Ну, за год худо-бедно освоился я там. Все в порядок привел, многое по-нашенски наладил. Только одна беда: зимы у них нет совсем. Одно сплошное лето. Я-то думал, сейчас навкалываюсь, зато зимой отосплюсь. Нет, шмеля тебе в ухо. Не то что зима, но и осень где-то заблудилась. Просто беда! Добро, хоть дожди шли довольно часто. Так, не спамши, я дюжину лет там проторчал. Отошшал, почернел, да и вообще, умом чуть не тронулся от тоски. Там все настолько не наше, что… А, — махнул он рукой, — вам все равно не понять. На тринадцатый год заявились вдруг родичи того лешего, что я нечаянно пришиб. «Куда, — спрашивают, — братуху подевал?». Ну, я им ответствую, мол, не хотел я, так, мол, получилось. А они и говорят мне: «Если сам уйдешь отсюда, никто тебя не тронет. Если нет — биться будем». Ну, на кой мне с ними биться? Чтоб еще в десятке лесов горбатиться?! Нетушки! Дома-то завсегда милее! Ушел я из того леса. Шел-шел, вообще леса кончились. Началась степь. Не такая, как у нас, но нечто вроде. Звери там тоже диковинные: то лошади полосатые, а то… помнишь, старая, у нас раньше такие водились: огромные, лохматые и с двумя хвостами, один спереду, другой сзаду? Вот там такие же, только лысые и ростом поменьше. Нашел я в той степи пень агромадный, залез в него, да заснул. Дюжину лет не спать — не шутка, знаете ли. Сколько я спал — про то не ведаю. Проснулся когда, стал домой пробираться. По степи, потом по пескам — вспомнить страшно. Потом через море, по горам, по долам… Вот, домой вернулся. Седмицу отдыхать буду, потом приберусь. Эвон, лес-то какой запущенный стал! Это я к чему все рассказал, тебе, витязь хоробрый — в первую голову. Неча баловаться с незнакомой магией. А то поработаешь лешим без сна и отдыха дюжину лет незнамо где — узнаешь, почем пуд лиха! Ладно, пойду я отдохну с дороги. Как в себя приду — жди, бабка, меня в гости. Вспомним былое… — леший со скрипом поднялся и заковылял в лес. У самой кромки обернулся:

— Да, забыл совсем. Когда сюды шел, уже в моем лесу, девок наших встретил. Они просили поблагодарить тебя, бабуся, за развлечение доброе. Очень уж им этот молодец, что ты послала, по нраву пришелся!

— Он что, живой еще? — спросил Руслан, предвкушая поединок с Гуннаром.

— Нет, что ты. Уж дня три, как мертв. Но им нравится. — леший скрылся в лесу.

— Так что, касатик, тебе повезло несказанно. — подвела итог баба-яга. — А то лешачил бы ты сейчас где-нибудь в Чайной стране, а то и в Стране Восходящего Солнца…

— А это где такая? — спросил Руслан. — Про Чайную еще краем уха слыхивал, а это где?

— Да примерно в тех же краях, — махнула рукой бабка — далече отседова, да и делать тебе там нечего. Ладно, пора подкрепить ваши молодые силы. Ты, скоморох, поди со мной, по хозяйству поможешь. А ты, Руслан, иди Слепня лови.

— Да на кой мне эта муха кусачая?

— Да не муху, балда, коня! Этот, Гуннар ваш, он коня своего Слепнем назвал. Говорит, в честь коня варяжского бога Вотана. Я, правда, вроде бы помню, что того коня немного не так звали, да сейчас это не важно.

Руслан пошел по следам лешего, и вскоре наткнулся на крупного вороного коня, ощипывавшего листья с лещины. Конь покосился на него настороженно, но трапезу не прервал.

— Слепень, Слепень, у, хорошая конячка. Иди сюда. Дальше вместе поедем.

— Ага, сейчас. — пробурчал конь себе под нос. — Сначала «хорошая конячка», а потом шпоры в бок, хлыстом по морде, и вперед полным ходом, пока не издохну. Хватит.

— Ну, здесь ты, дружище, ошибаешься. Будешь нормально слушаться, и бить не стану.

— Э… Ты что, понял, что я сказал?

— Ну, понял, а что? К тому же, прикинь: пойдешь со мной, много чего повидаешь. А останешься здесь — сгинешь. Волки-то, они знаешь, какие страшные? У-у-у… И вечно голодные. Так что думай, Слепень.

— Да какой я, ко всем волкам, Слепень? Шмелем меня звать. Этот, бесноватый, спер меня у корчмы, пока мой хозяин пошел пивка попить. И сразу Слепнем назвал. Почти угадал, конечно, но, по-моему, Шмель — гораздо красивее.

— Так ты согласен? А то недосуг мне тут с тобой пререкаться, в путь пора.

— Далече?

— Для начала в Таврику.

— Добро, там, говорят, тепло и травы много… Ладно, будь по-твоему, человек. Только, чур, не драться. Со мной договориться всегда можно.

— Тогда вылезай из лесу, жди меня у избы.

Перекусив, Руслан собрался в путь. Вьюн нерешительно топтался на пороге.

— Погодь, богатырь. Сколько раз тебе говорено: торопись, да медленно. — сказала баба-яга. — Так с голым торсом путешествовать и собрался?

— А чо? — осклабился Руслан. — Я ж не немощен телом. Мне от чужих взглядов прятать нечего.

— Ну, как хошь, только рубахой одарить хотела… Навязывать не буду.

— Гм… А вдруг да похолодает? Ты права, бабуся. Погорячился я, как обычно. Давай рубаху.

— Держи. — бабка кинула ему загодя вытащенную из сундука рубашку. Теперь езжай, а то солнце высоко уже. Ежли что — заходи, всегда рада буду. Только постарайся своим ходом, с оберегом не больно играй-то. И тебе, скоморох, скатертью дорога.

— Благодарень тебе, бабуся. — поклонился Руслан. Вьюн тоже попрощался, богатырь позвал Шмеля, и все трое углубились в лес.

После полудня они вышли на тракт. Здесь пути их разошлись: Вьюн пошел в Киев, веселить почтеннейшую публику описанием странствий удалого богатыря Руслана Лазоревича и сказкой о приключениях лешего в далеких заморских лесах, где и кони полосатые, и вообще все не то и не так; а Руслан вскочил в седло и вежественно сказал Шмелю:

— Ну, волчья сыть, давай-ка посмотрим, на что ты способен! — и направились они на юг.

Глава 17

Таврика давно осталась позади. Впереди, за степью, ждала Русь. Молчан и Рыбий Сын планировали дойти до обитаемых мест, оставить там девушек-славянок и варяжку каким-нибудь заслуживающим доверия людям, и повернуть на восход, откуда происходило большинство обитательниц черномордова гарема. Погода радовала постоянной солнечностью, дождя пока не было. Единственное, с чем возникали проблемы — это с прокормом всей оравы бывших наложниц Черноморда. Половецкая конина и еда из дворца давно закончились, «мышатину» — то есть сурков да сусликов, девки есть отказались все, как одна. Молчан охотником оказался никудышным. Он. Конечно, не брезговал мясом, еще как не брезговал! Но убивать зверушек, которые были единственными его молчаливыми соседями в течение пяти лет — это было выше его сил. И пришлось Рыбьему Сыну целыми днями носиться по степи, охотясь на дроф и вообще на любую живность крупнее суслика. Сурками они с волхвом питались сами. Как-то раз сбил коршуна, но хищник оказался невкусным. Со скатертью же самобранкой, прихваченной из колдовской хламовки, приключился конфуз, и нешуточный.

Дело было на двенадцатый день пути. Вечером путники доедали последние запасы. Поев, стали устраиваться на ночлег. Две очередные девки, по установившейся традиции, в полуодетом виде принялись обольщать своих провожатых. Рыбий Сын смотрел на них совершенно невозмутимо, но любые попытки установить контакт пресекал моментально: доставал свою печенежскую саблю, и недвусмысленно намекал: девка, плясать можешь сколько угодно, хоть совсем разденься, но если полезешь обниматься и так далее — мой меч твой башка с плеч. Понятно? Вот так-то. Молчану же эти ежевечерние представления давались тяжело. Его очень тянуло к девкам, но он боялся, что, попробовав женских ласк, не сможет более ни на чем ином сосредоточиться, вернуться на путь поиска Истины. Не помогали и увещевания Рыбьего Сына: мол, Черноморд и с девками запросто, и колдун вон какой серьезный… Волхв, конечно, терпел, но при виде гологрудых танцовщиц его просто трясло.

Итак, в тот достопамятный вечер девки, так и не добившись взаимности, оттанцевали свое и с горестными вздохами пошли укладываться спать. Молчан же вздохнул с явным облегчением.

— Что, Молчан, достали тебя эти дурочки? — усмехаясь, спросил Рыбий Сын.

— Уй, достали…

— Хочешь, скажу им, чтоб перестали плясать, а то им всем головы поотрубаю? — скорчил он кровожадную гримасу. Получилось очень устрашающе: ожоги на лице словенина еще не до конца зажили, волосы только-только прорезались светлой щетиной на обожженной голове. Без содрогания не взглянешь…

— Да пусть их пляшут. — махнул рукой Молчан. — Смотреть-то ведь не запрещается…

Рыбий Сын ничего не сказал, только рассмеялся сухим смехом.

— Знаешь что, — начал снова Молчан, — а на завтра у нас жратвы совсем нет. Что делать будем? Как девок прокормим?

— Что ты переживаешь, Молчан? Ты же у Черноморда взял эту… как ее… скатерть-перебранку… нет, не так. Забыл, как эта тряпка зовется.

— Точно! — хлопнул себя по лбу волхв. — Как это я про самобранку-то забыл? Я ж ее и не испытал ни разу. Вот сейчас и испытаем!

Он как стервятник набросился на свой мешок, глаза загорелись, руки затряслись от возбуждения. Наконец, совладал с узлами, нашарил скатерть, извлек.

— Сейчас увидим, как в старину делать умели! — воскликнул он. Рыбий Сын заинтересованно подошел поближе. Молчан осторожно расстелил скатерть. Некоторое время ничего не происходило, и волхв начал нетерпеливо покусывать костяшки пальцев. — Неужели колдун простую тряпку в кладовку положил? — пробормотал он.

Оказалось, что все же не простую. Воздух над скатертью начал сгущаться, превращаясь в белесый туман. Молчан и Рыбий Сын подались вперед — всегда интересно присутствовать при чуде. Туман тем временем густел, из него вылепливалось нечто, менее всего похожее на, скажем, запеченного гуся и кувшин вина. Когда процесс сотворения закончился и туман развеялся, на скатерти осталась лежать совершенно голая женщина, пряно пахнущая какими-то благовониями. Она томно застонала и сделала несколько не допускающих двойного толкования приглашающих жестов. Рыбий Сын захохотал, Молчан побледнел. Женщина, видя, что никто не решается ответить на ее призыв, грациозно поднялась, подошла к Молчану и, запрокинув голову, обвила его шею тонкими руками, украшенными многочисленными перстнями и браслетами. Волхв почувствовал, что еще чуть-чуть — и он либо поддастся искушению, либо провалится в забытье. Выручил его продолжавший смеяться Рыбий Сын, который подошел к опустевшей скатерти и аккуратно сложил ее. Женщина вскрикнула, ее фигура задрожала и медленно растворилась в вечернем воздухе. Молчан сел. Лоб его покрывала испарина.

— Что, куда ни плюнь — а всюду девки? Только держись! — Рыбий Сын дружески хлопнул волхва пор плечу, отчего у того ненадолго онемела рука. — А вообще, правильно! Будем девками питаться! Волшебными! Заодно и настоящие от нас отстанут, как посмотрят, какая участь их ждет в случае чего…

— Это же надо было так ошибиться! — пробормотал ошалевший Молчан. — Вместо скатерти-самобранки цапнул простынь-самостилку…

— А что это за штука? — заинтересовался Рыбий Сын.

— Давным-давно в одной восточной стране тамошний князь решил извести всех гулящих девок. И извел. Ни одной не осталось. И оказалось, что в той стране полным-полно бобылей, да и в походе многие воины привыкли развлекаться с девками. И тогда тамошние колдуны наловчились делать простыни-самостилки и продавать их за большие деньги. Очень удобно: достал из мешка тряпку, расстелил где угодно — и вот вам, пожалуйста. Потом тряпку свернул, в мешок засунул, и дальше пошел… Жрать не просит, да срамных напастей не подарит… Мне про это волхв один старый рассказывал, а я все не верил… Надо же, и в конце концов сам нарвался! Как это я перепутал…

— Первый раз в жизни увидел, вот и не понял толком, что это… — успокоил его Рыбий Сын. — На ней же не написано, что это такое.

Хуже всего было то, что девки видели всю эту сцену и сильно обиделись на Молчана: мы, дескать, недостаточно для него хороши, что он мороки какие-то вызывает для потехи…

Так что теперь все в отряде зависели от охотничьей удачи Рыбьего Сына. Удача же его баловала не слишком, так что едва хватало, чтобы ноги не протянуть. Шутка ли, полсотни человек накормить! На восемнадцатый день пути капризная удача окончательно оставила его. После голодного дня девки вдруг пересмотрели свои вкусы, и с радостью сварили и съели похлебку из сурков. На двадцатый день степная трава стала отчетливо пониже, пожиже да посуше. Воздух дышал жаром. На двадцать второй день исчезли сурки и прочая «мышатина». Пришлось довольствоваться ящерицами.

— Куда это мы забрели? — недоумевал Рыбий Сын, когда они остановились на ночлег. — Вроде, прямо шли, никуда не сворачивали, а кругом, куда ни кинь взгляд — степь. Вроде бы, кочевали мы тут как-то, но недолго: мало воды, мало травы для коней, и слишком уж жарко. Где же Русь? Далеко еще? По моим представлениям, мы уж дней пять как там должны быть. Выходит, заплутали.

— Подожди, стемнеет, посмотрим… Что ж это я, совсем забыл на звезды-то смотреть… — засуетился Молчан. — Наверное, и впрямь, сбились мы с пути немного…

Вскоре высыпали на небо звезды. Молчан долго смотрел на созвездия, бормотал что-то вроде «Да нет, не может быть!», снова смотрел, снова бормотал. Наконец, с глухим стоном повалился на сухую траву.

— Ну, и что случилось? — заблудились, да?

— Что-что… Ох, пропадать нам всем из-за головы моей непутевой… Я ж нас всех прямиком в хазарские земли веду! Хазары, конечно, уже не те, что прежде, но на нас вполне хватит… Да и печенегов здесь полно. Несколько дней пути — и Дон-река, а ам уж и хазары. А здесь, в этой степи, печенег на печенег сидит, да еще и печенегом погоняет!

— Странно тогда, что мы до сих пор ни одного не встретили…

— Не накаркай! О! Слышишь топот? Это они, я тебе точно говорю, легки на помине… Про печенегов вспомни, они и появятся… Придется драться — бежать-то некуда…

— Это не печенеги. — покачал головой Рыбий Сын. — Это всего один печенег. А с одним печенегом я, надеюсь, управлюсь сам. А то и вовсе драться не придется. Не зря же я прожил столько лет среди племени кагана Хичака Непримиримого!

Молчан ему не ответил, только облизнул пересохшие губы и перехватил посох поудобнее. Топот приближался. Девки, тоже чуя недоброе, зашептались, загудели, как потревоженный улей — еще чуть-чуть, и резанет по ушам дикий визг. Из темноты вынырнул всадник на огромном коне. Девки, как по команде, хором завизжали. Испуганный конь встал на дыбы, наездник не удержался и вылетел из седла. Рыбий Сын тут же подскочил к нему, приставил меч к горлу. На всякий случай спросил по-русски:

— Кто таков?

Упавший посмотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Ну вы даете, ребята! Вы что, Соловья-разбойника тут выгуливаете?

— Кто ты такой? — настойчиво повторил Рыбий Сын. Глаза его сузились, не предвещая одинокому ночному путнику ничего хорошего.

— Мне ни к чему скрывать свое имя. Я — воин на службе русского князя Владимира, по имени Лешак, по прозванию Поповский сын.

— Лешак? Молчан, иди сюда. Ты на Руси недавно был, лучше меня знаешь тамошних воинов. Этот человек может быть богатырем по имени Лешак? С виду я и то кажусь покрепче.

— Да, это, скорее всего, именно он, у него… — начал Молчан, но Рыбий Сын жестом прервал его.

— Тогда скажи мне, Лешак… — и тут лежащий вскочил, меч Рыбьего Сына полетел в сторону, а легкая с виду сабелька Лешака замерла в вершке от шеи словенина.

— Советую не делать лишних движений. — предостерег Лешак. — А теперь вы мне скажите, кто вы такие, и что позабыли в такой глухомани? Если поединщики, силой бахвалящиеся, то я к вашим услугам.

— Будь нашим гостем, Лешак. — медленно проговорил словенин, не отрывая взгляд от сабли богатыря. — Незачем нам силами мериться, глядишь, еще повоюем под одним прапором. Я — Рыбий Сын. Это — волхв Молчан.

— Суровые вы ребята, как я погляжу! — сказал Лешак, убирая саблю в ножны. — Молчан, ты, взаправду что ли, наш? Хотя, имя вроде как нашенское…

— Да, из ильменских словен я. — Молчан подошел поближе.

— А ты, Рыбий Сын, — ну и имечко! — откуда будешь? Из местных, то есть, из печенегов?

— Нет, я тоже из ильменских. Обгорел давеча, потому так и выгляжу. — о своем печенежском прошлом Рыбий Сын счел разумным пока промолчать. — А когда-то меня звали Жданом. Но с тех пор минуло немало лет, и я давно свыкся с прозвищем.

— Добро, славяне. Ладно, с вами все понятно. А вот кто так громко визжал? Соловья, вроде бы, Илья давно уже отловил. Разве что, детки соловьиные шалят?

— Нет, — махнул рукой Рыбий Сын. — Это девки.

— Какие девки? — вылупил глаза Лешак.

— А всякие. — пожал плечами волхв. — Четыре дюжины девок из сгоревшего дворца колдуна Черноморда. Мы их теперь по домам разводим.

— Значит, Руслан все же добрался до колдуна. — кивнул Лешак. — Добро, я в него верил. А где он сам? Погиб?

— Нет, он во дворце остался, Черноморда ждать.

— Ничего не понимаю… Ладно, давайте по порядку. Кто спалил дворец?

— Черноморд.

— Зачем?!

— Печенегов громил.

— Разгромил?

— Напрочь.

— Понятно. А потом?

— Потом Черноморд куда-то пропал, а мы с Русланом как раз пришли. — вновь вступил в беседу Молчан. — Нашли в кустах раненого Рыбьего Сына, ну, я его выходил. Потом Руслан послал нас провожать девок по домам, а сам остался колдуна ждать.

— Вот теперь все совсем понятно.

— А ты, Лешак, как ты-то здесь очутился? Самое ж время на заставе силушку казать да с недругами сражаться!

— Да скучно там одному! Я седмицу постоял — тишина. Илья прихворнул что-то, да затосковал. Так что он то гуляет по корчмам, тоску свою лечит; то волхвы со знахарями его от всякой хвори травами пользуют. Или наоборот — волхвы от тоски, а вино от хвори, это уж ему виднее, что чем лечат. Киевские корчмари скинулись и десять гривен волхвам дали, лишь бы Илья поскорее поправился да из города уехал… Добрыню князь послом в Царьград заслал, опять грекам головы морочить. Все никак не успокоится, царевну свою выцарапать хочет… Во как. Один я здоровый, для посольства не сильно пригодный по причине природной болтливости и исключительной честности, но храбрый, сильный, весьма мужественный и очень скромный. Так чего мне зря штаны протирать за княжьим столом? Сначала хотел было Гуннарку-вора ловить, да за него ночная дружина, вроде, плотно взялась, мне там делать неча. Ну, я в чисто поле, по привычке. А в чистом поле скучно. Никто из чужаков своей силой бахвалиться так и не приехал; Извек вот, разве что, мимо по своим делам проезжал; да зачем с хорошим-то человеком драться? Тогда поехал сам подвигов искать. Кроме вашей веселой ватаги пока никого не встретил. И давно вы этак путешествуете?

— Да с месяц почти.

— Значит, так, ребята. Я готов вам помочь. Я немного в долгу перед Русланом — это ведь после моей байки он сорвался Черноморда ловить. Я могу отвести тех девок, что в наших краях и поблизости проживают. А вы уж, коли прете на восход, так и продолжайте. У вас тут и степнячки должны быть, насколько я понимаю… Их вы лучше сразу отпустите, а то когда их мужья с дядьями, отцами да братьями прискачут, разбираться, что к чему, придется много драться. Боюсь, что даже слишком много. Вы, конечно, орлы, каких свет не видывал и все такое, но я бы вам не советовал пока что приключений себе искать. Вот проводите всех — тогда и деритесь, сколько влезет… Кстати, жена кагана Хичака здесь? Красивая, говорят, девка! Хоть бы посмотреть одним глазком!

Рыбий Сын покачал головой:

— Она лишила себя жизни возле башни, на месте, где пал каган Хичак.

— Как?!

— Зарезалась. — пояснил Молчан.

— Вот ведь как бывает… А наши певцы поют, что степняки и не люди вовсе… А у них как у нас, и любовь, и честь… Добро, орлы, ложитесь-ка вы оба спать, я покараулю. Заодно и с девками познакомлюсь…

Утром Лешак растолкал их. Он не то, что не выглядел уставшим после якобы бессонной ночи, но, наоборот, был свеж, бодр, и весел. Молчан почуял запах жареного мяса. Скосил глаза и изумился: над негасимым костром, который он в последнее время разводил легко, даже не задумываясь, жарилась туша огромного быка. «Это голодный морок» — подумал он, старательно щипая себя за уши, щеки, глаза. Мясо не пропадало.

— О… о… от-ку-да?! — от удивления волхв едва дара речи не лишился.

— Не поверишь — твой друг добыл! — усмехнулся Лешак. Рыбий Сын открыл глаза, блаженно улыбнулся, потянулся, нехотя поднялся. А Лешак продолжил: — Сижу это я у девок, мы там… гм… общались, в общем. А тут вдруг земля трясется, грохот страшный, не понять, в чем дело. Все пробудились, один ты и дрых, как убитый. Но такой интересный у меня сложился с девками разговор, что отвлечься ну никак не можно. Тогда твой друг вскакивает, сам ругается по-печенежски, хватает мой лук со стрелами, — они к нему ближе лежали, — и куда-то в темноту стрелу пускает. Потом вторую. Третью не смог. Оно и понятно, я вообще удивился, как он мой лук натянуть сумел, это и средь княжьих воев далеко не всякий может, скажу без ложной скромности. Потом, когда грохот стих, бежит он в ночь. Ну, мы с девками к тому временем все тары-бары закончили, так что я — за ним. И гляжу — валяется здоровый бычара, а в яремной жиле у него стрела торчит! Вот это, думаю, да… Много видал на своем веку, но чтоб вот так, на звук, да еще из чужого лука… Разве что, Ветробой Большие Уши, но он стрелок плоховатый, хоть наводчик и первостатейный… Мда. Ну, помог я другу твоему тушу сюда затащить, хотел освежевать, так этот Рыбий сукин Сын сначала обругал меня по-степняцки, потом извинился по-нашенски. Мол, я добыл, мне и шкуру снимать. Шкуру снял, ну, тут уж я говорю: ты, дружок, досыпай иди, а я покамест завтрак сготовлю. Так что — дружина, подъем, кушать подано!

Быка умяли за один присест. Остались от него только шкура, кости, рога да копыта. После неожиданно питательной трапезы свернули лагерь, собрались в путь. Лешак позвал с собой славянок, гречанок да варяжку, все они с радостью согласились. Прощание затягивать не стали, и вскоре Молчан и Рыбий Сын повели свой отряд дальше на восток, а Лешак свой — на северо-запад, к русским землям. Через час они уже потеряли друг друга из виду.

Глава 18

Руслан отъехал от Черного Леса верст пять, не больше, когда заметил посреди пустынного тракта, окруженного лесами, маленькую девочку, лет не более семи. Дите сидело прямо на земле, и, обхватив белокурую головку руками, громко рыдало. Руслан спешился, подошел, присел рядом.

— Здравствуй, красна девица! Что ревешь-то? Заблудилась, что ли? — девочка кивнула, не поднимая лица. — Ну-ну, не надо плакать. Сейчас я отвезу тебя домой. Где живешь-то? — он острожно погладил ребенка по голове.

— В лесу! — пискнула девочка сквозь слезы.

— В лесу?! А кто ж твои родители? — она ничего не ответила, только пуще заревела. — Ну, тише, тише. Не реви. Сказал, отведу, значит, отведу. Давай-ка, утирай быстренько слезки, и рассказывай, по каким приметам дом твой найти можно?

— Не спеши наш дом искать, человек! — прозвучал сзади насмешливый женский голос с хрипотцой. — Это незачем. Стоит ли идти так далеко, когда и здесь неплохое местечко для обеда?

Руслан оглянулся и покрылся испариной: то, что стояло позади него на дороге, на женщину было похоже лишь отдаленно. Длинные, до колен, когтистые руки, толстая фигура, свалявшиеся в колтун полуседые черные волосы. Лицо — страшнее не придумаешь: маленькие круглые глазки, приплюснутый нос с огромными ноздрями, губ почти нет, и видны два ряда острейших зубов. Особо выдается пара верхних клыков, каждый по вершку в длину.

— Мама, мама! — радостно запищала девочка, подбегая к этой страхолюдине. И тут Руслан увидел лицо ребенка. Оно мало чем отличалось от страшной хари мамаши. Пока мама гладила дочку по головке, Руслан выхватил меч и вовсю крутил головой, стараясь видеть как можно больше и опасаясь нападения с тыла.

— Не плачь, не плачь, дочурка. Ну, не повезло нам сегодня. Думали, купец поедет, они вкусные, сама знаешь; а оказался воин. Они и не такие вкусные, да и непросто такого взять… Разве что, твоим старшим сестричкам на потеху… пойдем, папу позовем!

— Стой! — закричал Руслан, представив себе, что будет, когда придет папа, а то еще и с друзьями. Богатырь прыгнул вперед, загораживая страхолюдинам путь в лес. Замахнулся мечом, еще миг, и… Они вдруг исчезли, тут же появившись саженях в двадцати. Мамаша гадко рассмеялась, обе они повернулись и, треща сухими сучьями, побежали в лес.

— Хозяин, сматываться пора! — подал голос трясущийся от страха Шмель.

— Сам знаю, что пора! — огрызнулся Руслан. — Да только нельзя эту пакость тут оставлять. А если за нами купец какой потащится? Сожрут ведь, он и пикнуть не успеет! А скольких уже сожрали! Эх, вздохнул он, — ни дня без приключений… Ладно, жди меня здесь. Я постараюсь долго не задерживаться. — и богатырь вломился в лес.

Страхолюдины бежали неторопясь и создавая ужасный шум. «Не иначе, заманивают.» — подумал Руслан и удвоил бдительность. И, когда с громким визгом неповоротливая с виду мамаша спрыгнула с дерева прямо перед ним, он не потерял ни секунды: сверкнул меч, и голова чудовища, отделившись от тела, упала на поросшую мхом землю. Тело беспорядочно замахало руками, сделало два шага, наконец, упало с глухим стуком и затихло. Из шеи выливалась черная кровь. Богатырь побежал дальше. Дочка попыталась ухватить его за ногу, высунувшись из какой-то норы, но тоже лишилась головы. Богатырь остановился, прислушался. Откуда-то доносился все тот же шум, вопли.

— Оставьте меня! Оставьте!!! — верещал кто-то. — Не могу больше! Лучше убейте!!!

— Как же мы тебя убьем, если ты уже и так мертвый — дальше некуда? — глумливо возразил еще один голос.

«Фу, помимо этой нечисти, там еще и мертвяки! — брезгливо подумал Руслан и вздохнул: — А что делать? Придется идти…».

Он продрался через давно высохший густой кустарник, и на небольшой полянке взору его открылась следующая картина: на раскоряченном неведомой древесной хворью вязе был распят залитый кровью Гуннар-варяжонок. Вокруг него топталось до дюжины полуденниц и таких же чудищ, как те два, что только что зарубил Руслан. Мертвый варяг поднял голову, увидел Руслана, закричал:

— Смотрите, смотрите! Еще один! И он живой! Возьмите его, возьмите! Он куда крепче моего! У него теплое вкусное мясо! Убейте, сожрите его! А меня отпустите… — визжал Гуннар.

Чудища обернулись, и, приветливо улыбаясь своими кошмарными ртами, пошли навстречу богатырю.

— Здравствуй, добрый молодец. — нежно проворковала полуденница. — Не хочешь ли повеселиться вместе с нами? Нет? А зря… Впрочем, хочешь-не хочешь, а… — и тут они навалились на него всем скопом. Руслан колол, рубил, бил, очень жалея, что остался без доспехов. Потом нечисть отхлынула так же внезапно, как и набежала: семерых из них богатырь лишил жизни, остальные предпочли бегство. Отвязав Гуннара, они утащили его с собой. Руслан остался на поляне один.

— Мы еще встретимся, Руслан!!! — истошно вопил Гуннар, увлекаемый полуденницами вглубь леса. — Я не успокоюсь, пока ты жив! Людмила будет моей!

— А вот это вряд ли… — пробормотал богатырь, вытирая меч листьями папоротника. Вздохнув, он медленно пошел к выходу из леса. Возле старой сосны с обломанными сучьями он нашел скелет воина. То, что это был воин, сомнений не вызывало: поверх истлевшей одежды поблескивала местами проржавевшая кольчуга, усиленная булатными пластинами на груди и плечах, рядом валялись шелом и сломанный меч.

— Извини, друже, некогда мне тебя хоронить. — вздохнул Руслан. — А вот доспех твой мне очень даже сгодится. В одной рубашке в битве — все равно, что голый…

Шмель вздохнул с облегчением, когда Руслан вышел из леса на тракт, таща в руках кольчугу и шелом.

— Поехали отсюда, Шмель. — буркнул богатырь. Что мог, я сделал, не бегать же мне за ними по всему лесу…



На другой день после ухода Лешака степь снова стала заметно живее. На третий день опять появились сурки, тушканчики, дрофы. Трава снова вытянулась едва ли не по пояс, была она густая, сочная. Рыбий Сын недоумевал:

— То ли мы успели повернуть обратно, то ли быстро идем и впереди Дон? Молчан, ты у нас волшебник известный, объясни, мы как, по кругу ходим, или на крыльях летим?

Молчан посмотрел на солнце, покачал головой.

— Нет, все-таки скоро река. Здесь и земля, и воздух — все живее. А шли мы даже медленнее, чем следовало. Просто вы, наверное, кочевали вообще никуда особо не торопясь, да и не самыми прямыми путями… А я еще вот что думаю. Ты слышал, три или четыре девки говорили, что в Хорезме каком-то живут?

— Ну?

— А я не знаю, где это. Нерадивым учеником я был, понимаешь? Все за старую магию цеплялся, а вот начертанием земель порой пренебрегал. Многие страны знаю, но про еще больше их число забыл начисто. И ведь даже спросить не у кого, вот в чем беда! Ясно, что это где-то за Хвалынским морем, а вот где именно?

— А я-то откуда знаю? — пожал плечами Рыбий Сын. — Печенеги в тех краях, насколько мне известно, не кочуют. Да что ты так испереживался? Дойдем до хазар, спросим…

— Ага. Они нам объяснят, пожалуй. А потом догонят и еще раз объяснят, причем, настолько доходчиво, что дальше некуда.

— Ну, это смотря как спрашивать. — недобро сощурил глаза цвета неба словенин.

Еще через день начали попадаться рощицы, мелкие ручейки и даже речки встречались все чаще и чаще, а на седьмой день, в полдень, с вершины открылся дивный вид: маленькая зеленая долина с островками леса, нигде ни намека на присутствие человека, а на виднокрае блестит река. Полонянки оживились, лица их порозовели, глаза заискрились радостью. Прекрасную долину преодолели быстро, едва ли не бегом, не обращая никакого внимания на картины природы. Молчан мчался впереди всех, словно молодой олень. Только Рыбий Сын, поспешая за подопечными, успевал подмечать красоту пейзажа. Теперь ему казалось, что все эти годы он ничего, кроме степи, не видел; и жадно впитывал взглядом кусты, деревья, реку…До берега оставалось саженей сто, когда он остановился перед плакучей ивой. Постоял несколько мгновений, словно лаская взором изящное дерево, задумчиво шелестящее листвой на ветру; затем погладил шершавый ствол, обнял его. Соленая капля непрошеной гостьей поползла по щеке. «Хоть из а много сотен верст от мест, где родился, а все равно будто домой попал… Почему?..» — думал он. Взял себя в руки, вытер лицо. Поясно поклонился иве, и побежал дальше. На лице его появилась радостная улыбка.

Добежав до реки, Молчан счастливо рассмеялся. Смех получился хриплый — горло давно пересохло. Огляделся, потом махнул рукой, разделся и бросился в воду. Большинство девушек тут же последовали за ним, на берегу остались в нерешительности топтаться только те из них, кто по странному обычаю завешивали лица свои тряпками. Там и застал их Рыбий Сын.

— А вы что здесь застряли? — недоуменно вопросил он. — не мучайтесь, лезьте в воду, жарко же!

— Но, господин, обычай…

— Обычай — дело святое. Наслышан я уже про некоторые ваши обычаи. Не хотите при всех — пожалуйста. Можете пойти вон за те кусты. Там река делает поворот, и никто вас не увидит. А я, пожалуй, вымоюсь. — с этими словами он начал раздеваться. Видя, что занавешенные не двигаются с места, недоуменно спросил: — И так не хотите? Чего же вам надо?

— Господин, — нерешительно произнесла одна из этих странных девушек, — не мог бы ты пойти с нами и постеречь место нашего омовения от посторонних взглядов?

— Ну, пошли. — пожал плечами Рыбий Сын. — Что я, девок голых не видал, что ли? — пробурчал он еле слышно, обращаясь, скорее всего, только к себе.

Когда все вымылись и вдоволь наплескались, Молчан и Рыбий Сын оставили полонянок на берегу приводить себя в порядок, наказав поднимать визг при малейшем намеке на опасность, а сами пошли ловить рыбу при помощи всех доступных подручных средств. Три хазарки, похожие друг на друга, как родные сестры, вызвались помогать им. Друзья сначала попробовали ловить с помощью бредня, на скорую руку смастеренного из пяти старых платьев, щедро пожертвованных девушками. Результат оказался так себе — три крупных рыбины и полторы дюжины рыбешек не крупнее ладони за три часа ловли. Тогда рыбари вылезли на берег, Молчан подошел к ивняку, выломал две длинные палки в три пальца толщиной. Ножом заострил их, и повел всю рыбацкую команду к мелководью.

— Смотри, Рыбий Сын, смотри и учись, как это делается. — сказал он, заходя в воду по колено. Довольно долго ничего не происходило, волхв просто медленно ходил по мелководью, занеся копье для удара и пристально смотря на воду. В какой-то момент он весь подобрался, затем последовал молниеносный удар, и вот уже крупный сазан дергается, не в силах освободиться от пронзившего его насквозь копья. — Понял? — спросил волхв, кидая добычу на берег, где ее тут же подобрали хазарки.

— Ты меня удумал учить тому, что я умею с младенчества?! — расхохотался Рыбий Сын. — Лучше вылезай на берег, пока еще не всю рыбу распугал!

И дело пошло на лад. За то же время, что волхв добывал одну рыбину, Рыбий Сын успел переправить на берег почти дюжину, и на этом не остановился, так что рыбалка получилась отменная. Рыбы сполна хватило на всех.

Молчан помог развести костер; самый настоящий, с дровами, чтоб дымком пахло, и теперь терпеливо дожидался, пока девки пожарят на костре рыбу. А Рыбий Сын ходил вокруг да около, донимая их советами, хищно раздувал ноздри и шумно сглатывая слюну. Когда все было готово, он схватил свою долю, жадно впился зубами в горячую рыбину.

— Ты себе не в состоянии представить, Молчан, какое это счастье! Очень, очень давно не ел я рыбы! Степняка проще убить, чем объяснить, какая это вкуснятина…

— Ты… ты так быстро ее схряпал?! — Молчан никак не мог оправиться от удивления, видя, как товарищ проворно уписывает третью рыбину, пока он и первую едва до половины одолел.

— Да, а что? Да не удивляйся ты так, я к рыбе привык с пеленок, а в последние годы вообще ее не ел… Давай лучше думать, как на тот берег переправляться будем. Я-то переплыву, да на себе могу кого-нибудь снести, но это ж долго…

— А что тут думать? Плот делать надобно.

— А вязать чем будем?

— Найдем что-нибудь. — неопределенно ответил Молчан. — Утро вечера мудренее.

Место для ночлега Рыбий Сын присмотрел еще когда выводил застенчивых полонянок купаться. Чуть поодаль была расположена небольшая полянка, почти полностью окруженная густым ивняком. Ни с реки, ни с холма эта полянка не просматривалась. Костер потушили, ночи и так вполне теплые. Первым сторожил Молчан; когда ночь стала клониться к утру, воин сменил его.

Волхв проснулся, сладко потянулся, похрустел суставами. Солнце светило уже в полную силу, пели птицы, девки тоже щебетали, подобно пичугам, некоторые из них снова купались. Поодаль слышался стук топора. То Рыбий Сын валил деревья, пригодные для сооружения большого плота, способного вместить всю их компанию. Он утирал с лица уже десятый пот, мышцы перекатывались под кожей. Молчан с немалым удивлением заметил, что труд бывшего печенежского сперва раба, затем воина близок к завершению: он уже успел завалить десятка три бревен, и теперь избавлял их от сучьев и ветвей.

— Когда это ты успел столько нарубить?

— Кто рано поднимается, тот богам нравится! — оскалился Рыбий Сын. — Ты на меня не смотри, ты делом займись. Лучше придумай, где веревку брать будем?

— А у тебя нет?

— Есть, но там с десяток локтей всего, нам этого не хватит.

— А-а-а… Ну, ладно. Тогда мы пойдем другим путем… — с деланным равнодушием произнес Молчан, повернулся и ушел. Рыбий Сын заинтересованно проследил за ним: каким это путем и куда собрался волхв? И он увидел, как Молчан подозвал двух девок из тех, что лица прятали, что-то сказал им, те поклонились и принялись сосредоточенно рассматривать каждое дерево в округе. Молчан вернулся.

— И что бы это значило? — спросил Рыбий Сын.

— А они дупло подходящее ищут. — как ни в чем не бывало ответил волхв, позевывая.

— А дупло-то тебе зачем?!

— А где, по-твоему, самые матерые веревки водятся?

Рыбий Сын на это не нашелся, что ответить, только в глаза Молчану посмотрел сочувственно и указательным пальцем повертел у виска, после чего вернулся к своей работе.

Поиски дупла увенчались грандиозным успехом: каждая из стеснительных девушек нашла по солидной дыре в дереве. Молчан важно кивнул, подошел к первому, постоял немного, сосредоточиваясь, затем сунул руки в дупло, начал было говорить какие-то заклинания, и вдруг с резким криком выдернул руки и затряс ими, громогласно поминая Чернобога со всей его многочисленной, по мнению волхва, родней. Посмотрел на свои руки, простер их в сторону дупла, рявкнул какое-то непонятное слово. Внутри дерева что-то негромко бумкнуло, оттуда повалил дымок. Молчан плюнул туда напоследок и пошел к следующему дуплу.

Здесь он повторил все свои манипуляции, с той только разницей, что ничего непредвиденного, по-видимому, не произошло. Закончив читать непонятный речитатив, Молчан еще немного постоял, затем принялся сажень за саженью вытягивать из дупла самую настоящую пеньковую веревку. У Рыбьего Сына, давно с интересом наблюдавшего это представление, со стуком упала на грудь челюсть. Уж чего он не ожидал, так это того, что волхв действительно добудет добрую веревку. Вытянув столько, что могло бы хватить на пяток плотов, Молчан перерезал веревку и, наконец, повернулся к остолбеневшему от удивления другу.

— Я полагаю, этого должно хватить. В крайнем случае, еще достанем: в этом дупле теперь всегда будет навалом веревки, как ее оттуда убрать — я не знаю.

— А…а… а как ты это… сделал?! Колданул, да?

— Пока вы с Русланом пьянствовали у Черноморда во дворце, я книжки умные читал. Ну, и запомнил кое-что…

К середине дня плот был готов и спущен на воду. Переправу решили не откладывать на следующий день, полагаясь на авось. «Авось, сегодня доплывем!» — сказал Молчан. Девки заняли места в огромном шалаше посреди плота, и друзья с натугой вытолкнули плот с мелководья. Молчан стоял впереди, Рыбий Сын правил, прося всех, каких помнил, богов и духов, отвечающих за безопасность путешествующих по воде, чтобы переправа прошла как можно скорее и без приключений.

Чем-то они все же провинились перед духами и богами, потому что без приключения не обошлось. Плот медленно пересекал реку наискось, сползая вниз по течению. Примерно на середине реки вокруг плота с жизнерадостным смехом стали выныривать прехорошенькие зеленовласые девичьи головки. Вскоре не менее дюжины русалок окружили плот и хором запели песню. Слов в ней не было, но мелодия оказалась невыносимо чарующей, манящей, засасывающей в прекрасный мир мечты, и Рыбий Сын почувствовал, что еще немного, и он прыгнет в воду, чтобы раствориться в этой чудесной песне навсегда и более не покидать волшебный мир грез. Молчан скорчился впереди, затыкая уши пальцами.

И тут им на помощь пришли полонянки. С оглушительным визгом вроде того, какой свалил с коня Лешака Поповича, они всей гурьбой вывалились из шалаша и набросились на русалок, которые к тому моменту вылезли на плот почти полностью. Русалки прекратили петь и тоже завизжали, но уже от страха. Некоторые из них успели обратиться в бегство, но большинство — нет. Девки набрасывались на них, таскали за волосы, били головой о бревна. Некоторые кромсали нежить маленькими кинжальчиками, и Рыбий Сын, уже стряхнувший с себя последние остатки наваждения, отвернулся, чтобы не смотреть на эту расправу.

С избиением русалок бывшие черномордовы наложницы справились довольно быстро, после чего вымыли плот и вернулись в свой шалаш, словно и не произошло ничего. Молчан, ссутулившись, сидел на своем месте и невидяще смотрел на приближающийся левый берег Дона.

Причалили, все сошли на песок. Девки разбежались по лесистому берегу в поисках ягод и грибов, а Молчан и Рыбий Сын тем временем надежно спрятали плот: кто знает, а вдруг еще пригодится? Затем повторилась давешняя история с рыбалкой. Рыбы решили запасти впрок, потому что впереди — снова степь, и там вряд ли будет где порыбалить.

Два дня спустя они оставили за спиной последние рощи, далее попадались только отдельные деревья, и чем дальше, тем реже. Впереди простирались хазарские степи, и те, кого Черноморд уволок в свой гарем из этих краев, уже радовались, предвкушая скорое возвращение домой.

Глава 19

К вечеру Шмель позволил себе задать осторожный вопрос:

— Хозяин, а как ты обычно ночи проводишь? Отдыхаешь, или так и едешь вперед, не зная устали, как древние богатыри?

— Что, утомился?

— Ну, не то, чтобы очень, но вообще-то, если ночь ехать, не мешало бы перекусить…

— Ты-то перекусишь, тебе тут травы на год хватит, а я?

— Так я про то, что скоро корчма, я чую.

— Добро. Доедем до корчмы, я поем, ты овса получишь, а там поглядим.

Через полчаса из сгущающихся сумерек навстречу выплыл перекресток двух трактов, и на нем даже не одна корчма, а целых две — по разные стороны от перекрестка. Примечательно, что обе до мелочей выглядели совершенно одинаково. Руслан пожал плечами, выбрал ближайшую. Во дворе передал Шмеля сонному челядинцу, открыл дверь.

В корчме было душно, смрадно, и дрались. Дрались весело, с истинно славянским размахом: туда-сюда летали не только тяжеленные лавки, но даже и дубовые столы. Присмотревшись, богатырь сообразил, что здесь не одна драка, а целых две: слева пятеро верзил деловито били морду шестому такому же, а справа не менее дюжины мужиков дрались против всех сразу, каждый сам за себя. Руслан, уворачиваясь и пригибаясь, пробрался наискось через всю комнату, изредка раздавая тычки наиболее ретивым драчунам, которым уже все равно, с кем и зачем драться, лишь бы кулаки вволю почесать. Подошел к хозяину. Корчмарь, низенький щуплый старичок с жиденькой бородкой, спокойно стоял в уголке, прихлебывал пиво из высокой глиняной кружки, да посмеивался, глядя на всеобщую свалку.

— Исполать тебе, хозяин. — приветствовал его Руслан. — Пожрать есть чего?

— Да навалом! — рассмеялся дед. — Только неспокойно тут ноне, шел бы ты, добрый молодец, в корчму напротив, там все то же самое, только драки пока нет.

— Ага, — смекнул богатырь, — пока жрякать буду, и там драться начнут?

— Кто знает. — пожал плечами корчмарь. — Только то, что там сейчас тишь да гладь — это я точно тебе говорю.

— А откуда знаешь?

— Так это ж просто! Все тамошние завсегдатаи — вот они, здесь, моих молотят!

— А потом что, наоборот? Твои туда биться пойдут?

— Это уж когда как. Но частенько, частенько. Так что напротив пожрать нормально успеешь — здесь разгулялись не на шутку, остановятся нескоро.

— Спасибо, так и сделаю. — и Руслан, все так же уворачиваясь от ударов и пригибаясь под пролетающими столами и лавками, проделал обратный путь до двери.

— Я конягу твоего напротив отвел. — сообщил ему тот самый сонный парень. — У нас нынче весело.

Руслан кивнул, пересек перекресток, проведал Шмеля. Тот хрустел овсом, и до остального ему дела не было.

— Пожалуй, здесь мы и заночуем. — сказал ему Руслан. — Так что особо не торопись.

— Понял. — кивнул конь, не отрываясь от кормушки. Руслан вошел в корчму. Она и изнутри полностью повторяла ту, что напротив, только посетителей в ней не было вовсе, мебель стояла на местах. Но корчмарь оказался точной копией деда из забегаловки напротив. Увидев широко раскрытые глаза и отвисшую челюсть богатыря, он усмехнулся:

— Что варежку раззявил? Близнецов никогда не встречал? Чего изволишь — жрать, пить, спать?

— Всего сразу.

— Сразу не получится. — замотал головой хозяин. — Как же ты во сне жрякать и пить будешь?

— Тогда сначала еды и питья, а потом — ночлег.

— Вот это можно. Платить есть чем? — Руслан в ответ позвенел калитой. — Добро. Вот тебе квас, жди, сейчас все остальное будет.

Руслан сел за один из двух столов, отодвинул остатки чьей-то трапезы, и стал терпеливо дожидаться ужина, степенно прихлебывая квас. Корчмарь не обманул, и «все остальное», действительно, вскоре было принесено. Под «всем остальным» понималось: жареный гусь с гречневой кашей, краюха хлеба, большой кувшин пива и две дюжины вареных раков. Руслан сначала пивом и раками хорошенько распалил свой аппетит, потом и сам не заметил, как уплел крупного гуся. Покончив с ужином, кликнул хозяина, попросил еще пива.

— А объясни мне, хозяин, с чего это у вас с братом корчмы одинаковые? И почему они напротив?

— А, это просто. Дело было так. Наш отец держал корчму на этом перекрестке. Потом, когда помирать ему пора пришла, завещал корчму нам с братом. Пока отец жив был, народу тут немного ходило, хоть и перекресток. А степняки пошаливали частенько, потому схоронку батя сработал на совесть, и я еще помню, как во младенчестве мы там частенько отсиживались… А потом, обычно, приходилось отстраивать все заново. В общем, едва концы с концами сводили. А по смерти батюшкиной поспокойнее стало. И хазар Святослав причесал, и прочие поосторожнее сделались, и стал народец по трактам туда-сюда сновать, так что только успевай поворачиваться. И потому, лет вот уж скоро пятнадцать тому будет, решили мы с братцем еще одну корчму ставить. Ну, мы с ним одинаковые, так с чего корчмам разным быть? И отгрохали точно такую. Он на ту сторону перебрался, я здесь остался. Самое же смешное, что и у него, и у меня, моментально свои завсегдатаи образовались. Готовим мы с братом одинаково — как отец научил, пусть ему в Вирии радостно живется, — мед-пиво тоже у одних купцов берем, а людишки эти все спорят: чья корчма лучше? И никак им, бестолковым, не растолковать, что до тех пор, пока мы с братом, не приведи боги, не рассоримся, обе корчмы как есть и были, так и будут похожи друг на друга, как мы с братом… Вот они и спорят все, спорит… Частенько до драки доходит. Сегодня видал? Напротив буянят… Впрочем, кажись, уже возвращаются.

И впрямь, послышался шум шагов, гомон перевозбужденных голосов, в корчму вошли побитые, но довольные мужики.

— Хозяин, еще пива!

— И мяса!

— А мне вина грецкого!

— Меду, меду, да побольше!

— Сейчас, ребята, сейчас все будет! — заулыбался корчмарь и поспешил выполнять заказы. Герои недавней драки рассаживались вокруг столов, кто-то уже впивался в давно остывшую баранью ногу, кто-то пытался высосать из кружки последние капли пива.

— Эй, ты, здесь мое место! — перед Русланом возник приземистый широкоплечий человек со спутанными волосами и засаленной бородой. В лицо богатырю ударил убойный букет луково-пивных запахов. Недолго думая, Руслан двинул кулаком в красную харю, мужик отлетел. Впрочем, довольно быстро он поднялся, подошел опять, размазывая по лицу кровавые сопли. — Я те чо говорю? Мое здесь место, так что вали отсюда!

Руслан пожал плечами, отхлебнул пива и миролюбиво проговорил:

— Остынь, приятель. Ну, перебрал ты малость, с кем не бывает. Иди спать, жена заждалась, поди. А то ты уже настолько хорош, что я тебе морду разбил, а ты и не заметил!

— Ты мне морду разбил?! — удивился мужик, отняв от лица окровавленные руки и уставившись на них непонимающим взглядом. — Ах ты… да ты… Зашибу!!! — взревел он вдруг и совсем уж было собрался начать махать руками, да словил еще удар по многострадальному носу, упал, и на сей раз здраво рассудил, что подниматься и нарываться на продолжение пока что не стоит.

— Ты почто моего кума обидел? — спокойно, без намека на вызов, спросил Руслана его сосед, пока богатырь вытирал свои руки о его грязную рубаху.

— Сам нарвался. — пожал плечами Руслан. — Невежа.

Соседа такое объяснение, видно, устроило, и он тут же перестал обращать на Руслана внимание. Хозяин тем временем разнес всем пиво, мед, вино, кто чего просил, и корчма продолжила азартное обсуждение недавней драки.

— А я на тот раз ему с левой ка-ак…

— А он, собака, мне оглоблей в зубы…

— Да где б он оглоблю в корчме-то взял?

— А ты что, не видел? Он ее с собой принес, за поясом!

— Как столом меня нахлобучило, ясность пропала, я тогда уж стал без разбору махаться. Только слышу, Степан пищит: «Я свой, я свой! Не бей меня!»…

— Нет, это ж надо, стервецы какие, а? У них там, мол, корчма лучше! Да ни хрена подобного! И мы их побивали, сегодня вот побили, и в наступный раз еще побьем!

— Да, а вчера они нас отмутузили! — всхлипнул кто-то в углу.

Руслан молча пил пиво и пытался разобраться в своих ощущениях. Что это с ним происходит? Еще зимой готов был лезть в любую драку, не разбирая, кто правый, кто виноватый — лишь бы подраться. А сейчас — не хочется. Вон, мужичку пьяненькому всего делов-то, что нос поломал, а неловко как-то… Раньше — рубаха нараспашку, вперед, навстречу подвигам! А что теперь? Да, вперед, да, навстречу подвигам. Но зачем под шальную стрелу подставляться? Жизнь одна осталась, в другой раз Дух не поможет, не оживит. Нет, это не трусость, и даже не расчетливая осторожность. Наверное, это мудрость, что, говорят, с годами приходят. Недаром наиболее умудренные опытом богатыри на пиру не кричат, не бахвалятся, если их и спросят, о деяниях своих рассказывают нехотя. А в бою вперед всех не рвутся, идут в середке, но работу свою туго знают, и в сражении, как правило, побивают куда больше врагов, чем крикливые юнцы, а вот ран получают куда как меньше. И дело не в том, украшают ли шрамы мужчину, а в том, что раненый боец — это или боец в полсилы, или, если раны тяжелы, просто обуза дружине в походе. Так что, так что…

Он допил пиво, встал из-за стола, подошел к хозяину, кинул несколько монет.

— Этого хватит?

— Вполне, вполне.

— А где спать?

— Либо прямо здесь, либо в комнате на втором поверхе. — скорчил хозяин плутовскую морду. — Где предпочтешь?

— На втором поверхе.

— Тогда добавь еще монету. — Руслан добавил. — Там две двери всего. Направо — моя комната. Налево — твоя. Добрых снов.

— И тебе не хворать, хозяин. Спасибо на добром слове. — сказал Руслан и пошел спать.

Уснуть ему, однако, никак не удавалось. Сначала на него снова набросились раздумья о силе, доблести, мудрости, и он долго терзался, не в силах ответить самому себе: что есть доблесть? Что есть мудрость? Вопрос «Зачем человеку сила?» он разрешил сразу: чтобы защищать слабых, тут все понятно. А вот как быть с доблестью? Сойтись грудь на грудь с врагом в чистом поле — это доблесть? Скорее всего, да. А вырезать под корень селение вятичей за то, что дань платить отказываются? Так и не найдя точного ответа, Руслан успокоил себя поговоркой из богатых на простые житейские мудрости закромов воеводы Претича «Приказ даден — исполняй. Убить велели — убивай. Ну, а станешь рассуждать, зачем приказы исполнять — либо сразу помирай, либо с глаз моих в волхвы ступай.». Успокоившись, смежил он веки и задремал. Но тут внизу поднялся страшный шум. Руслан несколько минут лежал и честно пытался спать. Не получалось. Тогда он вскочил и, проклиная все на свете, натянул штаны и помчался вниз.

Случилось то, что и должно было случиться. Завсегдатаи той корчмы, что напротив, придя в себя и залив горечь поражения изрядным количеством вина, заявились в соседнее заведение с ответным визитом. Так что снова мужики таскали друг друга за бороды, били морды, летали столы с лавками, а хозяин потягивал пивко в уголке и усмехался. Руслан не стал разбираться, кто тут прав, так как в таком пустом споре правых просто никогда не бывает. Он ворвался в самую гущу свалки и принялся щедро раздавать оплеухи да зуботычины направо и налево. Шесть раз тараном прошел он через всю корчму и обратно, и остановился только тогда, когда кроме него и хозяина на ногах не осталось ни одного человека. Окинул мутным взором учиненный разгром, вздохнул, снова направился в свою комнату. Корчмарь смотрел на него с ужасом и восхищением. Дойдя до верхней ступеньки, Руслан обернулся.

— Доброй ночи, мужики. — произнес он и пошел спать. Уснул он сразу и спал долго и крепко, так что наутро проснулся бодрым и свежим, хотя и в дурном настроении.

— Ну, потешил ты меня вчера, витязь! — сказал хозяин корчмы, протягивая Руслану ковш кваса. Порядок был восстановлен, столы с лавками заняли свои обычные места, объедки были убраны, устроенная Русланом повалка из человеческих тел расползлась по домам, только двое самых пьяных или самых стукнутых еще досматривали сны в углу.

— Не люблю, когда спать мешают. — пробурчал Руслан. Плохое настроение его объяснялось тем, что он пропустил-таки несколько ударов, и теперь левая половина лица представляла собой сплошной синяк.

— Да-да-да, — поцокал языком корчмарь, — сам не люблю. Бывает, когда эти ребята расшалятся, а мне спать охота, ерихонской трубой их разгоняю.

— Какой трубой? — не понял Руслан.

— Ерихонской. По крайней мере, купец, что продал мне ее, сказал, что так называется. Вот, глянь, — он протянул Руслану круглую бронзовую палку, пустую внутри, — чуешь, какая тяжелая? Как пойду их оглаживать по чем попало, враз успокаиваются. Иной раз, когда дерутся вяло, сами расходятся. Понимают, что ежели хозяин трубу ерихонскую достал — значит, все, отбой.

— Да, для корчмовых драк — штука что надо. — с пониманием кивнул Руслан. — Все, пора мне. Солнце уже высоко, а путь неблизок. Бывай здоров, хозяин. Спасибо за хлеб-соль.

— Ой, хозяин, да какой красивый! — заржал Шмель, когда Руслан пришел за ним. Богатырь ничего не ответил, отвязал коня, вывел во двор. Вскочил в седло.

— Ну, поехали дальше. Где сегодня ночевать придется — не знаю. Так что на вторую корчму не рассчитывай. Да и калита у меня не бездонная.



Боги, до чего же надоело сидеть взаперти в четырех стенах! И что с того, что «четыре стены» — это пять комнат в огромном тереме? Веселее-то от этого не становится! Мила в несчитанный раз выглянула в окно. А за окном так хорошо — солнце светит, листва шумит, чуть поодаль Днепр катит свои воды… Отец каким-то образом прознал, что тогда к ней в окно ломился тот безумец, и категорически запретил выходить из дому. Еще и стражу поставил. Ну и пусть. Будем надеяться, что не узнает.

Мила долго подмасливалась к Белояну, и наконец, уговорила. Он разрешил ей тайком от отца раз в седмицу выходить в город, но непременно с охраной. И всякий раз за ней по пятам топала орава «селян» такого угрюмого вида, что любой базарный дурень догадался бы, что не простая горожанка погулять вышла… Сегодня Мила далеко не пошла: недалеко от княжьего двора собралась небольшая толпа. Протиснувшись вперед, она увидела, что в центре внимания толпы был скоморох. Свои штуки развеселые он показывать уже закончил, и теперь рассказывал то ли последние вести из дальних краев, то ли байки, то ли и то, и другое одновременно. Мила прислушалась, и сердечко ее учащенно забилось: скоморох рассказывал о Руслане!

— … говорит тогда Руслану свет Лазоревичу Черноморд злой колдун: «Ой, Руслан-богатырь, не губи ты меня, я, хоть и злыдень, да жить-то мне хочется! Вот гляди: злата-серебра несчитано в сундуках моих, перлов морских да каменьев самоцветных здесь россыпи целые! Бери сколько хочешь!». Отвечает ему тогда Руслан наш свет Лазоревич: «Не надо мне ни серебра твоего, ни злата, ни перлов морских, ни каменьев сверкающих. А нужна мне только голова твоя злопыхательская». «Подожди еще, не губи! — Черноморд говорит, — Вот, гляди, у меня здесь дюжина дюжин женщин. Каждая из них прекрасна, как майский рассвет, за каждую из них любой муж не задумываясь отдаст все, что имеет. Бери любую из них, или, если хочешь, всех, но оставь мне жизнь!». Отвечает ему Руслан Лазоревич на это: «Не надо мне девок твоих лихоманских, какими бы раскрасавицами они ни были. Никто не люб мне окромя милой сердцу моему Людмилы Володимировны, дочери князя киевского! А твою головушку я с плечиков-то сниму…» — Мила почувствовала, как краснеют щеки, учащается дыхание. — Но того не знал Руслан Лазоревич, что колдун хитроподлый время тянул, зубы ему заговаривая. И наложил тогда Черноморд на свою голову заклятье: как Руслан ему голову срубит, так новая сей же миг отрастает! По сей день рубит Руслан голову Черноморда, и отрубить никак не может. Но и Черноморд никуда сбежать не смеет, ибо тем же заклятием прикован к месту…

Мила выбралась из толпы, быстро зашагала обратно, в терем. «Селяне» послушно громыхали сапогами на два шага сзади. Гулять княжне расхотелось, ей нужно было побыть одной. Если скоморох не врет, Руслан уже нашел колдуна, отверг все его дары и теперь обречен всю оставшуюся ему или колдуну жизнь рубить несрубаемую голову Черноморда. Скоморох сказал, что колдун прикован к месту заклятием. Не значит ли это, что, если его с места этого сдвинуть, заклятие утратит силу? А почему бы не попробовать? И княжна Людмила приняла твердое решение убежать при первой же возможности из стольного Киева, и идти помогать Руслану довершать расправу над злобным кудесником Черномордом. Как убежать — это второй вопрос. Главное, что решение принято.

Глава 20

Утро принесло неприятную неожиданность. Одна из девушек была найдена мертвой. Под ее левой грудью торчала рукоять ножа. Остальные бывшие обитательницы гарема жались в сторонке, испуганно поглядывая на тело и причитая вполголоса. Молчан осмотрел труп. По всему выходило, что зарезали несчастную во сне. Она вечером уснула, а вот проснуться ей было не суждено.

— Ну, и кто это сделал?! — грозно вопросил Рыбий Сын. Девки заголосили еще громче, замотали головами, и внятного ответа на свой вопрос воин так и не дождался. Удивительно было еще вот что. Погибшая была хазаркой. Накануне все хазарки, числом семь, распрощались с отрядом и ушли куда-то в степь — здесь они были дома, где-то неподалеку кочевали их родные. А эта осталась, сказав, что до ее родных мест еще дня два пути. И вот, пожалуйста — нож в груди.

От девок толку было не добиться. Если их о чем спрашивали, они только пуще ревели. Поразмыслив, друзья пожали плечами, быстренько собрались и пошли дальше. Причитающая толпа бывших наложниц понуро плелась следом. Молчан за время пути набрал себе оберегов, шел, задумчиво их перебирая. Рыбий же Сын носился вокруг, силясь раздобыть что-нибудь съестное. Быки больше не попадались, все больше ящерицы, правда, зачастую размером с собаку, да скорпионы. Когда солнце уже почти упало за виднокрай, удача снова подмигнула неутомимому охотнику: им попался одинокий, не иначе, как от каравана отбившийся, верблюд. Без всякой жалости животное забили, освежевали и принялись жарить. Ночевать решили здесь — не тащить же верблюда, впопыхах зарезанного, боги знают сколько верст по голой степи, плавно уже переходящей в пески. Да и до ночи уже недалеко.

— Что ты не весел, Молчан? — спросил Рыбий Сын, устало присаживаясь рядом после ужина.

— А чего веселиться-то? Девку убили, а кто — не знаем. Сегодня спать не буду, поймаю гада!

— Думаешь, сегодня опять?

— Чую. У меня вообще в последнее время чутье странно обострилось. Вчера чуял недоброе, но не мог понять, что именно. С утра — нате вам: убийство. Сегодня такое же неясное ощущение. Так что ты отдыхай, а я посторожу.

— Хорошо. Я зверски устал, но если вдруг что — буди немедленно!

— Разбужу.

Утром Молчан поднялся с такой головной болью, словно неделю беспробудно пьянствовал, чего за ним, вообще-то, не водилось. Рыбий Сын встретил его пробуждение таким сумрачным взглядом, что волхв застонал.

— Опять?!

— Опять. — кивнул Рыбий Сын.

— Я же почти до рассвета глаз не сомкнул!

— А после рассвета? — ехидно поинтересовался воин.