– А ты вообще откуда?

– Оттуда, отсюда и отовсюду.

– Да ладно тебе. Ты-то о моей семье знаешь, а я о тебе – ничего.

Хаммер покрутил языком во рту, будто гонял леденец.

– А давай я тебе скажу одну о себе вещь, – наконец предложил он.

– Давай. Только не глупость какую-нибудь вроде того, какого цвета носки на тебе сегодня.

Хаммер поднялся с колен, подбросил на ладони монетку и некоторое время молчал, так что я развернулась уже, чтобы уйти.

– Я сирота, – сказал он мне в спину, как будто не хотел, чтобы я его жалела.

Но я тут же стала жалеть, подумав, не мог ли он жить в той части Манзанара, которую мы называли Детской деревней. И растерялась, что на такое ответить, поэтому замерла, не сделав и шага, и снова к нему повернулась, подтвердить этим хотя бы, что услышала то, что он сказал. Видимо, это был правильный ответ, потому что он снова осклабился.

Хаммер, кажется, состоял из противоречий, что он за человек, я распознать не могла. Но поскольку сейчас он все-таки для меня приоткрылся, я расспросы продолжила.

– Что ты имел в виду, когда на похоронах намекнул Рою Тонаю, что вы относились к Розе лучше, чем он?

– Да ничего такого.

– Нет, правда, мне нужно знать.

– Понимаешь, у Тоная короткий запал. Уж не знаю, в курсе ли ты.

На овощном рынке я наблюдала Роя во всех видах, в самых различных ситуациях. Однажды огородник из Лонг-Бич, пытаясь всучить моему отцу несвежие огурцы, заявил, что Рой одобрил сделку, когда они играли в покер. Отец послал меня найти Роя. Рой, услышав, что вешает на него фермер, так разъярился, я думала, у него крышу снесет. Чуть не столкнул фермера и его ящики с погрузочной платформы.

– То есть ты хочешь сказать, что видел, как он злился на мою сестру?

– Я этого не сказал.

Хаммер что-то скрывал, и мне его не расколоть.

Солнце садилось; родители, наверное, уже беспокоились. Мне не терпелось сообщить им, что я устроилась на работу. Платить, конечно, будут не так много, но уж точно больше, чем те двенадцать долларов в месяц, которые я зарабатывала в лагере. И потом, в таком месте очень приятно работать, и находится оно меньше чем в миле от дома.

– Ну что ж, мне пора. Меня родители ждут.

Я потопала по тротуару и уже чуть отошла, когда услышала, как он крикнул:

– Тропико, мне нравится твоя новая прическа!

Глава 8

Здесь, в Чикаго, есть несколько разудалых ночных клубов. Один с гавайским названием, туда многие нисеи любят ходить. Женщины – белые, черные и японки – слоняются перед входом в платьях с глубоким вырезом, прямо-таки заманивая прохожих внутрь. И не редкость увидеть, как перепившие парни валяются на тротуаре в своей же блевотине. Мама была бы в ужасе.


Нэнси и после того, как я неделю отработала в Ньюберри, все еще называла меня “Ачи”, но я ее не поправляла. Она старалась, как могла, и в данных обстоятельствах этого было более чем достаточно. Филлис Дэвис, другая сотрудница, не спускала с меня глаз. Как будто никогда раньше японку не видела. Но, может, так оно на самом деле и было.

Они обе отлично мне объяснили, в чем заключаются наши обязанности. Мы проверяли сумки и портфели на входе и выходе, отвечали на телефонные звонки и ходили в хранилище за книгами, газетами и прочим, что заказывал от имени посетителей главный библиотекарь читального зала.

Посетители были в основном пожилые хакудзины, надо полагать, преподаватели местных колледжей. Но не все. Одна женщина при проверке регулярно предъявляла большую сетчатую сумку, набитую магазинными свертками. Я знала, что у нее есть ребенок, потому что однажды она пожаловалась, что не успевает забрать сына из школы напротив. Еще один читатель, чернокожий франт, каждый раз являлся с новым платочком в нагрудном кармане.

У нас была комната, где можно было отдохнуть в перерыв, но я предпочитала посидеть в Тараканьем сквере, на воздухе. Время обеда было распределено так, чтобы за стойкой всегда оставался хотя бы один работник.

Где-то к концу моей первой рабочей недели я доедала в сквере свой хлеб с маслом, когда на скамейку ко мне подсела Нэнси. Я слегка огорчилась из-за того, что мое обеденное убежище обнаружено, но, тем не менее, ей улыбнулась.

– Так вот, значит, куда ты ходишь. Я иногда фотографирую здесь.

Она вытащила свой ланч из бумажного пакета.

– Киль-баса, пробовала когда-нибудь? – В вощеную бумагу была завернута длинная свернутая кольцом сосиска. – Держи. – Она отломила один конец и протянула его мне.

Сосиска выглядела и пахла так соблазнительно, что устоять не было никаких сил. И конечно же, она оказалась солоноватой, остренькой и мясистой. Объедение!

Жуя, мы наблюдали за тем, как пылко разглагольствуют ораторы на лужайке. Один из них приходил сюда постоянно – седеющий, сухощавый, примерно с меня ростом, он предостерегал от опасностей, которыми чреват американский фашизм. Хотя я уже дважды слышала, как он повторяет одно и то же, сегодня он явился без своей рыжей бородки, отчего выглядел лет на двадцать моложе.

После того как он спрыгнул с ящика из-под яблок, я набралась смелости произнести вслух нечто, что было у меня на уме.

– Мне кажется, Филлис меня недолюбливает.

– Да, она такая. Не скрывает своих эмоций. Я тоже сначала думала, она меня терпеть не может, а потом обнаружила, что ничего, терпит. Думаю, это большее, на что можно рассчитывать с Филлис.

– Она что, неподалеку живет?

– Нет, она живет в Саутсайде. Ну, ты знаешь, там же, где большинство негров. А я живу в Уэст-Тауне, рядом с площадью “Польский треугольник”, там у нас все поляки. – Нэнси быстро жевала, и правая щека у нее выпячивалась от булочки с колбасой. – Ее брат служит. Думаю, в пехоте. Она не любит об этом говорить. Но все время посылает ему письма. Я видела, как она опускала конверты в почтовый ящик на углу.

Мне было интересно, что думает обо мне Филлис. Может, в ее сознании я была враг.

Нэнси продолжала трещать о своей семье, которая за время нашего разговора, похоже, во много раз разрослась. Мне даже понравилось слушать, кто на ком женат и у кого сколько детей.

– А у тебя есть братья и сестры? – наконец спросила она.

Я не знала, как ответить на этот вопрос. По привычке мой рот сказал:

– Да, сестра. Она на три года старше меня. – Но тут уж включилась и голова: – Но ее нет здесь, в Чикаго.

Я глянула на часы и вскочила, сказав, что мой перерыв окончен.

Как деревянная, я поплелась сменить Филлис. Наверное, она злилась, что я на несколько минут опоздала, но в тот момент мне было на это глубоко наплевать.



Когда я пришла с работы, мама готовила ужин. Она нашла подработку, уборщицей в парикмахерской на Кларк-стрит, которой владели два брата, филиппинцы по фамилии Белло. Убираться там требовалось ежедневно, но папа не хотел, чтобы она работала вечерами, поэтому братья Белло и мама сошлись на том, что она будет приходить пораньше каждое утро, часов в семь. Благодаря такой договоренности мама могла каждый вечер встречать нас ужином.

В тот вечер в нашей крошечной кухне она тушила на электрической плитке кусочки говядины и моркови в соусе, который по запаху напоминал сукияки. Не представляю, где она смогла раздобыть соевый соус и сахар, который выдавали по карточкам, но сукияки оказался еще не самым главным сюрпризом.

– Да у нас гохан! – воскликнула я, когда мама сняла крышку с кастрюли и вырвавшийся пар шевельнул ей прядки волос.

Великолепный рис – без специй, соли и масла, и клейкий, а не тот, который хакудзины приправляют маслом, потому что он сухой, как песок. В лагере нас тоже кормили рисом, но столовский рис – это было что-то особенное. Порой весь слипшийся, как болотное чудище, порой нормальный на вид, но на вкус картонный.

– А где папа?

– Пошел в агентство, насчет работы.

Мы прождали отца с полчаса, до шести, но дольше продержаться никак не могли. Мясо бы пережарилось, а соус переварился.

– Я уверена, что с ним все в порядке, – сказала я, разрешая нам насладиться нашим первым сукияки в Чикаго. Я разложила еду по разномастным тарелкам, пожертвованным Друзьями. Прежде чем соус выплеснулся за край моей, я успела перемешать его с рисом.

Хотя сукияки не вполне дотягивал до того, который мама готовила в Тропико, ничего вкусней я не ела года два, это точно. В японской культуре существует понятие энрё, воздержание и самоограничение, ценность, за которую всегда ратовала мама, так вот, потребовалось очень много энрё, чтобы удержаться и не съесть порцию папы.

Мама ковырялась в еде, то и дело поглядывая в окно, хотя было уже слишком темно, чтобы разобрать, кто там внизу идет.

Я царапнула ложкой по тарелке, убедиться, что соуса не осталось. Из-за того, что папы за столом не было, мама не могла спокойно насладиться ужином.

– Пойду-ка спрошу Харриет. Может, она что-то знает.

Я спустилась на второй этаж и постучалась в дверь. Послышался шорох и, кажется, приглушенные голоса, прежде чем дверь приоткрылась на дюйм, явив правый глаз Харриет.

– А, это ты, Аки, – сказала она.

Я думала, Харриет меня впустит, но она встала, всем телом перекрыв дверную щель. Вообще говоря, я мало что о ней знала – жила ли она с родителями, была замужем или имела парня.

– Простите, но я хотела узнать, не видели ли вы моего отца сегодня в агентстве.

– Мне очень жаль, но пока ничего не выходит.

Я нахмурилась, и Харриет выразила лицом сожаление, что раскрыла некую информацию, чего ей, судя по всему, делать не следовало.

– Трудно подыскать работу мужчине старше пятидесяти, у которого английский язык не родной, – объяснила она. – На производстве такие не нужны. А домохозяйки не хотят мужчин-иссеев у себя дома. Вы же понимаете.

– Значит, он работы не получил?

Харриет поколебалась, прежде чем признать:

– Нет.

– Дело в том, что он все еще не пришел домой, вот почему мы заволновались.

– Надо же. Кажется, он ушел из агентства часа в три.

Это было больше четырех часов назад.

Харриет извинилась, что у нее срочные дела, и закрыла дверь. “Молоко выкипело”, – услышала я мужской голос. Кого она там скрывала?

Вернувшись к себе, я решила маме соврать. Сказала, что папа пошел на собеседование.

– Может, его все-таки наймут, – вздохнула мама, поднося ко рту полную ложку риса.

Позже, за мытьем посуды, я постаралась отвлечься мыслями о Чикаго. Сколько ни изучала я карту города, все равно не очень-то хорошо представляла, как он устроен. В Чикагской гавани находились особые достопримечательности – музей естественной истории Филда, лагуна, Грант-парк, Институт искусств. Дальше на север – пляжи и Линкольн-парк с зоопарком и полями для гольфа. Все толковали о “Луп”, “Петле”[3], но я так и не достигла еще четкого понимания, что уж такого петлистого в центре города.

Больше всего меня впечатляла широкая и мощная река Чикаго, совсем не похожая на речку Лос-Анджелес, вялую струйку в бетонных берегах. Река Чикаго, напротив, прорезая самые элегантные и дорогие районы, утверждала свое господство. Никто не собирался заточать ее воды в бетон, и за это я реку уважала.

Чикаго делился на этнические кварталы, совсем не обязательно обозначенные на моей складной карте. Среди них был Уэст-Таун – польский район, где жила Нэнси, потом греческий, немецкий и итальянский районы. Чернокожие и ирландцы жили в Саутсайде, но в разных его частях. В Чикаго был даже Чайна-таун; китайский ресторан, в который Рой обещал меня повести, славился своими паккай и чоу-мейн. У меня слюнки потекли, так захотелось прямо сейчас отведать кисло-сладкой свинины с лапшой.

Я велела маме полежать, пока я приберусь. С тех пор как мы приехали в Чикаго, она сильно похудела. Папа тоже. Я же не похудела, хотя фунтов пять спокойно могла бы сбросить. Отмыв нашу единственную кастрюлю и тарелки, я оттерла всю кухоньку. Мама купила большую пачку пищевой соды, больше для уборки, чем для выпечки. Холодильник представлял собой металлический шкаф почти в четыре фута высотой с верхним отсеком для куска льда, который нужно было заменять раз в неделю. Холодильник был старый, и талая вода просачивалась в основное отделение, поэтому мясо и овощи приходилось заворачивать в вощеную бумагу.

Когда кухня была вычищена, занять себя стало нечем. Ни радио, чтобы послушать, ни кого-то, с кем можно поговорить. Вязанием и шитьем я особо не увлекалась. И тогда я пошла к бельевому шкафу и достала чемодан Розы. Я делала это всякий раз, когда оставалась в квартире одна, вынимая все вещи, а потом складывая их заново. Больше всего меня занимало платье с белыми журавлями по бирюзовому фону. Оно было эффектное, но немного слишком кричащее, не во вкусе Розы. Я понюхала воротник – от него пахло чем-то терпким, вроде мужского одеколона.

При всякой возможности я доставала ее дневник и перечитывала его, страницу за страницей, в поисках хотя бы намека на то, как ее угораздило забеременеть и куда она пошла на аборт. Я села на пол, опираясь спиной на стену у шкафа. Первая часть дневника Розы представляла собой сироп, пирожное, взбитые сливки. Роза никак не проявляла свое твердое нутро. Примерно к середине дневника записи становились редкими и краткими, порой всего в одно загадочное предложение.

Кроме того, я перебирала содержимое Розиной сумочки. Треснутое круглое зеркальце; любимая помада оттенка “царственный красный”; бессрочный вид на жительство с черно-белой фотографией; кошелек, в котором осталось несколько долларов.

Я так и заснула, сидя на полу, с Розиными платьями и комбинашками на коленях, а проснулась от скрипа по линолеуму. Папа, едва держась на ногах, прямо от распахнутой двери пытался подтащить к себе стул. Я встала запереть дверь и глянула на часы. Было около полуночи.

– Где ты был? – спросила я, хотя по запаху алкоголя и сама могла догадаться.

– Я получил сигото, – выговорил он так невнятно, как иногда в спешке бросали друг другу работники на овощном рынке.

– Правда?

Я не хотела показывать ему, что не слишком-то в это верю, но, должно быть, получилось у меня плохо, потому что в ответ папа практически огрызнулся:

– Что, не веришь?

– И где же?

Отец ответил не сразу.

– В “Алохе”.

– В “Алохе”? Это что, бар?

– А что не так с баром? В Чикаго их полно. И посмотри. У меня все в порядке.

Он достал из кармана пачку долларовых купюр.

– А ты уверен, пап, что тебе стоит работать в таком месте? Ведь в Манзанаре у тебя были с этим проблемы.

– Дамаре! – выкрикнул отец. – Заткнись!

Никогда еще папа не говорил мне такого грубого слова. Он и сам, судя по его виду, поразился силе собственной ярости, которая и тут еще не угасла. Он схватил ближайшую к нему вещь – баночку из-под джема, которой Роза пользовалась, чтобы полоскать рот, – и гранатой метнул ее в другой конец комнаты. Банка разбилась, осколки рассыпались по линолеуму. Один сверкнул у самой моей босой пятки.

Мама, волосы скручены в пучок, вышла из спальни.

– Что случилось?

Я была так ошарашена, что не могла и слова произнести, а папа, я точно знаю, выбежал бы из квартиры, если б не был так пьян. Некоторое время мы все трое стояли, застыв на месте, а вещи моей сестры валялись кучкой у шкафа. Мы боялись наступить на битое стекло и не знали, куда нам идти дальше.

Глава 9

Не знаю почему, но у меня никогда не получалось дружить с девочками. Вечно они хотели, чтобы я играла по их правилам, но я на это не соглашалась. Ненавижу, когда от меня чего-то требуют или винят, что я не проявляю участия. Я ведь не умею угадывать, что там у людей в головах. Женский клуб в Манзанаре тем и хорош был, что нужно же было как-то скоротать время. Было весело делать бумажные цветы и затевать танцы. И никто не требовал раскрывать свои самые сокровенные тайны.


Стех пор как папа взорвался, родители будто объединились против меня. Мама считала, что это я виновата. Как я посмела усомниться в его праве на такую работу, когда мужчинам-иссеям так трудно хоть какое-то место найти? Он стал уборщиком в баре, она – уборщицей в парикмахерской. Суджи, или уборка, считалась вполне приличным занятием, так что, пожалуй, мне и самой не помешало бы немного прибраться в своей душе.

Я толком не понимала, чего они от меня хотят. Находясь дома, я передвигалась словно на цыпочках, когда кто-то из них тоже был там. Однажды вечером, оставшись одна, я хотела достать Розин чемодан из шкафа, но обнаружила, что он пропал. Я знала, что, если спрошу о нем маму, разразится скандал. Хорошо хоть дневник я догадалась спрятать у себя под матрасом. Окровавленное платье, которое я добыла в полиции, оказалось не любимым Розиным, в горошек, а коричневым, с рисунком мелкими бабочками, которого я раньше не видела. От него стало подванивать, я его выбросила, и никто его не хватился.

Я позвонила по телефону, обозначенному на визитной карточке, которую дал мне директор похоронного бюро, и связалась с мистером Йошизаки, представителем Японского общества взаимопомощи. Мы договорились встретиться в субботу днем в кофейне у станции надземки “Лоуренс-эль”.

Я пока еще не привыкла к тому, как коренные чикагцы используют термин “эль”. Это была первая буква слова “Луп”, то есть “Петля”, как называли знаменитую чикагскую надземку, железную дорогу, по которой над разными частями города с грохотом шли поезда. Но даже те, что останавливались на новых подземных станциях, таких, как “Кларк и Дивижн”, все равно назывались “эль”.

Когда поезд отъезжал от станции подземки, он двигался без рывков, плавно, но стоило ему выбраться на надземный участок, как поездка становилась шумной и ухабистой. Я всем телом чувствовала буквально каждый рельсовый стык. В некоторых местах поезд проносился так близко от окон многоквартирных домов, что можно было в подробностях рассмотреть одежду, вывешенную сушиться на балконах, и даже подглядеть, как люди садятся завтракать. Нам-то казалось, что мы живем в тесноте в районе вокруг “Кларк и Дивижн”, но если посмотреть, как теснились другие, жаловаться нам было грех.

Мистер Йошизаки объяснил по телефону, что нужная мне кофейня находится прямо у лестницы, ведущей со станции. Вообще район, который, как я позже узнала, назывался Аптаун, демонстрировал признаки оживленной ночной жизни – неоновые вывески обозначали театры и бары. Совсем рядом со станционной платформой располагался красивый танцевальный зал в испанском стиле.

Дожидаться мне не пришлось, потому что я сразу заметила пожилого азиата, стоявшего у входа в кофейню. Подумав, что это, наверное, и есть представитель Общества взаимопомощи, я ускорила шаг.

– Мистер Йошизаки? Простите, что заставила вас ждать.

– А, Ито-сан, – сказал он и поклонился.

В голосе у него звучала ласковая мелодика, напомнившая мне речи иссея-бухгалтера с нашего овощного рынка. На голове у мистера Йошизаки не было ни волоска, а густые брови и даже ресницы оказались совершенно седыми. Мы заняли единственный свободный столик, все остальные были заняты посетителями-хакудзинами. Он сказал, что я могу заказать все, что захочу, но для себя попросил у официантки только чашку кофе со сливками.

Говорил он в основном по-японски.

– Не могу выразить, как опечален я ужасным несчастьем, выпавшим на долю вашей семьи.

Его сочувствие глубоко меня тронуло. То, что пожилой человек разделяет мое горе, значило очень много. Он не стал расспрашивать о подробностях, но хотел убедиться, что мы ни в чем не нуждаемся.

– У меня хорошая работа, – ответила я ему. – Более того, мы все сумели устроиться.

Я не стала упоминать тот неприятный факт, что мои родители низведены до “синих воротничков”.

– А, йокатта. Благодарение небесам.

Мы выпили каждый по чашке кофе. Официантка вернулась удостовериться, довольны ли мы, и мистер Йошизаки помахал ей рукой: все в порядке.

Я прочистила горло, чтобы заговорить о причине, по которой обратилась к нему с просьбой о встрече.

– Речь о моей сестре Розе. У нас нет места на кладбище…

Мистер Йошизаки жестом меня остановил.

– Прах вашей старшей сестры может храниться в колумбарии на кладбище Монтроуз. О расходах не беспокойтесь. Общество взаимопомощи позаботится обо всем. Сегодня я свяжусь с моргом, и завтра урну доставят.

– Огромное вам спасибо!

Не думая, я схватила его мозолистую руку, хотя мы, нисеи, не должны были позволять себе такого со старшими, даже с теми, кто приходился нам родственниками.

– Общество взаимопомощи было создано для тех японцев, которые оказались в Америке совсем одни. У кого нет близких, – объяснил он. – Наша миссия – помогать. Вы можете хранить там прах сестры столько, сколько понадобится.

У меня гора с плеч упала, что урна с прахом Розы будет покоиться в освященном месте, пусть даже рядом с останками японских иммигрантов, у которых никого родных не осталось.

Поднимаясь по ступенькам на станцию, чтобы ехать домой, я почувствовала какую-то всеобъемлющую печаль. Мама всегда, вспоминая о своей жизни в Кагосиме, упоминала куроу, что можно перевести как “страдание”. Но перевод как бы скользит по поверхности, в то время как куроу берет глубже. В нем кроется тихий стон, пронзающая до костей боль. И хотя мистер Йошизаки ни словом не обмолвился о своей жизни ни в Японии, ни в Америке, я остро чувствовала, что куроу ему знакомо.



Мы пробыли в Чикаго уже три недели, и погода становилась все нестерпимей. Я ничуть не утратила решимости выяснить, что случилось с сестрой, но жестокая жара подавляла мое рвение. Порой казалось, что не осталось никаких сил вдохнуть, горячий воздух давил со всех сторон. Единственным спасением оказалась работа в прохладной, как склеп, библиотеке Ньюберри, где был установлен кондиционер.

В ту пятницу к нашей стойке подошел Рой. Ему предстояла ночная смена, с полуночи до шести утра, но зато потом, в выходные, он был свободен. Я заметила, как Нэнси и Филлис переглянулись. “Да он просто друг” – так мне захотелось сказать, чтобы развеять всякие подозрения.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

Несмотря на то что у Роя был диплом Университета Южной Калифорнии, я-то знала, что он не любитель чтения.

– Завтра вечером в “Арагоне” “калифорнийцы” устраивают танцы.

“Арагон” – это было то нарядное, в испанском духе здание у станции “Лоуренс”, которое я отметила, когда шла в кофейню к мистеру Йошизаки.

– Я думала, нам нельзя собираться больше чем втроем.

Рой закатил глаза. Все, что происходило вокруг “Кларк и Дивижн”, служило доказательством тому, что правила, которые вдалбливали нам в лагере, к действительности отношения не имели.

– Тебе будет полезно познакомиться с общественной жизнью Чикаго. Я пытался дозвониться до таксофона, который у вас в коридоре, но никто не брал трубку.

Кто такие “калифорнийцы”, я знать не знала, но, если приглашение означало, что предстоит провести вечер за пределами нашей квартиры, я была целиком за.

– Только это не свидание, Рой, – сразу прояснила я.

– Издеваешься, что ли? Ты мне как младшая сестра. Я знаю, Роза хотела бы, чтобы я за тобой присмотрел.

Мы договорились встретиться в субботу перед отелем “Марк Твен”, в семь вечера. До того я как раз успевала осуществить свои планы на этот день: съездить в колумбарий, где хранился прах Розы.



В субботу утром я купила цветы в магазинчике у метро. Я знала, что Розе хотелось бы чего-то поярче и красного, лучше розы, конечно, но предпочла желтые хризантемы, которые хорошо переносят влажность. Услышав, для чего я их покупаю, флорист завернул букет в белую оберточную бумагу. Я спустилась с цветами по эскалатору на станции “Кларк и Дивижн”.

Я привыкла уже бывать здесь, где погибла Роза. Было дело, однажды я даже не вспомнила про нее. Осознание этого меня поразило, и я сразу почувствовала себя виноватой. Мама сказала, что Роза хотела бы, чтобы мы продолжали жить своей жизнью, но мне в это не верилось. Розе так важно было находиться в центре внимания, быть узлом, который всех держит вместе. Никогда бы она не хотела, чтобы ее забыли.

Если верить моей складной карте, кладбище Монтроуз находилось не так уж близко от Эванстона, но, по крайней мере, в том же направлении. На север. Я решила, что встречусь с Томи сегодня.

Добираться мне предстояло и на метро, и на автобусах с пересадками. И еще прилично пешком на своих двоих. Взять такси отпадало, дорого, а просить Роя, чтобы он взял напрокат машину и отвез меня, да к тому ж для того, чтобы я смогла потолковать с Томи, мне не хотелось. Очевидно, что он от нее не в восторге и, скорее всего, будет упорно пытаться меня от встречи отговорить.

Выйдя из метро на станции “Лоуренс”, я кружила, пока не нашла автобус, который мили три с половиной провез меня до бульвара Пуласки. Затем уже можно было идти напрямик, но путь оказался долгим. Было душно. Хризантемы мои съежились и поникли. Пот струился по лбу, кусая глаза. Я уже начала жалеть, что все это затеяла.

Но как только дошла до входа на кладбище Монтроуз, настроение мое полностью изменилось. Там было замечательно зелено, благодаря летней грозе, прошедшей пару дней назад. Цветы, которые люди принесли своим близким, стали краше от влаги и солнца.

Ноги устали ужасно, и я нагнулась проверить, как там мои подошвы. Правая так износилась, что на ней, чего доброго, вот-вот появится дырка, как на ботинках отца. Я оторвала край оберточной бумаги, в которой был букет хризантем, сложила его в квадрат и подсунула под ногу. Вуаля!

Затем я стала оглядываться, искать, кто бы мог указать мне дорогу к японской усыпальнице. Чуть подальше рабочие расчищали место для захоронения. Идти к ним по мокрой траве не хотелось, поэтому я побродила вокруг, разглядывая надгробия и обелиски. Внимание привлек высокий молодой азиат, который мыл фасад бетонного сооружения с двускатной кровлей в японском стиле и щипцом, украшенным изображением восходящего солнца. Под козырьком было написано: “Японская усыпальница”.

С цветами в руках я стояла и наблюдала за ним с минуту-другую. В рабочих штанах цвета хаки и белой футболке без рукавов, он, должно быть, почувствовал, что я на него смотрю, потому что перестал работать и повернулся ко мне.

– О, привет.

– Привет, – ответила я.

– Что, пришли навестить кого-то в японской усыпальнице?

Я кивнула.

– Я почти что закончил. Я дам вам время побыть одной.

Он взял ведро и тряпку и направился к пикапу, который стоял неподалеку. Держался он прямо, будто совсем не стеснялся того, что приходится мыть памятники на кладбище. Я смутно надеялась, что он не уедет, не поговорив еще немного со мной.

Ничего вроде вазы для цветов поблизости не нашлось, поэтому я разбросала хризантемы перед усыпальницей. Предполагалось, что прах Розы там внутри, и мне оставалось верить, что мистер Йошизаки поставил урну с ее прахом на полку, как обещал.

Для нас, японских иммигрантов первого и второго поколений, посещение могил было важным делом. Единственные кровные родственники нашей семьи жили в Спокане, штат Вашингтон, но папа все равно заезжал на кладбища по всей Калифорнии, чтобы отдать дань уважения своим ушедшим из жизни сотрудникам и знакомым.

Сложив вместе ладони, я опустила голову. И хотя я, увы, не чувствовала, что Роза витает где-то здесь рядом, я все равно помолилась за нее и за всех остальных, чей прах хранился внутри.

Потом я открыла глаза и еще раз оглядела сооружение. Хотелось подготовиться к тому, как я стану описывать его родителям, – если, конечно, они станут со мной общаться.

Когда я обернулась, уборщик стоял, прислонившись к своему грузовичку, без перчаток. Поверх майки он надел клетчатую рубашку с короткими рукавами.

– Мой отец состоит в этом обществе, – объяснил он, имея в виду, предположила я, Японское общество взаимопомощи. – Обычно он собирает уборочные бригады, чтобы навести здесь порядок, но сейчас у него с ногами неладно. А потом, власти официально запретили нам собираться.

Не более трех японцев в одном месте – Роза была права, это же чепуха. Представители власти, надо полагать, то ли вообще не захаживали в район “Кларк и Дивижн”, то ли намеренно закрывали глаза на растущее японское сообщество и танцульки наших нисеев. Кто его знает, какие правила обязательны, а какие нет?

Я спросила его о человеке, с которым встречалась, о мистере Йошизаки.

– А, Йошизаки-сан. Он мне как дядя.

– А вы сами из Чикаго? – спросила я.

Было в нем что-то необычное. С высокими скулами и широким, кирпичом, подбородком он выглядел так, словно готов смести любое препятствие на своем пути.

– И родился, и вырос. Мы живем в Саутсайде.

– В Саутсайде? Я думала, там живут негры и ирландцы.

– Да, так и есть. Японцев здесь вообще мало. Раньше было всего несколько сотен. В то время я знал всех японцев в Чикаго. – Он не сводил с меня глаз, и я почему-то смутилась. – Вы-то, судя по всему, не отсюда.

– Из Лос-Анджелеса. Через Манзанар. Моя семья сейчас живет рядом с “Кларк и Дивижн”.

– А, это почти уже север. У Общества взаимопомощи там есть общежитие, хотя оно уже некоторое время закрыто. Давно вы приехали?

– Всего с месяц назад, – покачала головой я.

Мы помолчали. Я догадывалась, что ему хочется спросить, по какой причине я явилась сюда, на кладбище, и отдала ему должное за то, что он не спросил.

– Ну, я думаю, мне пора.

Еще дома я записала маршрут, как добраться в Эванстоне до того дома, где работает Томи, и теперь достала эту бумажку из своего блокнота. Предстояло идти пешком и пересаживаться на разные виды транспорта.

– Куда путь держите?

– В Эванстон.

– В Эванстон? Это в другую сторону от перекрестка Кларк и Дивижн.

– Я знаю. Но мне нужно там кое с кем встретиться.

– Могу подвезти. У меня на сегодня никаких планов.

– Ох, нет, я не могу вас об этом просить.

– Сомневаюсь, что ваши туфли выдержат эту поездку.

И правда, я чувствовала, что бумажный ком сполз куда-то у меня под ступней. Еще немного, и заработаю волдыри.

– Ну, по крайней мере, хотелось бы знать имя того, кто меня подвезет.

Парень изобразил улыбку и протянул правую руку.

– Арт Накасонэ.

Ладонь была жесткой и мозолистой.

– Аки Ито.

По дороге в Эванстон мы почти все время молчали. Арт был не мастак вести светские разговоры, и я тоже. Рассказывать про Розу я не стала, потому что не хотелось предстать перед ним этакой трагической фигурой, сестрой, которая выжила. Хотелось быть нормальной девушкой – ну, настолько нормальной, насколько может быть нормальной нисейка в сложившихся обстоятельствах.

Оказалось, что Арт учится в Чикагском университете и собирается стать журналистом. Это показалось мне интересным, потому что он не выглядел ни особенно въедливым, ни трепливым.

Коренной чикагец, проглядев мою карту, он быстро сообразил, каким путем лучше ехать, и даже не сверялся с ней по дороге. Минут через тридцать-сорок он притормозил перед красивым домом из темного кирпича с округлой аркой вокруг двери с черными петлями. Обрамляли арку два высоких куста с розовыми цветами.

Он припарковался и заглушил двигатель:

– Вот и все.

Я сверилась с номером дома на своем листочке. По дороге я кое-что рассказала Арту о Томи, что она работает горничной в семье профессора здесь, в Эванстоне.

– Я бы не стал стучаться в парадную дверь, – посоветовал он. – Попробуйте через черный ход.

Совет его я оценила. Понятно же, что в правилах, которые применяются к прислуге и гостям прислуги, я как в темном лесу.

– Я отвезу вас обратно к “Кларк и Дивижн”. Буду ждать здесь.

В обычных обстоятельствах можно было бы повозражать, но сейчас других вариантов не было, и я с благодарностью приняла его предложение.

Выпрыгнув из кабины грузовичка, я разгладила, сколько смогла, свою мятую и отсырелую юбку. Эта влага, висящая в воздухе, в самом деле меня изводила. Приближаясь к дому, я услышала низкий вой собаки – похоже, крупной, – а затем визгливое тявканье собачки поменьше.

Я постучалась в дверь черного хода – сначала тихонько, а потом понастойчивей, отчего лай внутри сделался громче.

– Тихо! – скомандовал женский голос, и питомцы повиновались.

Дверь открыла женщина, хрупкая, как Луиза, но ниже ростом и с фарфоровой кожей. Тонкие черты лица казались нарисованы кистью. Она напомнила мне классических японских красавиц, которых мы до войны всей семьей ходили смотреть в кинотеатр “Фудзи-кан” в Маленьком Токио.

– Вы Томи Кавамура?

Слышалось тяжелое дыхание животных, возможно, из другой комнаты.

– Да.

– Я Аки Ито. Сестра Розы.

Едва я произнесла имя Розы, как Томи начала закрывать дверь.

– Прошу вас, не… – взмолилась я, но не успела закончить, как дверь оказалась закрыта. – Прошу вас, мне нужно с вами поговорить. Ради Розы.

Я забарабанила в дверь ладонью. Собаки возобновили свой неистовый лай, тревожа тишину тенистой, обсаженной деревьями улицы.

Дверь открылась, и я снова увидела прекрасный профиль Томи.

– Потише. Или ты хочешь, чтобы меня уволили?

– Я не буду шуметь, только дайте сказать, – попросила я.

– Мне нельзя принимать гостей без предварительного уведомления.

– Пять минут. Только пять минут.

– Три.

Томи скрестила на груди тонкие руки. Она явно не собиралась впускать меня внутрь.

Я изо всех сил постаралась сказать все быстрей.

– Вы были подругой моей сестры. Может, даже единственной ее подругой в Чикаго, судя по дневнику.

– По дневнику?! – Ее щеки порозовели.

– Она оставила его в квартире. Он лежал среди ваших книг.

На мгновение Томи онемела, а когда к ней вернулся дар речи, спросила:

– Зачем ты пришла?

– Чтобы узнать, что с ней случилось перед смертью.

– Я к тому времени уже сюда переехала…

– Но, должно быть, вы знали ее секреты. Ну, самый главный из них. – Я сглотнула. – Что она была беременна.

– Ты чокнутая.

Она снова потянула на себя дверь, но на этот раз я телом остановила ее.

– Давайте встретимся где-нибудь подальше отсюда. – Я была всего в нескольких дюймах от ее лица, так близко, что видела, как раздуваются ее изящные ноздри. – Я работаю в библиотеке Ньюберри. Там встретиться безопасно.

Она снова дернула дверь, прищемив мне левую ногу. От боли я вскрикнула и повалилась лицом вперед в тесную, вроде тамбура, прихожую. На стенной вешалке висели два собачьих поводка и несколько дождевиков, а под скамейкой стояли в ряд резиновые сапоги. За стеклянной до самого полу французской дверью скакали черный лабрадор и белый пудель, их когти щелкали по стеклу. Они виляли хвостами.

– Тебе нельзя здесь, – сказала Томи, пытаясь сразу и поднять меня, и выпихнуть вон.

Снаружи хлопнула дверца машины. Томи повернулась на звук.

– Кто там?

Арт вылез из грузовика, вероятно, в ответ на нашу потасовку.

– А, это парень, с которым я познакомилась на кладбище. Он подвез меня сюда.

– Парень? Ты хочешь сказать, что не знаешь его?

– Его зовут Арт. Арт Накасонэ. Он из Чикаго. Живет в Саутсайде.

– Ты села в машину к незнакомцу? И привела его сюда? Ты что, спятила?

– Его отец состоит в Обществе взаимопомощи. Он учится в университете.

– Ты прямо как Роза. Никакого здравого смысла.

Такой упрек застал меня врасплох, и Томи, воспользовавшись тем, что я растерялась, вытолкнула меня обратно на улицу и захлопнула дверь. Собаки на прощание взорвались лаем, который стих только тогда, когда я забралась в кабину пикапа.

Глава 10

Танцульки нисеев здесь, в Чикаго, – убожество, даже хуже, чем в лагере. В Манзанаре у нас, по крайней мере, выступали “Джайв Бомберс” и Мэри Номура. А тут, кажется, никто вообще петь не умеет. Такая самодеятельность, будто организаторы подобрали случайных музыкантов на улице. И к тому ж те два вечера, когда я пришла на танцы, закончились пьяной дракой. Рой говорит, они со временем наберутся опыта и исправятся. Что ж, посмотрим.


На обратном пути мы с Артом были еще молчаливей, чем когда ехали в Эванстон. Мне это пришлось по нутру, я не в силах была болтать. Все мои мысли были заняты тем, почему Томи так с ходу отказалась со мной говорить. Я была младшей сестрой ее погибшей соседки по комнате. Я не причинила ей зла, мы впервые увиделись. Но что-то в том, что случилось с Розой в Чикаго, Томи перепугало. Может, Роза попала не в ту компанию, хотя мне это казалось маловероятным. Рой ни о чем таком не упоминал. Или, может, Томи, ближайшая соседка по комнате, была посвящена в факты, о которых больше никто не знал.

К тому времени, как мы доехали до Лейк-Шор-драйв, я додумалась до того, что обязана все-таки Арту хоть что-то да объяснить. В конце концов, он потратил столько времени, чтобы меня подвезти.

– Знаете, там, в усыпальнице, я была у моей старшей сестры, – сказала я. – Это ее сбило насмерть в метро. Та, к кому мы приехали в Эванстон, была ее соседкой по комнате.

Арт, придерживая руль длинными пальцами, только кивнул, а повернулся ко мне, когда мы остановились на красный свет.

– Сожалею о вашей сестре, – сказал он. – Прискорбный случай.

– Вы о нем слышали?

Арт снова кивнул.

– Не так часто в Чикаго погибают нисейки.

Не знаю, может, потому что он говорил с таким сочувствием, но у меня потекли слезы. Я пыталась сдержаться, но чем больше старалась плач подавить, тем горше ревела.

– Принести вам воды?

Не успела я возразить, как Арт остановил пикап у пляжа на Оук-стрит, выскочил из кабины и забрался в кузов. Вернулся он с потертой флягой вроде тех, что ковбои привязывают к седлу.

Правду сказать, не хотелось прикладываться к горлышку этой ржавой железки, но обидеть Арта я не могла. Я сделала-таки глоток, и вода показалась мне на удивление чистой и освежающей.

– Спасибо. – Я вынула носовой платок и промокнула глаза. Достала бы еще пудреницу, проверить лицо, но решила, что это безнадежное дело. – Я, знаете ли, ужасно легко плачу. Это одна из моих самых больших слабостей, – сказала я Арту.

– Я не думаю, что это слабость, – ответил он. – Я вот очень люблю свою младшую сестренку и, если бы с ней что-то случилось, даже не представляю, что бы со мной стало.

Я подышала поглубже, чтобы совсем успокоиться. Прислонилась лбом к стеклу со стороны пассажирского сиденья и смотрела, как парочки в купальных костюмах идут себе к озеру Мичиган. Шла война, а они выглядели так беззаботно! Я позавидовала им, глядя на эту их легкость, способность жить одним днем.

Доставив меня к подъезду, Арт повернулся ко мне, словно собирался о чем-то спросить. Нисейки, стоявшие на крыльце, оглянулись на нас, зашептались и засмеялись между собой.

– Спасибо, что подвезли, – сказала я.

– Да, увидимся.

Я распахнула дверцу и выпрыгнула на тротуар. Наступать на пальцы на левой ноге было все-таки больно, но подложка из плотной бумаги определенно меня выручила.

Девушки расступились, словно Красное море, чтобы пропустить меня ко входной двери. “Арт Накасонэ, да?” – поддразнила одна из них. Я удивилась, что он такая знаменитость.

В квартире я обнаружила, что ни мамы, ни папы дома нет. Я была рада, что собраться на танцы смогу одна. В холодильнике нашлись несколько онигири, завернутых в вощеную бумагу рисовых шариков с кусочком курицы внутри. Мама бы осудила, что я ем, стоя над раковиной, вместо того чтобы, как полагается, сесть за стол с тарелкой и вилкой, но я торопилась.

Быстренько приняв душ, я пересмотрела свой гардероб. Впечатление было грустное. Платье, которое я надела в тот день, любимое, ситцевое, промокло от пота. Оставалось только простенькое, в полоску. Подходящее больше для похода к врачу, чем на выход в люди.

Пытаясь хоть как-то справиться с волосами, придать им форму, подхватывая заколками, я уронила одну в спальне на пол. Пришлось присесть на корточки, чтобы поднять. Увертливая заколка приземлилась рядом с Розиным бежевым чемоданом, который мама засунула под кровать, где стоял еще большой темно-коричневый короб для багажа, недавно доставленный со склада в Калифорнии. В бежевом чемодане хранился целый гардероб гораздо лучше моего. Но я не могла. Если я надену что-то оттуда – разве не оскорбит это память сестры? И тут я прямо-таки услышала голос Розы: “Не глупи. Какой толк от того, что эти платья так и будут гнить в чемодане?”

Я вытащила его и открыла защелку. Платья Розы лежали аккуратными плотными свертками, я сама их так уложила. Мой взгляд приковала ткань с белыми журавликами по зеленовато-бирюзовому фону. И раз уж на Розе этого платья я никогда в жизни не видела, возникло ощущение, что мне разрешается его примерить.