Выход в город. Глоток относительно свежего воздуха. Так. Что у нас там дальше? Ага, электричка. Сел. Пространство вагона медленно заполнялось желающими вырваться из городской суматохи на волю, в наши подмосковные пампасы. Обитый деревом диван аж заскрипел, когда на него приземлился громоздкий дядька лет сорока, одетый в резиновые сапоги, брезентовую куртку, из-под которой выглядывал полосатый свитер развеселых тонов и вязаную шапочку. Цвет штанов идентификации вообще не поддавался. От этого гражданина жутко разило перегаром, а глаза на простом и честном пролетарском лице лучились какой-то невиданной в последнее время добротой.
Харри задал вопрос, на который надо было ответить «да» или «нет». Александра явно колебалась, и это уже само по себе почти было ответом. А потом она сказала: «Да». Отлично, именно это и требовалось доказать.
– Спасибо. И еще одно. Я оставлял тебе окровавленные брюки. Можешь сделать анализ крови?
– Ракели?
- Значит, так, командир. Хочешь ты того, или не хочешь, а я есть. Во, безмен видал? - он продемонстрировал ничего не понимающему Матвею впечатляющий кулак - Вот так. Сталбыть, я - он поднял указательный палец работяга. Ра-бо-тя-га. Ты усек? Не какой-нибудь там тилигент, не чиновник дерьмовый. И даже не мент. Я - работяга. А кто хочет возразить? Если я, работяга, желаю выпить? И повеселиться я тоже желаю? И не как там у этих новых русских принято, в клубе-казине каком, а по-нашему, по-простому. Вот, давеча, смену отстояли - пойдем, говорю, Васильич, отдыхать. Он мне грит: когда это, мол, я отказывался? А тут как раз Петрович из второй бригады идет, полкило тащит. Ну, ясный день, сели мы на лавочку в соседнем дворе, уговорили ее, родимую, скинулись, Васильич еще принес. А в том дворе еще стол... деревянный такой, в общем. Так вот. За этим столом мужики козла забивали. И так нам энто интересно сделалося, что прошуровались мы с ними аж до полуночи. Я тогда домой. А мегера моя, сучка (.........), язви ее мать, грит, мол, зашью. Зашью, грит, и точка. Ты понял? Нет, ты понял? Зашью! Во как! Так я еще спрашиваю: ежли я, честный работяга от корней волос до мозга когтей, отдохнуть хочу, кто мне помешает? А? Кто скажет: ты, Максимыч, говнюк и быдло, тебе отдыхать не положено? Никто не скажет, верно. Безмен-то вона какой! - он с любовью посмотрел опять на собственный кулак.
– Нет. У меня кровоточили костяшки пальцев, так что на брюках есть и моя кровь, помнишь?
Матвей совершенно ошалел от этого ничем не спровоцированного пламенного монолога и ничего не сказал. Максимыч же совершенно не стеснялся того, что никто не подал ему ни одной реплики и продолжал вещать. Матвей пробовал было абстрагироваться, но работяга, заметив, что слушатель перестает быть таковым, довольно бесцеремонно потряс его за плечо.
– Ну да.
– Прекрасно. Хочу, чтобы ты провела анализ моей крови.
- Нет, командир, ты уж дослушай! Раз начал, так чего там... - тем временем электричка, наконец, тронулась. - Ежли эти все дерьмократы довели страну до такой ручки, что я, работяга, полкило аж за двадцать рублей покупаю, то вот тебе мой пролетарский вопрос: как дальше жить? Не знаешь? То-то. И я не знаю. И вот он не знает - тут он показал на интеллигентного старичка в старом, но хорошо сохранившемся английском кремовом пальто, фетровой шляпе и очках в тонкой золотистой оправе. Старичок предпочел не возражать.- И никто не знает. Ты, командир, это, не в обиду, в общем. Щас до Икши доедем, возьмем поллитру, и... эх! Погуляем! Потому как для нашего брата, нормального русского человека, ничего пользительнее нет и быть не могет! Так. Я пойду покурю, а ты, командир, место мое пристолби малость, лады?
– Твоей? Но зачем?
- Лады. - безропотно согласился Матвей, помня о размерах \"безмена\".
Харри объяснил, что именно он ищет.
- Ну и прекрасно. - улыбнулся Максимыч и отчалил в тамбур. Матвей спешно извлек из рюкзака Кржижановского и утонул в его прозе. Надо отдать должное Максимычу, отсутствовал он перегонов пять или шесть. Последние два Матвей с трудом удерживал немалое местечко яркого представителя господствующего класса. Наконец, он вернулся. К запаху перегара добавился аромат свежевыкуренного \"Беломора\" - его ни с чем не спутаешь. - Ну, на чем мы остановились? - спросил Максимыч, обворожительно улыбаясь.
– Для этого потребуется время, – ответила Александра. – Скажем, час. Я могу тебе куда-нибудь перезвонить?
- О том, что ты, грязная свинья, сейчас вылетишь отсюда! - басок, едва окрепший, принадлежал бритоголовому юнцу лет самое большее семнадцати. Четверо его инкубаторских близнецов стояли рядом.
Харри задумался.
- Дась? А с чего бы это? - ощерился Максимыч, разминая ладонью свой \"безмен\".
– Пришли результаты эсэмэской Бьёрну Хольму.
- А с того, скотина, что негоже такому быдлу, как ты, осквернять своим присутствием вагон, где едут русские люди.
Он дал ей номер Бьёрна, и они завершили разговор.
- Эва, - опешил работяга, - а я, по-твоему, кто? Негр, что ли?
Харри скормил автомату еще несколько монет, отметив, что кроны летят быстрее, чем слова. Ему следует поторапливаться.
- Мне по хрену, кто ты, но ты сейчас встанешь и утопаешь отсюда. Иначе мы тебя вынесем. Ты понял?
Номер Олега он помнил наизусть.
- Вот теперь понял, - удовлетворенно кивнул Максимыч, поднимаясь во весь свой немалый рост. Матвей моментально смоделировал дальнейшее развитие ситуации, и мышкой проскочил к дальнему тамбуру. Тем временем у него за спиной началась страшная драка. Максимыч ревел, как медведь, которому не дали выспаться. Бритоголовые недоросли летали по всему вагону, и воинственный пыл их угасал пропорционально скорости и высоты полета. Тут, по счастью, случилась нужная станция, и Матвей вышел.
– Да? – Голос звучал отстраненно. То ли потому, что место, где находился Олег, было очень далеко, то ли потому, что его мысли где-то блуждали. А может, и то и другое.
– Это я, Олег.
– Папа? Ты жив?
День трудно было назвать погожим, но дождя не было, и одно это уже было хорошо. До поселка, в котором Матвей приобрел коттедж, было рукой подать, и потому он не торопился, шел себе, покуривал. Никакой обещанной охраны при въезде не наблюдалось. Более того, даже ни намека на то, что она когда-либо здесь была. Ладно, идем дальше. Вот уж и дом видать... Тааак... А это что? Какого черта?! Чем ближе подходил Матвей к собственным владениям, тем сильнее портилось его настроение. Потому что дверь была открыта. Та самая \"сверхнадежная огнеупорная взрывоустойчивая пуленепробиваемая дверь \"Форт-Нокс\" со швейцарским замком уникальной системы\"... Ключи от которой, как помнил Матвей заверения продавца, были только у него. Когда до двери осталось менее сотни метров, он почувствовал, как колени становятся ватными, начинает сосать под ложечкой. И вообще, какая жалость, что в кармане нет пистолета. Только когда из двери выскочил не по погоде голозадый ребенок, Матвей немного расслабился, собрал волю в кулак и, решительно преодолев последние шаги, вошел в дом. В нос тут же ударил гнусный запах нищенства. Не нищеты, а именно нищенского опущенства. Коттедж окупировали бомжи. Которые вели себя как обезьяны в обсерватории. Вместо того, чтобы в кои-то веки пользоваться благами цивилизации, они и здесь продолжали вести свой дикий образ жизни. Увидев Матвея, они разом загалдели, излагая свои легенды. Не слишком отличающиеся от тех, коими потчуют пассажиров метро и электричек: все жаловались на безденежье, болезненность детей, голод, холод и скверное правительство. На сегодня Матвей был сыт нищими, бомжами и гегемонами по горло. Поэтому рассвирепел он мигом. С не свойственной, в общем-то, ему яростью обрушился он на захватчиков, молотя их чем попало, сам пропустил пару-другую чувствительных ударов, но, будучи в невменяемом состоянии берсерка, совершенно этого не заметил. Бомжи прониклись. Они сообразили, что еще пара минут сопротивления, и бить их перестанут. Их начнут убивать. Поэтому через четверть часа в коттедже от них не осталось ничего, кроме запаха. Убедившись в этом, Матвей сел на крыльце, положил рядом кусок трубы, особенно хорошо зарекомендовавший себя в баталии, и позволил себе перекур, глядя как бомжи понуро перекочевывают на дальний конец поселка. \"Ждут, пока уеду, скоты. Ну да ничего, в следующий раз насовсем приеду. И Олега позову. У него пистолет есть. Вот это, я понимаю, аргумент\". Следующие полчаса он провел следующим образом: планомерно обходил оба этажа и прикидывал, где и как разместит свою скромную мебель. Получалось слишком много свободного пространства, но Матвея это ничуть не расстроило, скорее, наоборот. Адреналиновая буря улеглась, тело после драки начинало болеть, но душа пела. \"Как продам квартиру, куплю московский телефонный номер, и тогда будет полный класс!\" - строил планы он, и в самый разгар строительства самых нисладчайших планов обустройства в дом вошли пятеро типичных персонажей анекдотов и криминальных хроник.
— Здесь сушат опий, поступивший из сборочной, — зашептал провожатый.
В горле у Харри появился ком.
- Здорово, братан. - хрипло произнес один из них.
– Да, – ответил он.
Оглядевшись, Дити заметила, что к полкам крепились подмости и лесенки, по которым лихо, точно ярмарочные акробаты, карабкались стайки мальчишек, проверявших опийные кругляши. Время от времени надсмотрщик-англичанин выкрикивал команду, и тогда мальчишки по цепочке перебрасывали их друг другу, благополучно доставляя вниз. Как у них получалось одной рукой держаться за лестницу, а другой без промаха метать кругляши, да еще на верхотуре, с какой не дай бог упасть — убьешься насмерть? Их меткость удивляла до тех пор, пока один мальчишка не выронил кругляш, который, грохнувшись на пол, разлетелся тягучими осколками. На виновника тотчас обрушились палки надсмотрщиков, и эхо его пронзительных воплей разнеслось по промозглому зданию. Подстегнутая криками, Дити прибавила шагу и нагнала родственника на пороге следующего цеха. Тот благоговейно прошептал, точно паломник у входа в святая святых:
- Ззздрассьте...
– Я сплю, – сказал Олег. Его слова прозвучали не как протест, а как трезвая констатация факта.
— Сборочная. Сюда не всякого допускают, но твой муж один из избранных.
- Ты, что ль, Заполянский?
– Нет, не спишь, – возразил Харри. – Если только мы оба не спим.
- Я...
– Катрина Братт сказала, что ты на машине рухнул в реку.
Тут и впрямь было как в храме: на полу длинного, хорошо проветренного помещения двумя рядами по-турецки сидели мужчины в дхоти, точно брамины на празднике, — каждый на плетеной подушке, в окружении медных чашек и других причиндалов. Из рассказов мужа Дити знала, что в цехе трудится не меньше двухсот пятидесяти рабочих да еще пятьсот мальчишек-подносчиков, однако здесь стояла сосредоточенная тишина, которую нарушали только шорох босых ног посыльных и периодические выкрики мастеров, извещавшие о готовности очередного кругляша. Руки сборщиков двигались с головокружительной быстротой, когда маковыми прокладками, смоченными в растворе жидкого опия, они выстилали полусферическую форму. Хукам Сингх говорил, что начальники в далеком Лондоне все точно отмерили: каждый кругляш должен содержать ровно один фунт и семь с половиной унций опия и быть обернут прокладками, тонкими и грубыми, которые весят пять унций и смочены в пяти, ни больше ни меньше, унциях раствора. Отточенная система и отмеренные ингредиенты, поступавшие через эстафету подносчиков, не допускали ошибки. Рабочий выстилал форму так, что половина прокладки оставалась на краю, затем опускал в нее опий, закрывал второй половиной прокладки и присыпал маковым мусором. Готовая упаковка перекочевывала в глиняный шар-футляр, принесенный подносчиком. Затем самый выгодный продукт Британской империи благополучно совершал морское путешествие в далекий Китай, где удар секача разбивал это маленькое ядро.
- Значит, братишка, пироги такие: контора, у которой ты эту халабуду купил, денег должна. Много денег. И эту хибару, как и три соседние, в уплату долга подписали еще в мае месяце. А потом тебе продали, крысы. Понятно?
– Я выжил.
Каждый час через руки сборщиков проходили дюжины черных футляров, что своевременно отмечалось на грифельной доске. Хукам Сингх, не самый сноровистый работник, однажды похвастал, что за день собрал сотню кругляшей. Однако нынче он не работал, место его пустовало. Он лежал на полу, глаза его были закрыты, в уголках рта пузырилась пена, точно у припадочного.
– Ты пытался совершить самоубийство.
- Вполне.
Цеховые сирдары набросились на Дити:
Харри слышал в голосе юноши изумление, грозившее вот-вот превратиться в нарастающую ярость.
— Что так долго?.. Будто не знаешь, что муж балуется опием?.. Зачем послала его на работу?.. Хочешь, чтобы он помер?
– Да, – не стал спорить Харри. – Я ведь решил было, что отнял жизнь у твоей матери. Но в последний момент сообразил: в том, что я так думал, был смысл.
- Молодец. Расклад такой: Мы сейчас дом забираем - хорошо, что шмотки еще не перевез. Возражения есть? - Матвей прикинул, чем обернутся для него возможные возражения, и отрицательно помотал головой. - Тоже правильно. Вот тебе, господин Заполянский, сто честных баксов за моральный ущерб. Деньги с конторы можешь требовать начиная с прямо вот сейчас. Если хочешь - поможем. За половину суммы.
Несмотря на все переживания, Дити не собиралась терпеть подобные выходки. Из-под накидки она огрызнулась:
– Что ты имеешь в виду?
- Спасибо, сам разберусь.
– Слишком долго объяснять: у меня монеток не хватит. Ты должен кое-что для меня сделать.
— Кто вы такие, чтобы так со мной разговаривать? На что б вы жили, если бы не опийные пристрастники?
- Хозяин-барин. - \"браток\" посмотрел на него с некоторым уважением. Ну, что? Переговоры закончены?
Пауза.
- Вполне. Желаю удачи. - Матвей направился к двери.
Ругань привлекла внимание английского начальника, который отогнал сирдаров. Глянув на распростертого Хукам Сингха, он тихо спросил:
– Олег? Ты куда пропал?
- Бывай. А крысятников этих не жалей, не стоят они того.
– Я здесь.
— Тумбара мард хай? Он твой муж?
Матвей кивнул и удалился.
– Ты теперь хозяин дома, а значит, имеешь полное право смотреть в Интернете показания электрического счетчика. Он фиксирует потребление энергии каждый час.
Его хинди казался напыщенным, но голос был добрым. Дити кивнула и понурилась; к глазам ее подступили слезы, когда саиб стал отчитывать сирдаров:
– И что дальше?
\"Что ж, сто долларов - тоже деньги. Особенно, при нынешнем курсе. философски думал Матвей, шагая к станции. - Зато как бомжи вечером обломаются!\" От последней мысли он даже повеселел, так что на платформу взошел, насвистывая что-то из текущих хитов. Согласно расписанию, ближайшая электричка ожидалась через двадцать пять минут. \"Ну и ладно, подождем\". - и Матвей, присев на лавочку, достал опять книжку. Минут через десять сзади что-то зашуршало. Он начал медленно оборачиваться на этот звук, но что-то с силой ударило его по голове и настала тьма.
Харри кратко объяснил, «что дальше», и попросил прислать результаты эсэмэской Бьёрну Хольму.
В голове звонили колокола и гулко бил кузнечный молот. С огромным трудом он смог открыть глаза. Вокруг был лишь разноцветный туман, из которого время от времени вылетали звуки. Звуки тоже били по голове. Было невыносимо больно. Не меньше четверти часа потребовалось Матвею, чтобы заставить глаза видеть то, что есть, а не то, что им хочется видеть. После этого он уже смог вспомнить, где он находится, что произошло за этот так обычно начавшийся октябрьский день, и почему так болит голова. Так. Все ли цело? Голова не разбита, только шишка вздулась. Бесценный Кржижановский упал в лужу. Обидно. Бумажник с сотней долларов исчез. Понятно. Документы на месте, рюкзачок, сигареты - тоже. В заднем кармане штанов уцелела десятирублевка. Если не считать потери баксов и приобретения шишки на затылке, а также некоторой гибкости, образовавшейся во всем теле, то ничего, жить можно. Электричка, конечно, уже ушла. Когда следующая? Так... Нет, плясать мы не будем. Мы медленно встанем и, не торопясь, подойдем к расписанию. Ага. Через пять минут. Отличненько. Теперь так же медленно обратно... Готово.
Закончив этот разговор, он перевел дыхание и набрал номер Кайи Сульнес.
— Хукам Сингх служил в нашей армии. Он добровольцем отправился в Бирму и был ранен, когда прикрывал ротного командира. Вы что, считаете себя лучше его? Заткнитесь и марш на работу, иначе отведаете моего кнута!
Прозвучало шесть гудков. Он уже собирался положить трубку и поэтому чуть не вздрогнул, услышав голос Кайи:
Электричка, едва успев пересечь границу города - кольцевую дорогу, неприятным голосом машиниста сообщила, что поезд дальше не пойдет по той причине, что путь перекрыт красными демонстрантами и бастующими рабочими. Не пожалев в адрес и тех, и других экспрессивной лексики, Матвей вынужден был выйти и отправиться на поиски автобуса, способного довезти его до метро. В голове еще гудело, но в целом состояние улучшалось. Пропустив один автобус, в который набилось раза в четыре больше людей, чем он способен вместить, Матвей понял, что хоть здесь не прогадал: следом пришел еще один, и так как основная масса пассажиров уехала в давке на прошлом, он смог сесть и снова уткнуться в свою мокрую книжку. Конечно, радовался он рано: через три остановки в салон вошли контролеры. Внешне они являли собой золотую середину между теми блюстителями чистоты русской расы, что утром пытались вывести работягу Максимыча из электрички, и теми персонажами, что ненавязчиво выселили Матвея из его коттеджа. Денег Матвей имел ровнехонько на штраф. После всех треволнений дня расставаться с червонцем было ох как жалко. Поэтому Матвей соврал контролерам. Он им сказал, что не располагает ни билетом, ни талоном, ни деньгами, чтобы заплатить.
– Кайя Сульнес, слушаю.
- Тогда сейчас выходишь. - довольно равнодушно процедил сквозь зубы контролер и пошел собирать дань дальше, смерив напоследок Матвея таким взглядом, словно он был из той братии, которую утром дубьем выселял из своего тогда еще дома. Этот взгляд Матвею очень не понравился. Он его обидел. \" Кретинское время, жалкая страна. - думал он, проходя к выходу на задней площадке. - Человеку предоставляется минимальный выбор: унизь - или будешь унижен, укради - или будешь обворован, убей - или убьют тебя. Так какого же черта?!\" Он достал из кармана десятку, тщательно расправил замятые уголки, и, держа ее перед собой, как пропуск в рай, решительно направился по проходу навстречу контролерам, на ходу декламируя только что родившийся экспромт, почти в стиле Маяковского:
Харри облизал губы:
Струхнувшие сирдары отступили в сторону, давая дорогу четырем рабочим, которые подняли с пола недвижимого Хукам Сингха.
- Граждане контролеры!
– Это Харри Холе.
— Передай ему, он может вернуться, когда пожелает, — сказал англичанин.
Внимания прошу!
– Харри? Я не узнала номер. – Она говорила быстро, как будто сильно нервничала.
Дити сложила руки у груди и поклонилась, но в глубине души понимала, что работа мужа на Рукодельнице закончилась.
Убедитесь:
– Я пытался несколько раз позвонить тебе со своего телефона, – сказал Харри.
В повозке она устроила его голову на своих коленях и взяла дочку за руку, но уже не смотрела на дворец сорока колонн и мемориал покойного губернатора. На что теперь жить, если не будет месячного жалованья? От этой мысли померкло в глазах; день еще не кончился, но казалось, что все вокруг окутала тьма, и Дити машинально затянула вечернюю молитву:
Мне
– Правда? Я не проверяла, мне… пришлось срочно уехать. По линии Красного Креста. Бросить все и уехать – так бывает, когда ты в резерве.
Ничуть не жалко!
– Хм… И куда тебя послали?
Саджх бхайле
Саджха гхар гхар гхуме
Ке мора саджх
манайо джи.
Шепчут сумерки
у дверей:
пора заметить
наш приход.
Вот он я.
– В… все произошло так быстро, что я даже не помню, как называется это место. Тут у них произошло землетрясение. Маленький остров в Тихом океане, чертовски долгая дорога. Вот поэтому я тебе и не перезвонила, бо́льшую часть времени я провела в транспортном самолете.
*
И вот я подношу
– Хм… А слышимость такая, будто ты совсем рядом.
Десяточку.
– Телефонная связь в наши дни хорошая. Извини, я тут немного занята. А что ты хотел?
К югу от портовых районов Калькутты, на берегу, плавно сбегающем к шири Хугли, раскинулся зеленый пригород Гарден-Рич, где белые зажиточные купцы воздвигли свои усадьбы. Казалось, соседствующие владения Баллардов, Фергусонов, Макензи, Маккей, Смоултов и Суинхоу желают приглядеть за кораблями с именами и товарами хозяев. Особняки, украшавшие эти усадьбы, передавали разнообразие вкусов своих владельцев: одни подражали роскошным английским и французским чертогам, другие напоминали классические римские и греческие храмы. Просторные угодья позволяли окружать дома парками, которые, пожалуй, еще больше разнились в дизайне, ибо садовники не менее хозяев старались перещеголять друг друга в причудливости своих плантаций: вот вам деревья с фигурной стрижкой, а здесь аллея, ухоженная на французский манер. Меж газонов искусно располагались водоемы: прямые и длинные, точно арыки, или же в стиле английских прудов; некоторые сады могли похвастать даже террасами с ручьями, фонтанами и беседками под изящными черепичными крышами. Однако достоинства владения оценивались не экстравагантностью насаждений, но обзором, какой открывался из особняка, ибо самый роскошный сад не мог повлиять на финансовое благополучие, напрямую зависевшее от интенсивности каботажа. По общему признанию, в отношении обзора усадьба Бенджамина Брайтуэлла Бернэма не знала себе равных, хоть и была относительно молода. Вообще-то беспородность имения можно было счесть преимуществом, поскольку мистер Бернэм имел право назвать его по собственному усмотрению: например, Вефиль.
[22] Как основатель владений, он был не лимитирован в создании ландшафта, отвечающего его требованиям, а потому без всяких колебаний приказал срубить кусты и деревья, которые застили реку, в том числе древние манго и густую бамбуковую рощицу, вымахавшую в высоту на пятьдесят футов. Теперь обзор реки не имел никаких помех, если не считать прикорнувшую к берегу беседку с видом на усадебные причалы. Этот изящный бельведер отличался зеленой черепичной крышей в стиле китайских пагод.
На бедность.
– Мне нужно где-то переночевать.
Автобусному парку.
– Как насчет твоей квартиры?
Узнав беседку, о которой говорил рулевой, Джоду воткнул весло в илистое дно, чтобы лодку не снесло течением. Сейчас он понял, что проблема встречи с Путли не в том, чтобы найти ее дом. Особняки являли собой небольшие крепости, охраняемые слугами, которые всякого незваного гостя сочтут соискателем на свое место. Сад с зеленой беседкой выглядел самым большим и самым неприступным, на его лужайках развернулась армия садовников: одни пропалывали цветники, другие вскапывали новые клумбы, третьи скашивали траву. В заношенной повязке и линялом полотенце вместо чалмы, Джоду не имел шансов миновать их защитные порядки; в мгновенье ока его схватят и передадут стражникам, чтобы те отдубасили воришку.
Подношение с благодарностью приняли. Но на остановке они схватили Матвея за шиворот и выволокли из автобуса. Повалили и били. Ногами. Долго и с удовольствием.
– Слишком рискованно. Мне надо спрятаться. – Харри посмотрел на ряд быстро убывающих крон. – Ладно, объясню позже, мне надо срочно найти другое место.
Его неподвижная лодка уже привлекла внимание работника, на причале шпаклевавшего каик. Бросив кисть из пальмовых листьев в ведро со смолой, он хмуро воззрился на Джоду.
– Подожди!
Домой он доковылял чуть не к полуночи. Остатки дня съели незапланированный визит в отделение милиции и последовавшая за ним принудительная прогулка в медвытрезвитель. Там не без труда Матвей сумел убедить персонал, что он трезв, как стекло, и его отпустили. Впрочем, как раз с трезвостью Матвей собирался покончить в самое ближайшее время. Вымывшись и переодевшись, он пошел в магазин. Ко входу в магазин уже перекочевала азиатская стая, промышлявшая утром возле входа в метро. К нему тут же подскочили два пацаненка, лет по восемь каждый, с протянутыми руками и попытались преградить дорогу. Матвей оттолкнул их. Тогда они вцепились в его куртку и заголосили:
— Эй ты! — крикнул шпаклевщик. — Чего надо?
– Да?
- Ты что, не понял?! Денги давай! Давай денги!
Джоду одарил его обезоруживающей улыбкой.
Пауза.
- Денги давай, русский! Давай денги!
— Здравствуйте, господин лодочник, — сказал он, польстив работнику тем, что на пару разрядов повысил его в ремесленной табели о рангах. — Я прям залюбовался домом. Наверное, самый большой в округе?
– Иди ко мне, – сказала Кайя. – Я хочу сказать – в мой дом. Ключ лежит под ковриком на крыльце.
- Ах, деньги?! - паскудно ухмыльнулся Матвей, ударяя одного из них по ушам. - Деньги, говоришь?! - второй получил поддых и, после того как согнулся, по шее. В довершение Матвей наделил обоих пинками под зад. - Да пошли вы на х.. !!!
— А как же, оно уж конечно, — кивнул работник.
– Я могу переночевать у Бьёрна.
В магазине он вложил почти весь остаток своих средств в водку, и, придя домой, забылся алкогольным бредом на два дня.
— Видать, и семья большая, — закинул удочку Джоду.
– Нет! Я настаиваю. Я хочу, чтобы ты поехал туда. Правда.
День третий едва не стал последним днем в его жизни. Сильно болело сердце. Все тело пронизало слабость, к тому же, оно вспомнило решительно все побои, доставшиеся ему в последние дни. Хотелось есть, но организм категорически отвергал любую пищу. Весь день Матвей просидел в кресле, укутанный пледом, читая книгу. Его била крупная дрожь. Лишь к вечеру он накопил достаточно сил, чтобы доползти до ванной, умыться, добраться до кровати. Долго лежал он без сна, тоскливо прислушиваясь к сбивчивому ритму сердца и готовясь умереть в любой момент.
Шпаклевщик презрительно скривился:
– Хорошо. Спасибо.
Наутро он чувствовал себя гораздо лучше. Позавтракав, облачился в лучший костюм и поехал устраиваться на работу по объявлению, которое сорвал в подъезде. Там некто, с виду - родной брат большинства людей, встреченных Матвеем за последние несколько дней, - долго и обстоятельно расспрашивал Матвея о каких-то пустяках, типа какие отметки он имел в школе по физике, биологии и русскому языку. Затем некто подался вперед, так сильно уперевшись локтями в стол, что тот заскрипел, и, улыбаясь, спросил:
— Вот еще, в этаком доме табором не живут. Не, только Берра-саиб, Берра-биби и Берра-малыш.
– Прекрасно. Тогда скоро увидимся. Я надеюсь.
- А вам известно, молодой человек, что у вас лицо дебила?
— Да ну? И больше никого?
Харри постоял, некоторое время глядя прямо перед собой, прежде чем положить трубку. Его взгляд упал на экран телевизора над прилавком кафе в зале отъезда. Там показывали кадры, на которых он сам шагал в здание суда Осло. Это тоже было снято во время дела вампириста. Харри быстро повернулся к телефону-автомату и набрал номер Бьёрна, который помнил наизусть.
- Да? Что же, может быть. Только на вашей физиономии тоже не слишком высокий ай-кью выписан. - и Матвей ушел, не солоно хлебавши. Где-то внутри опять стал ощущаться полный раздрай, как будто что-то там крошилось и рассыпалось.
— Ну, еще барышня, только она им не родня, — дернул плечом работник. — Так, приютили по доброте сердечной.
– Хольм.
– Это Харри Холе.
Хотелось узнать больше, но Джоду понимал, что дальше расспрашивать неблагоразумно — если проведают, что девушкой интересовался какой-то лодочник, у нее могут быть неприятности. Но как же передать ей весточку? Джоду раздумывал над проблемой, когда вдруг в тени беседки заметил саженец чалты,
[23] которую знал по ароматным белым цветам и кисловатым плодам, вкусом напоминавшим неспелые яблоки.
– Не может быть, – сказал Бьёрн. – Он умер. Вы кто?
Подражая своим сельским родичам с их нескончаемым запасом вопросов, Джоду невинно поинтересовался:
– Ты что, не веришь в призраки?
— А что, чалту недавно посадили?
Шпаклевщик хмуро покосился в сад.
– Я спросил, кто вы.
— Ту, что ли? — Он скривился и пожал плечами, словно открещиваясь от ублюдка. — Ну да, девицына забава. Вечно сюда шастает, только садовникам мешает.
– Я тот, кому ты подарил «Road to Ruin».
Вернувшись домой, он полдня пил чай и смотрел телевизор, затем навел порядок в квартире. К вечеру решение созрело. Порывшись в шкафу, извлек оттуда старую, полинявшую одежду. Нашел растоптанные ботинки, один из которых вот-вот грозился запросить каши. Написал транспарант, гласивший, что он, Матвей, с позавчерашнего дня - круглый сирота, мама и папа погибли в автокатастрофе, бабушка лежит в больнице с пятым инсультом, а на руках двухгодовалая сестренка. Утром следующего дня он поехал на наиболее отдаленную ветку метро и вышел на промысел.
Тишина.
Джоду попрощался и развернул лодку. Он сразу догадался, что деревце посадила Путли — она обожала эту кислятину. В Ботаническом саду чалта росла под окном ее спальни, и Путли собирала плоды, чтобы замариновать или сделать приправу чатни. Все шалели, когда она ела их даже сырыми. Зная дотошность Путли, Джоду был уверен, что на рассвете садовница придет поливать своего выкормыша, и тогда можно будет ее перехватить, пока не встали слуги.
- Уважаемые пассажиры! - вполне правдоподобно завывал Матвей. - Вы извините меня, пожалуйста, что обращаюсь к вам, но попал в безвыходную ситуацию... Родителей похоронить не на что, бабушку и сестренку кормить тоже не на что. На работу не берут - кризис, говорят. Помогите, пожалуйста, чем можете, и да не оставит вас Бог!
– Однако мне по-прежнему больше нравятся «Ramones» и «Rocket to Russia», – добавил Харри. – Но черт возьми, задумано было неплохо.
Он греб против течения, высматривая укромное, но близкое к жилью местечко, куда не сунутся леопарды и шакалы. Углядев подходящий закуток, Джоду поддернул повязку и спрыгнул в воду, чтобы привязать лодку к корням гигантского фикуса, росшего на заиленном берегу. Потом снова залез в лодку, ополоснул ноги и жадно уплел горшочек заветрившегося риса.
Он терпеливо обходил вагон за вагоном, и так до вечера. \"Заработок\" составил едва двадцать рублей. На следующий день он отважился повторить этот подвиг. Тридцать пять рублей сорок одна копейка в мелкой разменной монете были ему наградой за это. Надо было что-то изменить в технологии Матвеева нищенства. И потому, купив на заработанное банку тушенки и чекушку водки, Матвей поспешил домой и засел за творчество. Спать он лег под утро, вполне довольный получившимся результатом.
Он услышал какой-то звук и только через некоторое время понял, что это плач. Не детский, нет. Это плакал взрослый мужчина.
Покончив со скудным ужином, Джоду расстелил циновку под маленьким соломенным навесом, устроенным на корме. Темнело; солнце валилось за дальний берег Хугли, на котором еще читались контуры Ботанического сада. Джоду чертовски устал, но не желал спать, пока на подсвеченной небесами воде кипела жизнь.
С утра он приехал на Белорусский вокзал, сел в первую отходящую электричку. Расчехлил старую гитару, снятую ночью с антресолей. Инструмент вполне вписывался в нищенский колорит: треснутая дека, гриф давно повело винтом, двух струн не хватало, остальные не настраивались. Аккомпанируя себе на этом чудовище, он медленно пошел по вагонам, исполняя куплеты, над созданием которых он трудился всю ночь:
– Я на Центральном вокзале, – произнес Харри, сделав вид, что ничего не заметил. – Меня ищут, у меня повреждена нога, денег нет ни кроны, и мне нужен бесплатный транспорт до улицы Лидера Сагена.
Начался прилив; река кишела судами, спешившими к своим причалам или на фарватерную стоянку. Покачиваясь в лодке, Джоду представлял, что свет перевернулся вверх тормашками и небо стало рекой с берегами из облаков; если смежить веки, то мачты и рангоуты представали вспышками молнии, пронизывающей лавину парусов, которые исполняли роль грома и трепетали на ветру, вздымаясь и опадая.
Братья-сестры пассажиры!
Щелканье парусины, пронзительное пение ветра в снастях, стон дерева, глухие удары волн о нос корабля — всякий раз эти звуки изумляли, превращая каждое судно в самоходную бурю, а самого Джоду в орла, кружащего в ее охвостье, дабы поживиться останками разрушений.
Харри слушал тяжелое дыхание, всхлип «боже мой», адресованный неизвестно кому. А потом Бьёрн произнес тонким дрожащим голосом, которого Харри никогда раньше не слышал:
Обращаюсь слезно к вам:
– Я здесь один с ребенком, Катрина на пресс-конференции в Крипосе. Но…
Жуткий кризис в этом мире
Глядя на реку, он насчитал с дюжину флагов разных царств и стран: Генуя, Королевство Обеих Сицилии, Франция, Пруссия, Голландия, Америка, Венеция. Распознавать флаги его научила Путли, когда рассказывала о кораблях, проплывавших мимо Ботанического сада. Она никогда не покидала Бенгалию, но много знала о всяких странах. Ее истории сыграли немалую роль в желании Джоду увидеть розы Басры и порт Кантона, где правил Великий Китайский Император.
Харри ждал.
Положил конец деньгам!
С трехмачтового парусника донеслась английская команда помощника «Свистать всех наверх!», которую тотчас подхватил хукум серанга:
– Я возьму малыша с собой, его пора приучать к машине, – сказал Бьёрн. – Давай возле универмага «Бюпротен», минут через двадцать?
Но о слезках мы забудем,
Мы проявим оптимизм:
— Саб адми апни джагах!
– Лучше побыстрее, а то на меня тут уже прохожие подозрительно косятся. Через пятнадцать сможешь?
Ведь, когда деньжат не будет,
– Постараюсь. Стой у так…
— Поднять топсель!
Будет полный коммунизм!
Его голос прервал длинный гудок. Харри посмотрел вверх. Последняя монетка исчезла.
И настанет изобилье,
Он засунул руку под куртку и потер грудь над ребром.
Как нам Ленин обещал,
— Бхар бара гави!
И в момент во всем-всем мире
Парусина звучно затрепетала на ветру, и помощник выкрикнул:
Станет интернацьонал!
Вот в Париже есть \"Макдоналдс\",
— Отводи!
И в Москве он тоже есть,
— Гос даман джа! — эхом откликнулся серанг, и нос корабля медленно повернулся.
Там и сям в любое время
Харри стоял в темном углу на улице у северного бокового выхода с вокзала. Красный «вольво-амазон» Бьёрна проскользнул мимо армады свободных такси и остановился. Два шофера, болтавшие около своих машин, бросали на него свирепые взгляды, как будто водитель этого ретроавтомобиля задумал подработать частным извозом и перехватить у них клиентов.
— Шкоты тянуть! — последовала команда, и громада марселя с треском надулась, даже не дав отгреметь повтору серанга:
На халяву будем есть!
— Баджао тиркат гави!
Но пока - в мечтах все это,
Харри дохромал до машины и уселся на пассажирское сиденье.
Слезы капают на грудь.
– Ну, здравствуй, призрак, – прошептал Бьёрн из своего обычного полулежачего положения. – Куда поедем, к Кайе Сульнес?
От мастеров, что на причалах шили ветрила, Джоду узнал названия парусов на английском и ласкарском, исключительно морском пестром языке, лексикон которого был разнообразен, как суда на реке — архаичные португальские калалузы всех мастей и керальские паттамары, арабские доу и бенгальские ялики, малайские проа и тамильские катамараны, индийские шаланды и английские шнявы, но смысл его пробивался сквозь мешанину звуков так же легко, как течение Хугли сквозь столпотворение кораблей.
Эх, уважьте вы поэта:
– Да, – кивнул Харри. Он понял, что Бьёрн разговаривает шепотом из-за малыша, который спал в детском кресле, крепко пристегнутом к заднему сиденью спинкой к ним.
Дайте денег. Хоть чуть-чуть!
Сия баллада имела некоторый успех. По крайней мере, ежедневные заработки увеличились и стали достигать сотни рублей. Матвей периодически по просьбам почтеннейшей публики - видоизменял и дописывал текст, так что к концу недели песня насчитывала около сорока куплетов, содержащих острую критику правительства, президента, \"новых русских\", местных властей, бюрократов и так далее. Две недели Матвей гастролировал по электричкам Белорусской и Савеловской железных дорог, потом, одним прекрасным погожим вечером, наверняка последним таким вечером в этом году, все кончилось.
Наслушавшись команд, эхом разносившихся над палубами океанских судов, Джоду вполне мог сам себе повелеть: «Вахту к правому борту! Джамна пориупар ао!», великолепно ухватывая общий смысл приказа, но теряясь в его деталях. Вот бы по-всамделишному скомандовать на паруснике, измотанном штормом… Он верил, что такой день настанет.
Они выехали на площадь с круговым движением около развлекательного центра «Спектрум», куда прошлым летом Бьёрн уговорил Харри пойти на концерт, посвященный Хэнку Уильямсу. Утром в день концерта Бьёрн позвонил ему из роддома и сообщил, что все началось немного раньше, чем они думали. Харри в ответ пошутил, что мальчишка наверняка специально это затеял, потому что ему захотелось как можно скорее выбраться наружу, пойти вместе с папой на концерт и выучить первые песни Хэнка Уильямса.
В девятом по счету вагоне особо удачного поезда, где ему сопутствовал шумный успех: из каждого вагона он вынес не меньше десятки, ему не дали и рта открыть. Два милиционера вывели его в тамбур. Попросили предъявить. Предъявил. Вернули. Приказали - лицом к стене. Не понял, отказался. Приказали более убедительно - дубинкой по почкам. Подчинился. Обыскали. Забрали все деньги, даже мелочью не побрезговали. И тут он сорвался. Все дело в том, что с самого того дурацкого дня, в который ничего не произошло и произошло слишком много, во все эти дни сумбурного нищенства, Матвей находился на высшей стадии нервного возбуждения. И поэтому даже самый маленький камешек смог бы вызвать лавину. А удар по почкам и все последовавшее... Да, камешек оказался даже слишком велик! Он не помнил, что кричал в лицо этим самодовольным типам, распираемым полной безнаказанностью. Что-то о кризисе, о деньгах, о жалкой, никчемной жизни, о Совести, о Боге...
– Фрёкен Сульнес знает о твоем визите? – спросил Бьёрн.
Внезапно над рекой вознесся иной клич — Хайя ила ассалла… Он эстафетой полетел от корабля к кораблю, призывая мусульман к вечернему азану. Преодолевая сытую сонливость, Джоду подготовился к молитве: накрыл голову сложенной тряпицей, развернул лодку на запад и опустился на колени для первого рака. Не сильно набожный, он чувствовал, что этого требует давешнее погребение матушки. Покойнице было бы приятно, что ее помянули; Джоду пробормотал последние слова молитвы и теперь мог с чистой совестью отдаться усталости, накопившейся за последнее время.
Его снова избили, на сей раз довольно профессионально, разбили многострадальную гитару о его не менее многострадальную голову и выкинули на какой-то платформе.
*
– Да. Она сказала, что оставила ключ под ковриком на крыльце.
- Матвей? Это... это ты? - мягкий женский голос. Кажется, когда-то где-то он его слышал. К тому же, она назвала его по имени.
- Да... я.
– Что-то мне в это слабо верится, Харри.
На плавучем дворце, стоявшем в десяти милях ниже по течению, приготовления к обеду из-за неожиданных препятствий затянулись. Во-первых, роскошная зеркальная гостиная, которую не открывали со времен старого раджи, несколько обветшала. С канделябров кое-где отвалились подсвечники, которые пришлось крепить подручными средствами вроде проволочек, деревяшек и даже ошметков кокосовой скорлупы. В целом вышло неплохо, но щербатые канделябры выглядели так, словно их задуло ветром.
- Матвей, что с тобой? Ты пьян?
– Посмотрим.
- Нет. Из... избили.
Бархатная штора делила гостиную на две половины, одну из которых украшал великолепный палисандровый стол. Выяснилось, что в отсутствие ухода полировка стола потускнела, а под ним самим обосновалось семейство скорпионов.
Пришлось вызывать вооруженную палками охрану, дабы изгнать новоселов, а затем отлавливать и лишать жизни утку, чтобы ее жиром отполировать столешницу.
- Бедненький... Кто? Скинхеды?
- Менты.
Они проехали под транспортной развязкой Биспелокке и правительственным зданием, мимо нарисованной на стене картины «Крик», молодежного центра «Блиц», улицы Стенсберггата, по которой Бьёрн с Харри направлялись в квартиру последнего в ночь убийства. В тот момент Харри был в такой отключке, что не заметил бы и взрыва бомбы. Сейчас же он сидел, глубоко сосредоточившись, и прислушивался к малейшим изменениям в работе двигателя, к каждому скрипу сиденья, а когда они остановились на красный на улице Спурвейсгата около церкви Фагерборг – к почти неразличимому дыханию на заднем сиденье.
Позади стола имелась скрытая ширмой ниша, откуда любовницы старого раджи, занавесившись накидками, подглядывали за гостями. Однако изящная резная ширма сгнила, выплатив свою дань запустению. По настоянию Элокеши ее спешно заменили утыканной дырочками шторой, поскольку танцовщица чувствовала себя вправе оценить визитеров и даже вдохновилась на более полное участие в вечере, решив, что после трапезы девицы развлекут гостей своим искусством. Осмотр сценической площадки выявил, что покоробившийся пол грозит босоногим танцовщицам богатым урожаем заноз. Позвали плотника, чтобы выровнял половицы.
- А я ездила дачу закрывала. Возвращаюсь, смотрю - ты...
– Расскажешь, когда поймешь, что время пришло, – тихо произнес Бьёрн.
- Я не вижу тебя.
- Немудрено, у тебя все лицо кровью залито. Погоди, сейчас попробую протереть... - он зашипел от с трудом сдерживаемой боли. - Теперь видишь?
– Непременно, – пообещал Харри, и собственный голос показался ему странным.
- Да. С трудом, но вижу.
- Узнаешь?
Они поднялись на холм Нурабаккен и въехали на улицу Лидера Сагена.
- Да, Кира. - пять лет назад она была женой его друга. Друг, впрочем, прельстившись возможностью легко и быстро разбогатеть, совсем испортился, бросил Киру и ушел в криминал. Года два тому он пал от пуль киллеров. А Матвей утешал Киру все это время, помогал ей, чем мог.
– Здесь, – сказал Харри.
- Встать сможешь?
Едва решили эту проблему, как возникла другая. В гостиной имелся комплект серебряных приборов с костяными ручками, а также английский столовый сервиз, стоивший немалых денег. Его использовали только для нечистых чужеземцев, которые ели говядину, и хранили в запертой горке, дабы не заразить остальную утварь. Но сейчас Паримал ужаснулся, когда, открыв сервант, увидел, что почти все тарелки и серебряные приборы исчезли. Того, что осталось, хватало для сервировки стола на четыре персоны, но факт воровства породил неприятные подозрения, вылившиеся в мордобитие на буксируемой кухне. После того как двум охранникам расквасили носы, потребовалось вмешательство хозяина; мир был восстановлен, но приготовления к обеду так затянулись, что раджа не успел хорошенько перекусить. Это был жестокий удар: теперь предстояло поститься среди пирующих, ибо кастовый реестр сотрапезников категорически исключал из своего числа нечистых мясоедов; даже Элокеши ужинала в одиночестве, когда раджа оставался у нее на ночь. Неукоснительное правило требовало вежливо сидеть за столом, не прикасаясь к горам снеди, и потому во избежание соблазна Халдеры всегда подкреплялись до прихода гостей. Нил тоже собрался закусить, но из-за кухонной суматохи был вынужден удовольствоваться лишь горстью печеного риса, смоченного в молоке.
Бьёрн остановился. Харри продолжал сидеть.
- Не знаю... Надо попробовать. Ох!
Солнце уже садилось, и над рекой плыл напев вечернего азана, когда раджу известили, что все его нежнейшие хлопчатые дхоти и муслиновые курты, приберегаемые для торжественных случаев, отданы в стирку. Пришлось облачиться в шершавые холщовые дхоти и полотняную курту. В своем багаже Элокеши раскопала шитые золотом туфли, которые были ему впору, и укутала его плечи шалью тончайшего голландского полотна с золотисто-алой парчовой каймой. Когда от «Ибиса» отвалила шлюпка, танцовщица спешно отправилась к компаньонкам, дабы провести последнюю репетицию.
- Осторожнее. Попробуй еще раз. Вот, вот так... Ну, вот и славно. Пойдем домой.
Бьёрн немного подождал, а потом выключил зажигание. Они смотрели на погруженную во мрак виллу за забором.
Тепло
Stop!
Нил, церемонно поднявшийся навстречу гостям, отметил костюм для верховой езды мистера Бернэма и то, что двое других визитеров явно постарались принарядиться: двубортные сюртуки, из галстука мистера Дафти выглядывала рубиновая булавка, жилет мистера Рейда украшала изящная часовая цепочка. Их пышные наряды впечатляли, и раджа, смущенно запахнувшись шалью, сложил перед собой руки:
– Что ты видишь? – спросил Бьёрн.
I wanna go home,
— Господа, я счастлив, что вы почтили меня своим визитом.
Take off this uniform
Харри пожал плечами:
Англичане в ответ поклонились, а Захарий испугал раджу тем, что шагнул вперед, намереваясь пожать ему руку. Слава богу, мистер Дафти успел перехватить американца.
And leave the show
– Вижу женщину ростом около метра семидесяти, но во всем остальном она значительно превосходит меня. У нее дом выше. Интеллект выше. Мораль выше.
Roger Waters. The Wall
— Держите руки при себе, черт бы вас побрал, — шепнул лоцман. — Коснетесь его, и он побежит мыться; тогда обеда будем ждать до полуночи.
Темнота. Теплая темнота. Суматошные блики автомобильных фар на потолке - изредка. Бесформенные тени, расползающиеся по углам, как тараканы. Тепло - волнами. Снизу вверх, а затем сверху вниз. Справа налево и слева направо. Полное бездумие, и это хорошо. И губы. Горячие, влажные, распухшие от поцелуев. Любящие.
– Ты говоришь о Кайе Сульнес? Или о той, что всегда?
Прежде никто из гостей не бывал на плавучем дворце, и потому все охотно согласились его осмотреть. На верхней палубе Радж Раттан все еще запускал змеев.
- Я люблю тебя.
– Всегда?
- А я люблю тебя.