Глава шестая
«Быть настоящим, а не сводным сыном…»
1924–1925
Ленин станет для Есенина такой же фигурой, как Пётр Великий для Пушкина.
Воплощением государственности, которая однажды по строгому пересчёту окажется более весомой, чем всё эмоциональное, ранимое, ломкое, нарочитое, дерзкое — в общем, человеческое.
Ты, слабый человек, уйдёшь, — твою песню, если она окажется честной, споют, — но даже для песни необходимо пространство, обжитое людьми, говорящими на твоём языке.
Необходимо отечество, ведо́мое титаном.
Стоя у гроба, Есенин задумает огромную поэму.
Он сумрачен, но вместе с тем будто зачарован происходящим: этой колоссальной массой людей, идущих проститься с вождём мирового пролетариата, этой мёртвой головой — лобастой, кажущейся огромной.
Он уверен, что у него получится великолепная поэма.
Герои всё те же, что были изначально задуманы в драме «Страна негодяев»: Ленин, Махно, мужики, большевики, повстанцы.
Но там получилось что-то другое, Ленин туда и вовсе не вместился.
Есть смысл углубиться в тему заново.
Надо только собрать воедино раздробленную на режущие осколки правду.
Создаётся ложное, но очень сильное впечатление, что после такой трагедии, как смерть Ленина, всё будет честнее, прозрачнее.
Никто не сможет вести себя подло.
Впрочем, некоторое время это чувство будет находить подтверждение.
Почти обрушившаяся жизнь Есенина вдруг резко идёт на лад.
Есенин возвращается к Бениславской — и никто в коммунальной квартире не говорит, что ему тут не место.
Обещает Миклашевской, что напишет, помимо самых лучших посвящённых ей стихов, ещё и монографию о ней — она, кажется, тронута и взгляд её многообещающ.
В первых числах февраля сдаёт Воронскому рукопись книги «Стихи (1920–1924)» — Галя помогла всё собрать, расставить в правильном порядке. Спустя несколько дней Воронский передаёт: книга принята к публикации.
Никаких тебе бойкотов, ни малейших препон.
В первом номере журнала «Красная новь» за 1924 год Воронский пишет огромную статью о Есенине, где много сетует на есенинскую душевную дисгармонию, на его религиозность и тягу к пугачёвщине. Главное, однако, не это. Воронский, сколько бы оговорок ни делал, чётко заявляет: «Есенин — чрезвычайно одарённый поэт, такой, каких у нас в России можно счесть по пальцам одной руки». Статья эта является продуманным, весомым и убедительным ответом и Воронского, и стоящего за его спиной Троцкого — недаром их вместе, парой, рисуют на карикатурах — всем на свете сосновским и кольцовым.
В те же дни Есенин с Ганиным заходят в редакцию «Красной нови» и знакомятся с редактором Госиздата Иваном Евдокимовым. Тот, совсем недавно писавший в дневнике о натуральной человеческой катастрофе, приключившейся с четырьмя поэтами, Есениным очарован — вскоре они становятся близкими приятелями.
7 февраля у него неожиданным образом появляется ещё один товарищ — из самых партийных верхов. В Москву делегатом на II Всесоюзный съезд Советов приезжает секретарь ЦК компартии Азербайджана и по совместительству редактор газеты «Бакинский рабочий» — в 25 лет! — Пётр Чагин (настоящая фамилия — Болдовкин).
Увиделись с ним на каких-то артистических посиделках — Есенин теперь благодаря Миклашевской знал всех артистов и был вхож в эти круги.
С Чагиным проговорили весь вечер.
Тот на другой день возвращался в Азербайджан. Так бы и ограничилось всё разовой встречей, если бы не случайность.
«Рано утром, — вспоминает Чагин, — меня в гостинице разбудил энергичный стук в дверь. В неожиданном раннем посетителе я узнал Сергея Есенина. Застенчиво улыбаясь, он сказал:
— Простите, но, кажется, мы вчера с вами перепутали калоши.
Оказалось, действительно так и было».
Есенин вполне мог бы Чагина не искать и не будить, а так и ходить себе преспокойно в его калошах, раз уж подошли по размеру; но за этой застенчивостью видно весёлое лукавство, замешенное на любопытстве: он всерьёз хотел дружить с самыми настоящими большевиками.
Раз у них был такой вождь, как Ленин, — что-то в них должно быть.
Одно дело — пользуясь именем, добиваться приёмов у Каменева, Куйбышева и Троцкого; совсем другое — запросто разговаривать, встречаться и знаться с ними, как в своё время с Толей или, скажем, с Ширяевцем.
Обменялись калошами. Здравый смысл велит в такую минуту прощаться: человек, в конце концов, не выспался, а ему в дорогу собираться. Но… «…Есенин не торопился после этого уходить, а я старался удержать его, — признаётся Чагин. — Он остался и проводил меня на вокзал. Завязалась большая дружба».
Чагин располагал к себе. И выглядел, как настоящий русский большевик с плаката: крепкий, волосы зачёсаны назад, круглое, породистое, пожалуй, даже красивое лицо, нижняя челюсть по-волевому чуть выпирает. И при этом — весь такой молочный, пышущий здоровьем, родной, как брат.
Договорились, что Есенин приедет к нему в гости в Азербайджан.
А две недели назад ещё думал, что теперь ни одна цековская сволочь и руки ему не пожмёт! А всё иначе, всё наоборот: он — советский поэт, его привечают, любят, зовут.
На следующий день, 9-го, Есенину снова едва не испортили настроение.
В «Стойле Пегаса» подошёл какой-то тип — как позже выяснилось, некто Семён Майзель, двадцати семи лет от роду, — и спросил:
— Так вы против жидов или нет?
Недолго думая Есенин послал его по матушке.
Ну а как иначе: только новую жизнь начал, а тут опять!
Немедленно появились милиционеры — то ли они теперь постоянно возле «Стойла…» гуляли, то ли этот тип, из числа на всю голову возбуждённых Сосновским, заранее привёл их с собой.
Но в 46-м отделении, где Есенин понемногу становился привычным постояльцем, его, коротко допросив, тут же отпустили.
Даже если кто-то хотел провокации — она не удалась.
* * *
Обольщение чередой удач и ярких встреч всё равно весьма скоро завершилось, и виной тому никак не сторонние силы, а банальное есенинское пьянство.
Он вновь начинает каждый день пить: всё же хорошо, о чём беспокоиться.
Здоровья накопил в санатории, трать — не хочу.
Один раз где-то зацепил Надю Вольпин и пришёл с ней к Бениславской.
Лежал там сильно пьяный, а все эти женщины суетились вокруг: Бениславская, Виноградская, Назарова; Надя спокойно на всё это смотрела и никуда не уходила.
Дункан только не хватало для полноты картины.
В другой раз, когда Есенин возвращался на извозчике в коммуналку, снова пьяней вина, с него сорвало ветром шляпу.
Выскочил, побежал за ней, на обледеневшем тротуаре поскользнулся и согнутой в локте рукой засадил в подвальне окно сапожной мастерской. Неловко начал подниматься и распахал осколками левую руку — поначалу даже не понял, насколько сильно.
Дома начали промывать. Оказалось, порезана вена: в умывальнике плавали куски кожи и мяса, кровь хлестала так, что не могли унять.
Повезли поскорее в Шереметевскую больницу.
Есенина положили на операционный стол.
Поначалу боялись, что он не сможет владеть рукой, но всё обошлось.
Есенинский врач Григорий Герштейн относился к нему самым трепетным образом.
По одному из уголовных есенинских дел в больницу пришла милиция — спрашивали, когда пациент будет выписан. Герштейн пожал плечами: сложная операция, не знаю.
На самом деле выписать мог в тот же день.
Герштейн поделился с Бениславской невесёлыми новостями: нашего Сергея Александровича уже поджидают.
Галя попросила подержать Есенина в больнице как можно дольше, и он пошёл навстречу.
Есенин пролежал в Шереметевской больнице две недели.
Подружился там с поранившим ногу беспризорником. Беспризорник знал на память новейший городской фольклор и отлично его исполнял.
Целыми днями Есенин возился с этим пацаном.
Галя заходила ежедневно. С ней — новая ласковая знакомая Анна Берзинь, в девичестве Фоломеева, по батюшке Абрамовна, стоить заметить, дочь псковских крестьян — имя Абрам, из святцев, было распространено в народной среде.
Фамилию свою, наверняка тронувшую Есенина созвучием с берёзкой, Анна получила от мужа — красного латыша, коменданта Московского Кремля в октябрьские дни 1917 года и героического участника Гражданской войны. Сама Анна в те годы служила политработником в Красной армии. Ко времени знакомства с Есениным она уже развелась.
26-летняя милейшая журналистка, публиковавшаяся под псевдонимом Ферапонт Ложкин, имевшая серьёзные связи в «напостовской» среде, Берзинь была влюблена в Есенина и, безусловно, имела на него свои виды. Удивительно, но Галя нисколько не перечила.
Аня постепенно оказалась в числе главных его «женских» друзей.
Понемногу Берзинь начала вникать в есенинские издательские дела и помогать Гале разбираться со всем этим. Если Бениславская сумела упорядочить есенинские архивы, то Берзинь профессионально занималась издательской деятельностью: вскоре она станет редактором отдела массовой литературы Госиздата.
Анна умела быть заботливой и внимательной, но могла быть и волевой, жёсткой, настойчивой: бывший красноармейский политработник, да. Поставленная речь, прямой взгляд — и при этом крупная, видная, красивая: Псковщина постаралась.
Удивительно, как хотели помогать Есенину все эти чудесные, абсолютно советские девушки. Подсознательно чувствовали в нём, за всем его пьянством, ангельскую природу?
Чего не скажешь о несчастном Михаиле Грандове.
* * *
В своё время Грандов не стал препятствовать прописке Есенина в их коммуналке. С тех пор он постоянно, с небольшими перерывами, терпел появление нетрезвого Есенина в компании его бесконечных друзей. Эти друзья без умолку читали стихи, пили и громко пели. Находили где-то гармонистов и балалаечников, и те играли.
Любимая женщина Грандова, Леночка, невзирая ни на что, продолжала любить этого алкоголика и антисемита. Его тут все любили: и постоянно проживающие, и время от времени заходящие.
Недавно раздался звонок в дверь, и на пороге объявилась огромная, в каком-то немыслимом хитоне, ярко накрашенная женщина, которую он сразу опознал по виденным ранее фотографиям. Это была Дункан. Она спросила, дома ли Есенин. Ответили, что его нет. Тогда Дункан села прямо на пол и, глядя перед собой невидящими глазами, ногтями разодрала на себе чулки. Посидела десять минут, выпила воды и ушла. В разодранных чулках.
Периодически у подъезда возникал Покровский. Вроде как прогуливается, а глаза невменяемые. Кто знает — может, при нём бритва или нож, или даже топорик за поясом!
Это вообще что такое? Жизнь внутри романа Достоевского?
Уважаемый Лев Семёнович Сосновский, непосредственный начальник Грандова, в любой момент может поинтересоваться: а не вошли ли и вы, Михаил, в есенинскую юдофобскую банду, раз так крепко уживаетесь с ним под одной крышей?
Наконец, в дом стали с завидным постоянством наведываться милиционеры и спрашивать, где Есенин. Скучают они, что ли, без него…
Может, они ещё обыскивать станут их коммуналку?
Сейчас Есенин вернётся из больницы со своей отказавшейся слушаться рукой, и Лена будет кормить его с ложечки, а Галя бегать за пивом.
Обе при этом будут врать приходящей милиции, что Есенина дома нет.
Терпение Грандова истощилось.
Он объявил Бениславской, что Есенин должен немедленно выписаться и исчезнуть отсюда раз и навсегда.
— Я вас предупреждаю, — чеканил Грандов, — что если Есенин будет жить у вас и дальше, то я подам заявление в ЦК, чтобы его выслали за пределы РСФСР как вредный элемент. Я его таковым считаю, и, если подам заявление, его вышлют.
Бениславская — кто бы мог подумать — ледяным тоном ответила:
— Не забывайте, Михаил, что я не остановлюсь ни перед чем и приму все меры, чтобы дискредитировать и ваше заявление, и вас лично.
Грандов, ничего подобного не ожидавший, онемел.
Спустя какое-то время, взяв себя в руки, пошёл к Софье Виноградской и Яне Козловской и предложил им написать совместное заявление о выселении Есенина. Те отказались.
Но Бениславская отлично понимала, что Грандов теперь не успокоится.
Вскоре узнала, что тот предпринимает усилия, чтобы её уволили из газеты «Беднота».
Сил на противостояние с ним у Гали не имелось. Она была просто любящая женщина.
Чтобы хоть как-то разрешить ситуацию, Бениславская сообщила Грандову, что выписала Есенина.
Тот молча кивнул. Внутри клокотало бешенство.
* * *
Мало того что Есенину некуда было возвращаться — теперь ещё и милиция его ждала.
Выручила Анна Берзинь — Есенин в полушутку всегда называл её по отчеству — Анной Абрамовной. У неё был товарищ Илья Вардин — так подписывался советский партийный критик и журналист Илларион Виссарионович Мгеладзе.
Он представлял журнал «На посту» и влиятельную литературную группу «Октябрь», претендующую на право говорить от имени революции и Октября 1917-го.
В журнале «На посту» работал, как мы помним, не только Сосновский, но и другой активный участник дела о есенинской юдофобии Борис Волин — «ещё более кретинистый», чем Сосновский, написал о нём однажды Есенин.
Казалось бы, что делать Есенину в этой компании?
Расчёт Берзинь был прост и по-человечески понятен: как истинно советский человек и своеобразный дипломат она была убеждена, что «попутчику» и прекрасному поэту Есенину нет никакой необходимости постоянно пребывать в состоянии войны с «напостовцами». Надо их подружить. Там же не все такие, как Сосновский и Волин. Там много умных и дельных коммунистов.
Самим «напостовцам» для усиления тоже нужен один из первых, если не первый, советский поэт — Есенин.
Вардин, во-первых, собирался Есенина перевоспитать и поставить на ровные советские рельсы, а во-вторых, хотел, уведя его, ослабить своего основного литературного неприятеля — Воронского.
Воронский же писал про Есенина как про крупнейшего, но погибающего поэта, которого надо спасти. Ну вот, пока он пишет, что надо спасти, — они уже спасут.
Несколько раз Берзинь обговаривала с Есениным возможность общения с Вардиным.
Есенин подумал и сказал, что не против: пусть они со мной возятся, а я посмотрю.
И они тут же показали свои возможности.
9 марта Есенина выписали из Шереметевской больницы, и тут же он, совершенно здоровый, лёг… в Кремлёвскую больницу.
Устроили это Вардин и Берзинь.
В Кремлёвку и милиционерам, и есенинским собутыльникам путь был закрыт. Да и самому ему выйти тоже было не просто.
Берзинь принесла ему множество книг и всё необходимое для работы.
Есенин вернулся к поэзии.
Там он напишет «Годы молодые с забубённой славой…».
Начнёт большую статью о литераторах-попутчиках, называя шестерых, по его мнению, крупнейших писателей, пришедших с революцией: Борис Пильняк, Вячеслав Шишков, Михаил Зощенко, Всеволод Иванов, Исаак Бабель и Николай Никитин; в больнице он прочитал все основные прозаические новинки — всерьёз наверстывал упущенное.
20 марта, после выписки, он… заселяется к Вардину. Женатому, между прочим, человеку.
Вот как сильно большевики хотели заняться перековкой Есенина: даже жить с ним были готовы.
Нового своего товарища — и, насколько это возможно в есенинском случае, наставника — он будет оценивать тепло и трезво: «Вардин ко мне очень хорош и очень внимателен. Он чудный, простой и сердечный человек. Всё, что он делает в литературной политике, он делает как честный коммунист. Одна беда, что коммунизм он любит больше литературы».
Зато Вардин, хотя бы временно, навёл порядок во времяпрепровождении поэта.
Бениславская была очень довольна, что всё так устроилось и Есенину не придётся драться с Грандовым. Позже она вспоминала, что Вардин попросил составить ему список всех, кто действует на поэта тлетворно, — проще говоря, с кем он чаще всего пьёт.
Что и было сделано.
С видимым восхищением Бениславская рассказывала, как Вардин — тэ-э-экс, ну-ка посмотрим, есть ли вы у нас в списочке… ага! есть! — «со своей кавказской прямотой как хозяин квартиры легко выставлял всех литературных собутыльников Есенина и прощелыг».
Зато познакомил его с двумя на тот момент ведущими молодыми «напостовскими» авторами: писателем Юрием Либединским и поэтом Александром Безыменским.
Позавчера эти люди были готовы рвать друг друга на части — а теперь сидели на кухне и пили чай.
Удивительно, но вместе с Есениным Вардин через несколько дней заселил и Приблудного — под клятвенное обещание, что тот в его отсутствие будет следить, чтобы Есенин не пил.
Получалось с переменным успехом. В один из дней Есенин сбежал и двое суток гулял с Всеволодом Ивановым. Зашли в Малый театр, как бы в шутку засунули режиссёра, не сумевшего назвать пять современных пьес, под диван; забрались к актрисам в гримёрку, всех там, хохоча, переполошили, как наседок в курятнике… В итоге приехала милиция.
В отделение, правда, не повели, но протокол о хулиганстве составили — прямо в театре.
Во время подписания протокола в комнату случайно зашёл один из артистов и был несколько удивлён, увидев милиционера и незнакомого хорошо одетого человека — Есенина.
— А вы что сделали для революции? — строго спросил артиста Есенин.
Тот испуганно выскочил.
Приблудный получил от Вардина выговор за недосмотр.
Любопытно, что, пока Есенин жил у Вардина, тот работал над статьёй «Воронщину необходимо ликвидировать: О политике и литературе».
«Воронщина должна быть ликвидирована раз и навсегда, — чеканил Вардин. — Этого повелительно требуют интересы партии и революции».
Почему?
«…Воронский фактически стал орудием в деле укрепления позиций буржуазии».
Что касается Есенина, то, согласно Вардину, его нужно обучить пролетарской идеологии «хотя бы в размере уездной совпартшколы».
Тогда из Есенина будет толк.
Сорокин Дмитрий
Ощущение, что Есенин жил и работал среди большевиков, которые готовы были затоптать его за некую непростительную, известную ему правду, — не всегда точное.
Стихоплюй
Есенин жил и работал среди большевиков, которые готовы были передушить друг друга за разное понимание большевистской правды, а нужного им поэта позвать в свидетели.
Когда в своё время Есенина перетягивали от царского двора к прогрессивным кругам (с одной стороны — полковник Ломан, с другой — Софья Чацкина), были хотя бы различимы полюса.
Дмитрий Сорокин
Здесь же ему было куда сложнее.
Стихоплюй
* * *
заметка
12 апреля Есенин в компании Приблудного уехал на собственное выступление — в бывший в Петроград, после смерти Ленина переименованный в Ленинград.
Посвящается разработчикам искусственного интеллекта.
Поселился в гостинице «Европейская».
Концерт был назначен на 14 апреля — в зале бывшей городской думы.
Толком не могу понять, почему, но меня считают едва ли не адептом киберпанка. Совершенно добил меня А.И. Приставкин, на совещании молодых писателей провозгласивший, что мое творчество лежит на тонкой грани между человеком и компьютером, и что я изучаю и описываю взаимодействие и взаимопроникновение одного и другого. С тех пор отмазаться от амплуа киберпанка тяжеловато... Тем паче, что сейчас я, скорее всего, опять его в какой-то степени подтвержу.
Места скупили подчистую, и по округе бродили огорчённые люди, спрашивая лишний билетик.
Случилось так, что позарез понадобился мне стихотворный эпиграф, и чем безумнее, тем лучше. Собственные потуги нужного результата не дали. \"Какие проблемы! -- подумал я. -- А Сеть на что? Мало там шедевров сумасшедших стихоплетов, что ли?\". Не тут-то было: телефонные линии распоясались вконец, и соединять меня с вожделенной паутиной отказались наотрез. Тогда-то я и вспомнил, что где-то в недрах моего многострадального компа гнездится маленькая такая программка под названием \"Стихоплюй\".
Ну и — привычная история.
Нашел, запустил, и через несколько секунд стал счастливым обладателем вполне безумного стихотворного эпиграфа. Дело в том, что \"Стихоплюй\" -- это генератор стихов. Нужно только задать апострофами и тире стихотворный размер и нажать F9, а уж остальное -- дело двух секунд. Цитирую:
За 40 минут до выступления устроители бросились искать Есенина.
Вот и отмучился вторник грудастый,
Обнаружили его в пивной, в составе огромной компании. Это были ленинградские имажинисты: Вольф Эрлих, Семён Полоцкий, Иван Афанасьев-Соловьёв, Григорий Шмерельсон, Владимир Ричиотти — плюс Приблудный.
Словно козел, подыхающий в чаще.
Организаторы начали умолять Есенина немедленно пойти вместе с ними, но тот отмахнулся, сказав ледяным тоном:
Справа колышется отчим мордастый.
— Приду. Не беспокойтесь. Всё будет в порядке.
Он поэтичный, приличный, светящий.
Молодая имажинистская поросль смотрела на Есенина, как на небожителя, и он не мог уронить лицо — да особенно и не играл.
Нравится? Мне тоже. Программа старая, чуть ли не 1991 года (проверить не могу: комп опять сгорел, увы). \"Весит\" всего несколько десятков килобайт. Плюс два словаря -- русский и английский, тоже до сотни кило. Да, \"Стихоплюй\" еще и по-аглицки вирши слагать умеет. Например:
К месту выступления Есенин явился с часовым опозданием и, как показалось организаторам выступления, в совершенно непотребном виде.
Must palace monkey walking
Зал битком, люди волнуются.
Before computer sale
Есенина начали отпаивать сельтерской.
The crime minister focal
Не очень спеша, он умылся, причесался и приобрёл человеческий вид.
And atom must coctail
Вышел на сцену и, гримасничая, словно от боли, начал заявленную в афише лекцию «О мерзости и прочем в литературе».
По-моему, просто прелесть, особенно, словосочетание crime minister. Нагенерил как-то гору английских стихов, послал е-мылом одному знакомому англичанину, тот, бедолага, едва умом не тронулся. Но зафанател, и теперь периодически присылает письма, где требует новых стихов...
Сказал, что в революцию первыми пришли двое — он и Блок. В сущности, это так.
Словари, понятно, редактируемые. Тот, кто владел программой до того, как ее переписал я, очевидно, отличался странноватым юмором и был весьма политически подкован: в конце русского словаря я обнаружил такие слова, как \"марксизм\", \"коммунизм\", \"стачка\", \"пролетарий\" и так далее, а также \"Саддам\", \"Ирак\", \"авианосец\", что наводило на мысль о том, что словарь редактировался в дни операции \"Буря в пустыне\".
Можно было больше ничего и не говорить, но он попытался что-то объяснить.
Терял мысль, что-то вспоминал, снова бросал.
Где-то с год назад, аккурат в дни двухсотлетия Пушкина, я скопировал программу в новый каталог, вычистил словарь и в течение четырех дней загнал в него все слова \"Песни о вещем Олеге\". Задал нужный размер, запустил. На выходе получил почти исходный текст. Правда, половина строк и строф были перепутаны, но для программы, выпущенной почти десять лет назад, на мой взгляд, это потрясающий результат.
Он хотел сказать: никто не имеет права трогать меня. Я — первый поэт революции, я и Блок; я — главный поэт в России после смерти Блока. А все открывающие на меня рот — никто.
Жду не дождусь, когда мне дадут получку, я куплю новую \"мамку\" для своего компа, сяду за него и продолжу писать свой дурацкий роман, щедро снабжая прозаический текст сгенеренными рифмованными эпиграфами.
Но это было бы слишком прямолинейно, и он бродил за своей ломкой мыслью то туда, то сюда.
И вот еще напоследок, одно из самых не-абстрактных:
И ему, и публике всё это быстро надоело. «Прекратите! Читайте стихи!» — закричали из зала. И Есенин легко согласился.
В тот мрачный день баптист холеный
Поначалу сбивался, забывал то конец, то начало стихотворения; публика смеялась, пшикала и посвистывала, человек пять в раздражении ушли. Но, минута за минутой, Есенин собрался — и всё изменилось.
С опозданием пришёл на вечер Володя Чернявский — ближайший друг из давнего прошлого, крёстный отец есенинской дочки Тани.
Он застал финал первой части концерта.
Купил билет на черный поезд.
Чернявский вспоминает:
Плясал на дне совет ученый,
«Его упрямые жесты рукой, держащей погасшую папироску, знакомые, резкие, завершающие движения его золотой головы ни на минуту не казались актёрскими, но придавали ему вид воистину поющего, осеннего поэта.
Смешной награды удостоясь.
Необыкновенно хорошо прочёл он свои „Годы молодые…“: от прежнего молодецкого размаха первых выкриков особенной нежной скорбью притушились последние строки:
…„Эх, ты, златоглавый!..
Умчался вдаль балет успешный,
Отравил ты сам себя горькою отравой!
Погас закат худой игривый.
Мы не знаем, твой конец близок ли, далёк ли.
Писал сонет девичник грешный
Синие твои глаза… в ка-ба-ках… промокли!“
В кустах послушный, шаловливый...
На этом, угловато махнув рукой, он сошёл со скамьи и, не глядя на публику, быстро прикурил от чьей-то папиросы. По-видимому, вино взяло своё, он устал и читать до новой волны возбуждения уже не мог. Ему рукоплескали шумно, восторженно».
Вот такие стишата...
Объявили перерыв.
P.S. Естественно, система не совершенна, и мне пришлось слегка отредактировать ее перлы: расставить знаки препинания и изменить формы глаголов, которые в оригинале употребляются исключительно в неопределенной форме. Остальное оставлено без изменений.
Чернявский продолжает:
P.P.S. Как только починю комп, выложу \"Стихоплюя\" (благо он freeware) на сайт, о чем сообщу дополнительно.
«В артистическую комнату ломились многие, меня долго не пускали, грубо отказываясь сказать обо мне Есенину. Его охраняли, как знаменитого артиста. Недавнее настроение скандала ещё висело в воздухе. Наконец, когда я, отчаявшись и решив ждать у дверей его выхода, в третий раз прокричал, что я его старый друг, меня впустили. Я увидел Сергея посреди большой комнаты, у стола с бутылкой и стаканами…
P.P.P.S. Сообщаю: выложил. Качайте на здоровье :-)
С моргающей улыбкой, неуверенный, я ли это, он взглянул на меня и пошёл мне навстречу с протянутыми руками. Мы долго не умели ничего сказать, кроме: ну, какой ты? Покажись! Вот ты какой! — но, казалось, что шести лет разлуки не было…»
В гримёрке сидели Приблудный; вся толпа ленинградских имажинистов, перебравшийся в Ленинград давний приятель Александр Сахаров, ещё один старый товарищ и видный большевик Георгий Устинов.
В зале остался Клюев — всё равно не пьёт, а только приглядывается. И ещё там, страдая от духоты, сидела не так давно переехавшая в Ленинград беременная на восьмом месяце Надя Вольпин.
После антракта Есенин, взбодрившийся и уверенный, вновь появился на сцене.
Поэт Владимир Пяст, слышавший Есенина в тот день и вместе со всеми пребывавший в брезгливом ужасе от начала выступления, к самому финалу нашёл определение человеку, стоящему на сцене: чародей.
Пяст вспоминал, как на третий час концерта люди поднялись и сгрудились возле эстрады, словно желая вобрать Есенина в себя, растворить: «…широко раскрытыми неподвижными глазами глядели слушатели на певца и ловили каждый его звук. Они не отпускали его с эстрады, пока поэт не изнемог. Когда же он не мог уже выжать больше ни звука из своих уст, — толпа схватила его на руки и понесла, с шумными восклицаниями хвалы, — вон из зала, по лестнице вниз, до улицы».
* * *
Ленинград одарил ощущением, что можно перезапустить жизнь — всю, целиком.
Несколько дней Есенин не расставался с молодыми имажинистами — очаровательными, весёлыми, влюблёнными в него.
В сущности, до тех пор в любых поэтических компаниях — хоть имажинистских, хоть крестьянских — Есенин был на равных правах с остальными, а когда так или иначе настаивал на своём безоговорочном первенстве, это первенство оспаривалось — редко когда прямым образом, чаще гримасой или пожатием плечами. Ни Клычков, ни Шершеневич не смотрели на Есенина снизу вверх. А эти — смотрели.
25-летнего Володю Ричиотти звали на самом деле Леонид Осипович Турутович, и он являл собой героический тип. Родился в семье рабочего и прачки, отца его насмерть запороли жандармы — будущему поэту было тогда семь лет; с двенадцати — водился с большевиками, распространял «Правду». В октябре 1917 года, служа кочегаром на корабле «Нептун», участвовал в штурме Зимнего дворца. В ноябре 1918-го участвовал в Ледовом походе Балтийского флота: будучи юнгой на корабле «Агитатор», с пятью товарищами — без командиров! — провёл судно через льды Финского залива в Петроград. Всю Гражданскую воевал, был дважды ранен. Теперь работал в ленинградском порту, учился на рабфаке университета, писал стихи, безбожно подражая одновременно Шершеневичу, Есенину и Мариенгофу. Пробовал себя в прозе. Активно издавался. Основная работа по продвижению имажинизма в Питере лежала на Ричиотти — он был самый пробивной и упрямый.
Есенин с ним близко сойдётся, но ещё ближе — с Эрлихом.
22-летний Вольф Иосифович Эрлих родился и вырос в Симбирске в еврейской семье: отец провизор, мать домохозяйка. Учился в Казанском университете на медицинском, затем на историко-филологическом факультете. В Гражданскую служил в Красной армии — эпизодически участвовал в боях за Симбирск в сентябре 1918 года, затем как образованный был назначен секретарём педагогической лаборатории Главного политического управления просвещения Ревкома Татарской АССР. В 1920 году проходил курс всевобуча в 1-м пехотном Казанском территориальном полку. С литературно-художественного отделения факультета общественных наук Петроградского университета его отчислили за неуспеваемость. В отличие от Ричиотти, Эрлих не издал ещё ни одной книжки, но тем не менее удерживал весомые позиции в петроградском «Ордене воинствующих имажинистов».
Есенину Эрлих очень понравился, а тот в Есенина влюбился. Сестра Эрлиха, Мирра, вспоминала: «Мы с мамой не узнавали Вольфа, когда рядом с ним был Есенин. Брат забывал обо всём».
Видным петроградским имажинистом был и Григорий Бенедиктович Шмерельсон, двадцати трёх лет, происходивший из Витебской губернии, учившийся на филолога в Нижегородском университете и публиковавшийся с 1917 года. В 1921-м Шмерельсон перебрался из Нижнего в Петроград, работал в Северо-Западном управлении водного транспорта.
Из старших имажинистов Шмерельсон тяготел и к Есенину, и к Шершеневичу — с последним они уже задумали совместный сборник «ШиШ», который вскоре будет опубликован.
В их компании Есенин колесил по Ленинграду.