девица назвала имя известного художника.

— Тем более недопустима ваша безвкусица. Не позорьте своего батюшку, которого мы все весьма почитаем.

Всплакнула франтиха, но на следующее занятие явилась уже не такой расфуфыренной.

Суров был Давыдов со своими, учениками, которых он не только учил, но и воспитывал, отечески наблюдая за их сценическими успехами.

Однако пора пояснить, как и почему студент Шверубович оказался в кружке, руководимом Давыдовым. Неужели он нарушил верность Писареву, который так чутко поддержал его на первых порах?

В кружке за Невской заставой после мольеровского Валера Шверубович сыграл роль Разоренова в «Бойком месте» Островского. Вскоре после того он покинул сидоровский кружок. Почему? Неудачливый драматург Сидоров, взявшись руководить кружком любителей, мало чем мог им помочь: энтузиаст театра, он, однако, не обладал даром педагога и режиссера.

А Писарев? Он был перегружен работой в театре и в императорской театральной школе, где состоял преподавателем. Пользоваться его ценными советами было возможно, но рассчитывать на постоянную помощь не приходилось.

Потому, когда студенты образовали любительский кружок под руководством прославленного Давыдова, в числе других вступил туда и Шверубович. Модест Иванович Писарев безоговорочно одобрил этот шаг своего подопечного. Давыдов, по существу, оказался первым, кто по-настоящему, профессионально стал обучать любителя актерскому мастерству. А для него, как истинного художника, понятие это было равносильно другому понятию — труду. Труду упорному, вдохновенному, беспощадному.

«Ремесло — подножие таланта», — повторял Давыдов выражение древних греков. И добавлял: «Наша профессия невозможна без постоянного труда. Драматический актер должен, как пчела, собирать мед отовсюду, со всех цветов и нести переработанным в свой улей».

Кружок Давыдова работал без устали. За короткий срок Шверубович показался в нескольких спектаклях. Особенно удался ему профессор Доронин в пьесе «Тайна» Николаева. Роль эту Давыдов сам исполнял на сцене Александрийского театра и занимался ею с любителем.

Теперь великий артист взялся помочь ему и в роли Несчастливцева.

Случайность, удача, везение? Нет, закономерность, рожденная встречей таланта с умением. Вспомним, как гениальный Суворов возражал тем, кто славные победы его объяснял фатальным «везением»: «Везет, везет, а когда же уменье?»

Репетиции у Давыдова скорее были занятиями сценическим мастерством, на которых начинающий актер шлифовал грани своего таланта. Так все более обогащался он опытом, дающим свободу скрытым творческим силам.

Любитель становился профессионалом. Вскоре настал и день его испытания.

По странной прихоти слов, роль старого актера Несчастливцева принесла первое настоящее счастье молодому актеру Шверубовичу. Случилось то 19 ноября 1895 года, когда в зале Благородного собрания в Петербурге прошел спектакль «Лес».

Волшебный луч славы тогда впервые коснулся Шверубовича — Несчастливцева. Вечер тот стал знаменательной вехой в его жизни: о нем заговорили в театральных кругах, о нем принялись писать в газетах, у него начало появляться «имя».

ФАМИЛИЯ? КАЧАЛОВ…

В последний раз в Лебедяни играл я Велизария, сам Николай Хрисанфыч Рыбаков смотрел. Кончил я последнюю сцену, выхожу за кулисы, Николай Рыбаков тут. Положил он мне так руку на плечо… А. Н. Островский, «Лес»
Первая в жизни рецензия! И написал ее Н. Н. Гарин-Михайловский, автор хороших, добрых книг: «Детство Темы», «Гимназисты», «Студенты».

«Нельзя не признать большого таланта в таком исполнителе, как г. Шверубович, игравшем Геннадия Несчастливцева». Простые слова! Но хочется читать и вчитываться в них бессчетное количество раз. И с каждым разом они приносят все большую радость. Их напечатала влиятельная газета «Новое время». Прочие столичные газеты высказались еще более лестно.

«Петербургская газета» сообщала читателям: «Роль Несчастливцева была великолепно исполнена молодым талантом. Грим, модуляция голоса, прекрасная читка, позы — все было обдумано и производило сильное впечатление. Г. Шверубович, исполнявший роль трагика, имел большой, заслуженный успех».

Газеты как будто соревновались в похвалах. Рецензент «Сына отечества» отметил, что «артисты гг. Шверубович и Боянус — Несчастливцев и Счастливцев — прекрасно играли, обнаружив бесспорные таланты. Ни тот, ни другой не прибегали к шаржу и доставили публике полное удовольствие». Критик в «Петербургском листке» написал еще категоричнее: «и особенности был хорош г. Шверубович — Несчастливцев. Каждый монолог, каждая сцена была до тонкости обдумана им. Из любителя-студента, бесспорно, мог бы выработаться недюжинный актер».

Засияли лучи славы. Столичная печать расценивала премьеру студенческого кружка как знаменательное театральное событие.

Газеты сообщали подробности. Спектакль «Лес» был показан с благотворительной целью: сбор предназначался в пользу нуждающихся студентов университета для взноса платы за учение. Однако первый спектакль в зале Благородного собрания не дал полного сбора.

Почему?

Н. Н. Гарин-Михайловский объяснял это так: «Общество, всегда горячо отзывающееся на молодую нужду, конечно, и на этот раз откликнулось бы, и вероятнее всего, что причину неполного сбора надо искать в том, что просто мало до кого дошел слух о спектакле». Для вящей убедительности писатель добавил: «Как бы то ни было, но несомненно, что спектакль прошел прекрасно и доставил полное художественное наслаждение».

Неудивительно, что после таких восторженных отзывов «Лес» был повторен в том же Благородном собрании. На сей раз, невзирая на очень высокие цены на билеты (к примеру, в тринадцатом ряду место стоило два рубля шестьдесят копеек), сбор был полным. Притом, подчеркивала одна из газет, в зале находилась исключительно «чистая» публика. Другими словами, спектакль сразу стал модным в столице, избалованной всяческими развлечениями.

Пресса снова не поскупилась на хвалебные отзывы. Исполнителю роли Несчастливцева опять достались наибольшие лавры. Критик «Петербургской газеты» писал:

«Среди исполнителей выделялся своей безукоризненной, вполне продуманною игрою студент Шверубович в роли Несчастливцева.

Г. Шверубович обладает всеми необходимыми для сцены внешними данными: у него прекрасная видная фигура, сильный и приятный голос и, наконец, что важнее всего, в его игре замечается неподдельное чувство.

После каждого действия публика неоднократно вызывала его».

Казалось бы, для участника любительского кружка что может быть более лестным. Все же наивысшей похвалой явились слова «самого» В. Н. Давыдова, обращенные к другому «самому» — прославленному артисту К. А. Варламову. Хроникер одной из газет сообщал: «Восторг г. Давыдова от игры студента Шверубовича, исполнявшего роль Несчастливцева, был так велик, что при встрече с г. Варламовым он выразился, что после Рыбакова не видел такого Несчастливцева, и посоветовал г. Варламову непременно сходить на этот студенческий спектакль».

Сравнить студентика-любителя со знаменитым артистом, имя которого автор «Леса» начертал на первой странице пьесы… Не слишком ли это смело? Нет! В. Н. Давыдов — взыскательный ценитель искусства. К мнению его нельзя не прислушаться!

Театральные завсегдатаи удивлялись также другому: что греха таить, критики испокон века не осыпали щедрыми похвалами тех, кто не успел получить широкого признания толпы, или, что гораздо важнее, одобрения свыше. А тут они с первого взгляда стали пророчить великое будущее простому любителю. Неспроста! Значит, талант его так очевиден, что самые осторожные рецензенты не убоялись ошибки.

Но, как назло, случилась «осечка». Неудача, которая сопутствует внезапной славе, когда носитель ее еще не стал крепко на ноги.

Сенсационная весть об успехе кружка студентов разнеслась по столице. Вскоре любителей пригласили участвовать в благотворительном концерте Литературного фонда в Михайловском театре. Программа пестрела именами «звезд» не первой значимости. Спасти сбор должны были студенты в пьесе И. С. Тургенева «Завтрак у предводителя». Заглавную роль играл В. И. Шверубович.

И обычно резкий в суждениях критик Кугель высказался об этом концерте с особенной беспощадностью. «Цены были назначены, — писал он в своей рецензии, — полуторные, программа предложена двойная, а исполнение вышло половинное… Я слышал, что студенты-любители замечательно играли «Лес» и что они вообще прекрасные актеры. Едва ли они так хорошо играли «Лес», потому что они совсем не прекрасные актеры. Одно можно похвалить у студентов-любителей: хорошую и отчетливую дикцию. Лучше других были гг. Шверубович, Арнольд и Трофимов. У них, бесспорно, есть задатки и виден некоторый навык».

Далее рецензия звучит для современного читателя почти дико. Все же с ней следует ознакомиться, чтобы увидеть, насколько в те времена даже серьезный, передовой критик позволял себе быть развязным и грубым к людям искусства.

«Жаль, что плечи у всех узкие и ноги тощие, — писал Кугель. — Хорошие или посредственные актеры нынешние студенты — вопрос неважный, а вот здоровья дай бог им побольше. Без здоровья не проживешь, да и родине мало пользы от хворой молодежи».

Другие рецензенты оценили спектакль студентов тоже далеко не восторженно. В частности, о Шверубовиче было сказано, что он оказался лишь «приличным выразителем» своей роли.

Но участие в пьесах А. Н. Островского вновь принесло успех актеру-любителю. Роли Жадова в «Доходном месте» и Дудукина в «Без вины виноватые» вернули ему благоволение критиков. Пожалуй, восторги их даже были чрезмерными. Трудно, к примеру, поверить, что студент Шверубович сыграл старого барина Дудукина так хорошо, «как дай бог сыграть его и руководителю спектакля г. Ленскому». Восхищенный рецензент явно переборщил.

Не надо подозревать авторов дифирамбов ни в лицеприятии, ни тем более в недобросовестности. Тайна чрезмерной восторженности объясняется вовсе иным: начинающий актер Шверубович уже тогда обладал магическим обаянием.

Обаяние… Нечто, почти не поддающееся определению. И, пожалуй, невозможно это чудесное свойство человека сделать предметом научного анализа. Меж тем в искусстве театра оно является важным фактором, ибо невозможно представить на сцене хорошего актера, лишенного обаяния.

Актер может создать образ, полный типических черт, верный, глубокий, проявить большую фантазию, ум и вкус, но если он лишен обаяния, то не захватит внимания зрителя и не заставит полюбить или возненавидеть созданный им образ. Да, как ни странно, даже сугубо отрицательные персонажи должны обладать обаянием. Властно, хотя безотчетно, оно воздействует со сцены, так же как в обыденных жизненных обстоятельствах.

Богатство и щедрость совпадают далеко не всегда. Ум и широкое сердце порой не уживаются в близком соседстве. Счастлив человек, обладающий даром гармонии. Именно из гармоничности рождалось то обаяние, которым уже в молодости привлекал к себе будущий создатель замечательных образов.

Две ипостаси Василия Шверубовича — студент и актер — в те времена дружно сосуществовали. Правда, юридический факультет иногда подолгу не видел в своих аудиториях студента, подвизавшегося на подмостках театра. Сцена влекла его все больше. Но и университет держал еще крепко. То было совсем не случайно. Молодой человек, имевший успех на сцене, вовсе не увлекался юриспруденцией и отнюдь не стремился впоследствии стать адвокатом или судьей. Однако он отлично понимал значение знаний для его театрального будущего.

Юридический факультет Санкт-Петербургского университета давал широкое, разностороннее образование. Отсюда вышли многие выдающиеся русские общественные деятели. Недаром значок об окончании университета выглядел как эталон высокой культуры.

Студент Василий Шверубович не прекращал факультетских занятий, хотя актерство стало его профессией. И дело зашло уже так далеко, что он уже взял псевдоним.

Все началось с поступления в небольшую труппу в дачном местечке Стрельне под Петербургом. Пустопорожние фарсы и тяжеловесные комедии составляли репертуар труппы. Названия пьес — «Супружеское счастье», «Меблированные комнаты Королева», «Тетка из Тамбова», «Дядюшкина квартира», «Столичный воздух» — достаточно говорят о его характере.

Однако актер, впервые вступивший на сцену как профессионал, играл с увлечением все роли, которые ему поручали. Не беда, что дела летнего театрика шли из рук вон скверно. Когда касса собирала рублей тридцать, сбор считался совсем не дурным, ибо обычно он еле достигал десяти рублей.

О гонорарах, разумеется, не приходилось думать. Участников труппы это тревожило мало. Обеды не отнимали много времени: кормились молодые актеры артельно, обычно картошкой и колбасой, а когда заводились деньжата, то покупали и шкалик.

Впрочем, Шверубович в конце сезона начал поправлять дела труппы. Он стал… гастролером.

Как? Где?

Вблизи Стрельни находился другой дачный поселок — Мартышкино. Здесь жила семья Цветковых — страстных театральных любителей, они давали спектакли в принадлежавшем им просторном сарае. Цветковы приметили у соседей способного актера и пригласили его принять участие в одном из своих спектаклей. Стрельнинские артисты согласились отпустить товарища при условии, что ему будут платить не менее трех рублей за каждое выступление. Цветковы пошли на подобный расход, но со своей стороны оговорили, что проезд на паровичке в Мартышкино будет за счет гастролера.

Выступление Шверубовича в сарайном театрике прошло с большим успехом. Гастроли его были продлены, причем гонорар был повышен сначала до пяти рублей, затем до десяти и, наконец, дошел до пятнадцати. Цифра, равная сбору всей стрельнинской труппы!

К чести юного гастролера следует подчеркнуть, что он не только не зазнался, а, наоборот, проявлял максимум внимания к друзьям по искусству: на полученные деньги покупал им водки и модные тогда воротнички из целлулоида — «Монополь».

Незаметно пролетело лето. Осенью произошел решительный скачок в жизни стрельнинского премьера. Внешне, как и всякий скачок, он мог показаться случайным, но фактически подготавливался гораздо раньше.

После спектакля «Лес», который студенческий кружок в прошедшую зиму показывал в Благородном собрании, за кулисы к Шверубовичу — Несчастливцеву зашли писатель Н. Н. Гарин и художник И. Е. Репин. Первый из них, как уже говорилось, рецензировал, а второй посетил спектакль потому, что его дочь Вера Ильинична тоже играла в кружке.

Знаменитый художник похвалил Шверубовича за исполнение роли Несчастливцева и посоветовал ему перейти на профессиональную сцену. Н. Н. Гарин со свойственной ему добротой и отзывчивостью пообещал в начале следующего сезона посодействовать в этом.

Действительно, осенью 1896 года актер мартышкинской труппы получил от писателя рекомендательное письмо к А. С. Суворину. Влиятельный общественный деятель, хозяин крупного издательства, редактор реакционной газеты «Новое время», А. С. Суворин был также владельцем театра. Ранее он уже слышал о подающем надежды студенте-любителе и даже видел его в спектакле «Завтрак у предводителя»; потому, прочтя рекомендацию, он сказал сразу:

— Да, да, я возьму вас! Для начала могу предложить рублей пятьдесят. Только вот что, господин Шверубович, непременно перемените фамилию. Вы еврей?

— Нет.

— Гм… Фамилия все же тяжелая. Да, тяжелая… Для театра не годится. Перемените!

— Хорошо.

— Можете отправиться к заведующему труппой подписать контракт. А фамилию обязательно перемените на более легкую! — еще раз напомнил Суворин, довольно посмеиваясь своему каламбуру.

Будущий актер столичного театра, сияя от радости, поспешил в контору заведующего труппой. Ему вовсе было не до того, чтобы растолковывать господину Суворину, что не от немецкого «швер» — тяжелый, а от древнегреческого слова «херувим» происходит его неблагозвучная для театра фамилия. Что поделать, в духовных семинариях существовал обычай старшеклассникам менять фамилии. Тем, кто отличался успехами в науках, давали фамилии в честь церковных праздников, например: Рождественский, Воскресенский, Крестовоздвиженский. Благонравные, но учившиеся посредственно, удостаивались «цветочных» фамилий — Бальзаминов, Розов, Левкоев. Нерадивых, в учении не успевавших, нарекали на греческий лад — Христофоров, Ксенофонтов, Фемистоклов.

Так дед студента-актера стал носить греческую фамилию Херувимов, которую его прихожане изменили на белорусский лад, сначала на Шерубимович, а затем на Шверубович.

Подготовка договора об ангажементе не заняла много времени. Наступил заключительный момент, когда оставалось лишь подписать документ. Но как?

— Почему не ставите подписи, молодой человек? Напрасно колеблетесь, на большой оклад не рассчитывайте! — наставлял умудренный заведующий труппой. — Много тут вашего брата, безработных актериков, бродит. Учтите это-с, Василий Иванович, так, кажись, ваше имя-отечество…

— Я сейчас…

Как подписаться? Взгляд Шверубовича случайно упал на конторский стол, на котором валялся номер «Нового времени». На первой странице газеты чернела рамка траурного извещения: «В бозе почил Василий Иванович Качалов».

Шверубович взял ручку, обмакнул в чернила и решительно подписался: «Василий Качалов».

Так началась новая глава его жизни.

Счастливым ли было ее продолжение?

Суворинский театр не придерживался никаких художественных принципов, не имел своего направления. В репертуаре его царил полный разброд; пьесы ставились по случайному выбору, то по прихоти владельца театра, то для бенефиса влиятельной актрисы или актера. Потому афиши сообщали о таких спектаклях, как «Принцесса Греза», «Ожерелье Афродиты», «Граф Ризоор».

Труппа, набранная «с бору по сосенке», состояла главным образом из «звезд», заблиставших было в провинции, но тускло мерцавших на столичном небосклоне. Правда, иногда для участия в спектаклях приглашались отдельные выдающиеся исполнители, однако они казались «белыми воронами» среди серого, посредственного большинства.

Качалов потерялся в разношерстной суворинской труппе. Что он играл? Третьестепенных, неприметных персонажей без имени и лица. Странно было представить, что еще недавно он подавал большие надежды в кружке студентов-любителей, в стрельнинской труппе и в театрике семейства Цветковых. Блаженные времена!

Старик Суворин однажды изволил заметить актерика, жавшегося в уголке за кулисами.

— Качалов?.. Что же это вы ничего не играете? — спросил владелец театра то ли с неудовольствием, то ли, наоборот, от сочувствия.

— Не дают.

— А вы требуйте! Нужно требовать! Властный старик и это произнес с непонятной интонацией, звучавшей советом и одновременно грозно.

Как и от кого смел требовать интересных ролей третьестепенный актер-новичок? И сам хозяин театрального предприятия забыл про случайную встречу и о своем кратком разговоре с каким-то Качаловым. Дела издательские, газетные, политические и биржевые — всего не счесть! — куда поважнее судьбы пятидесятирублевого актера-статиста.

Вулкан может затихнуть, но погасить его невозможно. И подлинно творческий порыв порой замирает, однако никто не в силах его заглушить. Тоска по искусству гнала Качалова прочь из затхлой атмосферы театра Суворина. Хотелось трудиться по-настоящему, творчески. Но где? Ведь никто не предлагает ему лучшего места. Может быть, вернуться к прежнему положению? А пятьдесят рублей ежемесячного жалованья, положенного по контракту? Деньги немалые для театрального дебютанта: ни на грош больше получить ему не удастся нигде.

Оставалось одно: терпеливо ждать, пока не найдется какой-либо выход, хотя бы отдушина.

Такая отдушина время от времени появлялась: иногда звали выступить в чужих театриках и кружках. Вместе со старыми друзьями студентами-любителями Качалов играл Дудукина и Жадова в пьесах Островского, Ганю Решетова в пьесе Самарина «Перемелется — мука будет». Когда писатель А. В. Амфитеатров с какой-то благотворительной целью устроил спектакль в зале Кононова, незадачливый суворинский актер охотно принял участие. Так же случайно довелось ему сыграть Незнамова в «Без вины виноватые» и Бориса в «Грозе». Соглашался он На любые роли, лишь бы играть и играть. Могучие творческие силы просили исхода. В сердце еще более настойчиво стучался Театр.

И было другое. Смутное. Суетное. Винные возлияния. Случайные увлечения… Беззаботная актерская братия увлекала на частые трактирные кутежи и утехи. Бездарные неопределенные личности, называвшие себя жрецами чистого искусства, отнимали время на пустопорожние словопрения о мнимых проблемах.

Немало талантливых людей погубила богема. Неотвратимо засасывала она людей, лишенных силы воли, чтобы вырваться из ее омута. Потом оставалось лишь жаловаться на несправедливость жестокой судьбы, завидовать удачам менее одаренных личностей, сумевших благодаря своей стойкости достичь известного положения и даже славы в мире искусства.

Что помогло Качалову выбраться из трясины, в которой он стал увязать? Прежде всего то, что выручало еще ранее, когда он, юноша, жил в далекой Вильне. И тогда нравы и быт затхлой провинции не захватили его, не сделали рядовым обывателем. Неугасимый огонь светил ему во тьме жизненных лабиринтов. То был огонь истинного призвания.

Спасало также нечто, будто вовсе далекое от сферы искусства, — неизменное чувство долга. Именно это чувство влекло молодого актера к товарищам по виленскому землячеству, на их бурные студенческие сходки, где велись жгучие споры между марксистами и народниками. Хотя он формально не примыкал ни к одной политической группировке, но душой всегда тянулся к тем, кто держался передовых революционных взглядов. Политическая жизнь не захватывала его целиком, не затягивала в свой бурный водоворот. И все же где-то в глубине сознания она оставляла заметный след: хотелось если не идти по стопам профессиональных революционеров, то, во всяком случае, по мере сил помогать им в борьбе за великое, правое дело.

Труд художника требует, чтобы тот, кто посвятил себя служению искусству, не только накапливал и оберегал богатства фантазии и дары вдохновения. Сокровища его — возвышенные мысли и чувства. Нести их людям — вот в чем призвание художника.

Не потому ли он, начинающий актер, вдруг сделал решительный поворот в жизни: отказался от бездеятельного положения в столичном театре ради того, чтобы полно выразить себя на сцене в провинции.

Качалов покинул Петербург, университет, театр Суворина.

Шаг смелый, рискованный! Похожий на прыжок в неизвестность.

АКТЕР АКТЕРОВИЧ

Я был тогда Актер Актеровичем, играл все по готовым образцам, с выразительностью лишь внешней. В. Качалов
Любопытный документ. Дневник? Пожалуй, нет. Разве пишут дневники в такой продолговатой книге-тетради, какой обычно пользуются бухгалтеры для ведения реестров. Вернее назвать эту книгу творческим отчетом. Из года в год, со студенческих лет, В. И. Качалов отмечает в ней сыгранные роли, вклеивает газетные рецензии, фиксирует важнейшие события своей жизни. Творческие и личные переживания подлинного художника часто сливаются воедино.

Под рубрикой «Летний сезон 1897 года» в книге-отчете числятся несколько значительных ролей в классических пьесах: Годунов в «Смерти Иоанна Грозного», Несчастливцев в «Лесе», граф Кефельд в «Кипе». Правда, наряду с тем приходилось участвовать в низкопробных комедиях-фарсах вроде «Первая муха», «Жених у изголовья», «Семья преступника», «Ниобея». Что поделать, гастрольная труппа артиста В. П. Далматова, в которую вошел Качалов, потрафляла также и безвкусице публики.

Кишинев, Елизаветград, Харьков, Полтава и прочие города и веси российские — маршрут далматовской труппы. Побывал Качалов и в Минске, где, еще будучи гимназистом, играл конспиративно. На сей раз игра его даже получила одобрительные отклики в прессе.

Служило ли это признанием артистической зрелости?

Говорить о первых удачах юного лицедея, как о серьезном художественном достижении, значит грубо нарушать истину. Его игре еще много недоставало, и до профессиональной зрелости было весьма далеко.

Почему же появлялись хвалебные рецензии, отчего шумно аплодировала публика?

Успех двадцатитрехлетнего актера был пока внешним. Голос звучный, с богатыми интонациями, фигура статная, движения пластичные — всего этого достаточно, чтобы быть сценически привлекательным.

И притом молодость! Всепобеждающее очарование молодого задора, темперамента, уверенности в своих силах.

Впрочем, в последнем надо несколько разобраться. Справедливости ради следует подчеркнуть, что самолюбование и самоуверенность не были присущи Качалову даже в глухой провинции, где актеру столичной труппы легко доставались дешевые лавры.

А для чего же будущий гастролер перед отъездом из Петербурга купил в магазине на Невском проспекте модный цилиндр? Отчасти из щегольства, хотя криминал был невелик, если учесть возраст владельца цилиндра. Главное заключалось в том, что этот нелепо высокий головной убор с крепкой пружиной, который можно было сложить в плоский блин, был необходимой принадлежностью в туалете «шикарных» героев многих пьес. Недаром тогда острили: «Русский актер состоит из души, тела и цилиндра».

Оскар Уайльд утверждал: «Актер — жрец или паяц». Оставим эти слова на совести писателя. Ни жречество, ни паясничество не были присущи большинству русских артистов, будь они и из числа бесталанных или неудачливых. И участники далматовской труппы по мере своих сил и способностей честно служили искусству театра, который был для них целью и смыслом жизни. Так воспитывал своих подопечных руководитель гастролей В. П. Далматов — артист с установившейся художественной репутацией.

Поездка с Далматовым для бывшего актера суворинского театра была полезнейшей школой. Зачастую ему доверяли даже дублировать роли артиста Александринки. Честь и почет, а главное, опыт! Тот практический опыт, которого так недоставало Качалову в театре Суворина.

Гастроли далматовской труппы длились недолго, лишь летние месяцы. Все же для Качалова они послужили своего рода трамплином для дальнейшей работы на профессиональной сцене. С осени у него уже был подписан контракт с известным казанским антрепренером М. М. Бородаем.

Подобных людей было принято называть самородками. Карьера Бородая впрямь была незаурядной. Мальчуган-рассыльный при театре, он самоучкой овладел грамотой и стал переписчиком ролей, потом работал бутафором, суфлером, помощником режиссера, а в конце концов добрался до вершины театрального дела: занялся антрепризой.

Бородай считался передовым, честным дельцом — редкость в среде старых провинциальных антрепренеров. В труппу свою он принимал с большим выбором, требовательно. Попасть к нему было несомненной удачей.

Значит, Качалову опять «повезло»? Трудно назвать «везением» влечение к подлинному искусству. Конечно, он не стал бы служить у невежественного, грубого хозяйчика труппы, какие обычно встречались в тогдашнее время.

Была и другая, важная причина, почему Казань привлекала к себе больше других городов. Сюда манил не только хороший театр, а также один из лучших университетов: петербургский студент мечтал закончить здесь последний курс юридического факультета. Стремление к знаниям было у него неизбывным.

Искусство и наука не противники, а друзья, взаимно обогащающие друг друга, считал он. Однако ему не удалось завершить высшее образование — театр еще более отдалил его от университета, главным образом потому, что труппа Бородая на половину сезона выезжала из Казани в Саратов. Кроме того, в первый год Качалову пришлось сыграть более шестидесяти различных ролей, а в следующем уже свыше ста.

Цифры почти невероятные. Сколько душевных и физических сил потребовал этот труд! Пускай роль бывала крохотной в пустом водевиле, когда следовало изображать щеголя с тросточкой, поющего глупейшие куплеты. Такая роль тоже работа, к тому же вызывающая обидное чувство: играть Несчастливцева на столичных сценах, а потом, поди же, вот так унижаться.

«Не было бы счастья, да чужое несчастье помогло», — извечный театральный закон, наверно вошедший в силу с тех пор, как на земле появились профессиональные труппы. Спектакль назначен, все билеты проданы, и вдруг заболел ведущий актер. Что делать? Любой антрепренер, если некем заменить заболевшего, в отчаянии хватается за голову. Кузнечику, когда косят траву, кажется, что происходит мировая катастрофа. Руководителю театра отмена спектакля представляется гибелью всех миров.

Спектакль «Смерть Иоанна Грозного» был назначен в Саратовском городском театре на воскресный день. Полный сбор обеспечен. Афиши извещали, что роль Бориса Годунова исполнит любимец местной публики господин Агарков. И, как на грех, перед самым началом спектакля он заболел.

Кто мог спасти положение? Только Качалов: в далматовской труппе он играл эту роль много раз.

Нетрудно представить волнение артиста, появлявшегося на сцене в безыменных и безгласных ролях лакея, полицейского или бирюча, когда, наконец, представилась возможность показаться в настоящей, ответственной роли.