— Ленточные, говоришь? Вот, смотри.

Он повернулся к девчонке.

Женя застыла, холодея, и этот холод обдал жаром и выхлопной вонью огромный грузовик, пролетевший перед самым носом, перед коленом, едва не чиркнувший по костяшкам пальцев вынесенной на взмахе руки и чуть не забравший эту руку вместе со спицей, сидевшей там со времен детского перелома со смещением, чуть не сбивший Женю, чуть не размочаливший все ее тело с мгновенным хрустом и чавканьем, которое никто не успел бы услышать. Разве что сама Женя.

— Покежь-ка на минутку. Да не боись, не отберу. Просто покажи. Ты правда думаешь… Так, стоп. Это у тебя реально кабель, что ли? А так можно, что ли, скручивание наводки не дает?

На дороге загудели и, кажется, заорали – не справа, а, как ни странно, сзади. Женя с трудом повернула голову и обнаружила, что стоит уже на тротуаре рядом со светофором, снова растопырившись примерно как красный человечек. Мелькнувшего грузовика след простыл. Удаляются, поглядывая в зеркала, и водители, едва не ставшие очевидцами того, как тупую девку намотало на кардан, и поделом.

Инна сумрачно смотрела на белобрысого несолидного пацана в старомодной клетчатой рубашке и неглаженых штанах, который оказался первым, кто опознал ленточный кабель — пусть и задавал совершенно глупые вопросы. Может, и не совсем пропащей поездочка будет, подумала она. Научить тут фиг чему научат, но если хоть с одним нормальным человеком получится по делу пообщаться, будем считать, что смена удалась. А родаки пусть свою Риммочку любят, она хорошая, румяная и ласковая, не то что злая старшая дочь, которая копается в своих железках и вечно торчит в мастерских, слова доброго от нее не услышишь. Так что езжай, конечно, дочурка, на этот смотр детского технического творчества «Пионер», если зовут по линии СТТМ и ВОИР, отдохни, страну посмотри, а мы тут справимся.

Других пешеходов у светофора, к счастью, не было, так что никакая бабка не получила замечательной возможности рассказать Жене, как плохо мама учила ту правилам дорожного движения.

А я тут без вас тем более справлюсь. Раз в жизни в книжку попаду, пусть и дурацкую детскую, Носова или Осеевой.

– Мама, – беззвучно сказала Женя и, с трудом переставляя несгибающиеся ноги, направилась в «Галактику».

Она немного недооценивала программу следующих недель.

К стеклянным дверям бизнес-центра она подошла, слегка отдышавшись. Маска мокро липла к лицу, с затылка лилось, но сердце колотилось уже не трещоткой, а барабанной дробью, деревянность ушла из конечностей, мороз в животе сменился трясущимся теплом, а ужас начал вытесняться возмущением. В полицию бы на гада заявить, пока впрямь не сшиб кого, подумала Женя злобно. Жаль, не получится. Грузовик несся на огромной скорости, так что проскочил мгновенно. Женя даже цвета не разобрала, что говорить о марке и тем более номере.

Она, вздохнув, мазнула взглядом по нечеткому, но вроде обыкновенному и не сильно растрепанному отражению в стекле. Все как положено: рыхловата, невзрачна, благородной бледности не заметно, даже глаза над маской от страха не слишком выпучены.

Они все ее недооценивали.

Женя толкнула дверь в стылый кондиционированный воздух, в рабочее пространство, в рутину, в стандартную офисную жизнь, где все всегда крутится и мельтешит, оставаясь при этом незыблемо скучным.

— Внимание, строимся в четыре шеренги, — прогремел голос из мегафона.

Народ, переговариваясь, потянулся к четырем мужикам, которые показывали, как строиться.

Женя привычно подставила запястье под электронный градусник, привычно обтерла руки санитайзером, привычно кивнула охраннику – даже двум, рядом с Игорем стоял облаченный в такую же неуместно боевую форму пузатый парень, видимо, новенький, – привычно подставила термосумку под металлоискатель новенького, привычно повела пропуском перед турникетом, привычно прошла сквозь рамку, привычно поморщившись от ее вопля и заранее поднимая правую руку.

Что ж, подумала Инна, окидывая взглядом яркое от солнца пространство между черных теней от чинар, почти таких же, как дома, но помельче и помоложе, конечно. Никто не обещал, что обойдемся без построений. У нас не бывает, чтобы без линеек, маршировки и смотров строя и песни. А я так надеялась. Она подхватила чемодан, чтобы влиться в уже сформированный прямоугольный строй, и вздрогнула.

– Спица тут, – привычно напомнила она, и Игорь, не отрываясь от смартфона, привычно кивнул, останавливая новенького, метнувшегося было из-за конторки с металлоискателем наперевес. Новенький пожал плечами и опустил металлоискатель.

Ей показалось, что к стеклу второго этажа на миг прижалось страшное перекошенное лицо.

Инна всмотрелась. В стекле чуть колыхалось почти черное отражение листьев чинары.

Женя смотрела на него не моргая.

Ну вот я и в книжке, подумала Инна, вставая в строй. Осталось понять, Конан Дойл это или Бронте.

Игорь наконец поднял глаза и равнодушно сказал:

– Иди-иди, нормально все.

– Синий, – сообщила Женя.

– В смысле?

Женя нехотя продолжила:

Задание со звездочкой

– КамАЗ пятьдесят четыре девяносто, седельный тягач без прицепа, дизель на двенадцать литров, выпуск прошлого, нет, позапрошлого года.

Юля проснулась от крикливой беседы птиц за окном. Тон беседы был надреснутым и сиплым, но не пугал и не напрягал, а напоминал: я не дома, а страшно далеко, и это только начало большого интересного пути вперед и вверх. Она улыбнулась, потянулась и постаралась быстренько уснуть, пока не заорали подъем.

Женя замолчала и заморгала, озираясь. Игорь, откладывая смартфон, обменялся взглядом с новеньким и тронул его за плечо, чтобы тот выпустил из-за конторки.

Вчера на первом построении усатый объяснил, что им повезло. Это, оказывается, был не отборочный центр, а импровизированный — он так красиво и сказал — перевалочный пункт, в котором придется посидеть полтора дня, потому что в самом центре, не «Артеке», к сожалению, а другом большом комплексе специализированных пионерлагерей «Ленинский путь», не успели завершить санобработку. «Зимой там завелись мышки, а вывелись не сразу, — сказал усатый. — Теперь-то все нормально, но надо все как следует прибрать и вымыть, прежде чем запускать талантливых детей…»

Женя мотнула головой и объяснила:

— Вместо мышек, — подсказал белобрысый грубиян.

– Чуть не сбил сейчас, прямо тут, на светофоре, представляешь? Люди идут, главное, а этот летит себе, на скорости. Семьдесят шесть и пять.

– А, – сказал Игорь, остановившись. – Как там кино было – «Счастливая, Женька!»? Тортик скушай сегодня.

Женя криво улыбнулась и пошла дальше. Игорь продолжил:

Вокруг хихикнули. Юля взглянула на болтуна с досадой. Она остро пожалела мышек, таких миленьких, сереньких, с черными глазками и голыми хвостиками — и чуть не взвизгнула, вдруг четко представив себе их, миленьких-глазастеньких, толстым серым ковром подходящих все ближе.

– А, это. Может, гайцам свистнуть? У меня есть знакомые. Номер запомнила?

– Какое там, – ответила Женя, приостановившись. – Он же ш-шух, перед носом, и… Е, один-один-один, вэ-а, регион наш.

Усатый, не отвлекаясь, закончил: «…поэтому талантливым детям придется до завтрашнего вечера, когда выдвинемся уже к месту назначения, отдыхать, знакомиться друг с другом и радоваться жизни. Кто совсем заскучает, может развлечься общими и индивидуальными заданиями для развития. Папки с вашими фамилиями лежат на ваших кроватях, программы составлены для каждого отдельно на всю смену, в конце папки бланк, в котором можно ставить галочки напротив строчек с пройденными испытаниями».

Игорь взял с конторки смартфон.

– В смысле? Это номер?

Кто-то из задней шеренги задал немедленно растерзавший всех, наверное, вопрос:

Женя сморщилась, потерла лоб и растерянно сказала:

— Это обязательно?

– Нет, не запомнила, как бы я смогла…

Усатый усмехнулся.

Женя махнула рукой и торопливо пошла к лестнице.

— Нет. Задание со звездочкой, для вашего развития. Не хотите — не развивайтесь, кто заставит. Вы сюда приехали, какие-то свои планы отменили или отложили, потратили свое время, силы и дальше собираетесь ехать. Так? Я уж молчу про деньги, которые государство на вас выделило. Хотите, чтобы все это зря было? Что ж. Никто не спросит. Вы люди взрослые, талантливые, сами решайте.

– Прикольная мадама, – сказал новенький. – Она всегда такая?

Ага, подумала Юля. Это и есть первое испытание. Дураки будут развлекаться, а заметят тех, кто ответственный и старательный. У меня все шансы. Если, конечно, вот с этими только соревноваться надо.

Игорь смотрел вслед Жене, покачивая смартфон в руке.

— А старшие группы будут? — вкрадчиво спросила Юля.

– Адын-адын, – сказал он. – Савсэм адын.

— Тебе сколько лет, тринадцать? — уточнил усатый, дождался кивка и сообщил: — Ну, вот ты и есть старшая. Лагерь правда пионерский, строго на девять — четырнадцать. Каждый из вас отобран после долгих наблюдений и обсуждений, так что больше никого не будет. Если про совсем старших… Да, забыл сразу сказать: по любым вопросам можно и нужно обращаться к наставникам. Например, ко мне — меня зовут Анатолий Александрович — и к воспитателям, старший воспитатель — Майя Петровна.

Офис был на восьмом, так что обычно Женя поднималась на лифте. На лестницу она сейчас выскочила неожиданно для себя, но не возвращаться же. Вскарабкалась, притомилась, запыхалась и долго не могла найти пропуск, который только что держала в руке. Нашелся пропуск в заднем кармане, куда Женя сроду ничего не клала.

Невысокая женщина, которую Юля сперва приняла за девочку, встала рядом с усатым и улыбнулась.

С самого утра все шло не так, глупо и нежданно.

Она и повела девочек на медосмотр, халтурнее даже, чем перед районными соревнованиями: медсестра просто замеряла пульс, спрашивала про самочувствие и отпускала. Мальчишек на такой же, судя по всему, осмотр сопровождали дядьки с усатым во главе. Но сперва все, мальчики и девочки вперемешку, но без взрослых, зачем-то пару минут торчали в большом пустом зале справа от лестницы. Усатый непонятно сказал: «Санкварцевание», — велел смотреть друг на друга и кричать, если вдруг кому-то станет дурно с дороги, а сам вышел, плотно прикрыв дверь. Все неловко смотрели — друг на друга, в крапчатый металлический пол, в сетку замысловатых трещин на высоком потолке — и хихикали, кто-то — белобрысый, наверное, — вообще громко ржал, а Юля, поджав губы, пережидала неловкую ситуацию, от которой аж мурашки по спине бегали.

Женя блинкнула, открыла дверь и ввалилась в офис – в милую рутину, по которой, оказывается, можно соскучиться.

«Ну и организация», — думала она.

В офисе было прохладно, тихо и покойно. Основной народ еще не подтянулся, на местах только офис-менеджер Оля и начальник техотдела Никитин. Он, похоже, с работы не уходил вообще никогда. Может, чтобы такой вес лишний раз не таскать с места на место, а может, просто боялся, что обратно не пустят, отправят на пенсию. Шестьдесят пять плюс не шутки, тем более такой плюс, который в двух ладошках не удержишь. Вероятно, тем же объяснялась обходительность Никитина, временами просто пугающая. Во всяком случае, Женю, к которой Никитин относился как к новообретенной племяннице.

Но в целом здание оказалось не противным и не мрачным — темноватым и стареньким, конечно, но отмытым, ухоженным и даже без обычных запахов готовки и уборки. Пахло тут почему-то химлабораторией и немного папиным гаражом. Палата зато оказалась светлой и даже слишком большой для одиннадцати девочек, сетчатые кровати довольно удобными и расставленными вдоль окон — так, что воевать за лучшее место не пришлось: все хороши. К тому же места уже распределили: на тумбочке возле каждой кровати лежала зеленая пластиковая папка-скоросшиватель с фамилией за прозрачным окошечком.

И сейчас он пылко отсалютовал Жене из дальнего угла, с трудом, кажется, сдержавшись, чтобы не кинуться навстречу. Женя осторожно отсалютовала в ответ, выложила веганский сэндвич на стол Оли и ненадолго замерла, ожидая, что та скажет «Брысь» или просто поведет плечом с таким выразительным недовольством, что придется отползать немедля.

Оля плечом не повела и даже не подняла головы от экрана.

— Туалет для девочек в конце коридора справа, душ рядом, на первом этаже туалет тоже есть, — сказала Майя Петровна. — Дополнительные одеяла, если надо, вот в этом шкафу. Столовая на первом этаже в правом крыле, на ужин можно спускаться… Да, уже через час. Завтрак с восьми утра. Если проголодаетесь раньше, у дверей столовой есть электрические чайники, можно сделать чай или какао, там же печенье. Еще вопросы есть?

Зато заговорила. Уже успех.

— А бассейн?.. — не выдержала все-таки Юля.

– Блин, как они задолбали своими капчами.

— Бассейн не работает, — помедлив, с явным сожалением ответила Майя Петровна. — В «Ленинском пути» есть, потерпи уж денек. А пока отдыхайте.

– И тебе привет. Оль, не спорь с ботами, бесполезно. Даже если выиграешь, они не поймут и задолбают до смерти.

Оля недовольно покосилась на Женю, заставив ту грустно подумать о красоте и ее недосягаемости, но – еще успех! – пояснила:

Юля кивнула.

– Они всё, вообще всё перевели в онлайн: электронный дневник, домашку, списки чтения на лето. И каждый раз надо капчу вводить или, блин, головоломки угадывать. «Нажмите на фрагменты с деревьями». Я им детсадовка, что ли?

Женя удачно поперхнулась едва не выскочившей шуткой про вечную молодость и про то, что где деревья, там и сад, пусть даже детский. Успела сообразить, что на этом общение с Олей, скорее всего, завершится навсегда. Женя всмотрелась в экран и уважительно сказала:

В рассказ про необязательность испытаний и свободный режим она, конечно, не поверила. В разных лагерях бывала, знает, что это. Даже в обычном пионерлагере не бывает такого, чтоб привезли отдыхать и не дергали мероприятиями, маршировкой и физкультурно-оздоровительной программой. Как вожатым и воспитателям потом отчитываться о проделанной работе, если мероприятий не было? А от спортивного и тем более специального лагеря тем более пощады не жди. Поднимут с рассветом и бегом-бегом: зарядка, ОФП, бег, прыжки, пионербол, и под вечер кросс, чтобы дискотеку не клянчили, а срубились носом в подушку и не шевелились до рассвета и следующей мучительной побудки.

– Как ты это разбираешь только.

Оля отвлеклась от набивания букв под неразборчивыми разводами и осведомилась, с подозрением глядя на Женю:

Здесь вечер получился не таким. Девчонки разбежались сразу, покидав вещи как попало и не дав Юле шанса обозначить свои преимущества или просто познакомиться. Разбойница первой и ушла, прихватив, кажется, папку с собой.

– Издеваешься?

Юля полистала свою папку, хмыкнула, прошлась по палате и проверила еще несколько папок. В каждой был с десяток листков: две схемы — окрестностей этого здания, называвшегося, оказывается, «Дальняя дача», и пионерлагеря «Ленинский путь», — пяток листков «Комплексная программа гармоничного развития подростка», скучных, как методичка для составления личного комплексного плана ученика шестого класса, и самое интересное — пара машинописных листков «Показатели индивидуального развития Ю. Широковой».

Почему это, хотела сказать Женя, но тут сообразила, что за вопрос на самом деле мучает ее уже несколько секунд, и спросила:

Листки были заполнены пронумерованным перечнем, каждый пункт которого состоял из двух строк. Вторая строка была везде одинаковой: «По состоянию на 1 июня 1985», потом число или пара слов, дальше «По состоянию на 25 июня 1985» и пробел. Первая строчка описывала умения и навыки Юли, о многих из которых она и не подозревала — и тем более подумать не могла, что кому-то известно, с какой скоростью Ю. Широкова не только проплывает стометровку, но и пробегает километр, читает страницу текста, решает простое линейное уравнение и подшивает воротничок к школьной форме.

– Слушай, а зачем тебе дневник? Аля уже в школу пойти успела?

– Какая Аля? – уточнила Оля, рыская курсором по открывшимся наконец спискам.

Еще там были скучные показатели из школы и секции: рост, вес, отжимания, подтягивания, длина и высота прыжка, пульс до и после бега. Были и менее ожидаемые пункты: способность задерживать дыхание на малой глубине («2 мин. 23 сек.», вранье, в последний раз она выдержала на двадцать пять секунд дольше) и на глубине 10 м (прочерк), меткость попадания баскетбольным мячом в корзину с 10 м (3 из 10, хотя Юля не помнила, чтобы когда-то сдавала этот норматив) и в цель из малокалиберной винтовки (прочерк, конечно), скорость преодоления 50-метровой дистанции с препятствиями бегом, в противогазе, на горных лыжах и карте (прочерки), скорость сборки-разборки АКМ и стандартной аптечки, снаряжения магазина, даже надевания-снимания костюма химзащиты и трехболтового водолазного снаряжения (тоже прочерки). И была куча каких-то малопонятных или совсем нерусских формулировок, в основном математических, медицинских либо совершенно загадочных вроде «Пробы Ромберга», «Кресла Барани» и «Качелей Хилова».

– Дочка же твоя, – терпеливо пояснила Женя. – Малютка ведь совсем, ей…

Антон отложил папку и задумался. Парашютной вышки на плане «Ленинского пути» не было. На плане «Дальней дачи», конечно, тоже — впрочем, это он и так видел.

И замолкла под презрительным сверлящим взглядом: Оля теперь развернулась к ней всем богатым телом, откинулась на спинку кресла, колыхнув самыми богатыми фрагментами, какие у Жени если и будут, то возмутительно не там и не так, и пару долгих секунд смотрела в упор. Женя нерешительно улыбнулась.

Оля отчеканила:

Приехал, называется. Попрыгать. На кровати, видимо, прыгать придется.

Блин, подумал Антон, и стукнул кулаком в матрас. Сетка задребезжала, Антон качнулся. Блин, повторил он и отчаянно огляделся.

– Вот где вас делают таких, а? У меня сын. Гошка. Ему девять, так что третий уже заканчивает. Иди уже, Евгения Родионовна, куда шла, пока…

Всем было не до него. Всем было пофиг. Все были довольны и счастливы: скакали по кроватям, знакомились, хвастались значками и книжками, рассказывали анекдоты и строили богатые планы на предстоящую смену. Как Антон вчера.

Она резко замолчала, рывком повернулась к столу и вперилась в экран так, чтобы не видеть Женю и не слышать. Никогда, похоже.

В дверь сунулся невысокий рыжий пацаненок, еще мельче Антона. Он обвел всех торжественным взглядом и многозначительно сказал:

Женя растерянно перебрала в голове несколько реплик: «Шутишь, что ли», «Прости, ерунду брякнула», «Я помню, конечно, что Гошка, просто…» – но так и не сообразила, что «просто», и так и не смогла ухватить сидящий на периферии сознания, но ускользающий, едва пробуешь на нем сосредоточиться, образ щекастой девочки в ярко-желтом платье. Если она не дочка Оли, то чья? И почему Женя ее помнит? И главное – зачем?

— Паца.

Женя потопталась, вздохнула, отошла к холодильнику, выгрузила остальные сэндвичи, супчики, фалафель и отдельно котлеты для Никитина, отлепила от кожи влажный ворот и область подмышек, незаметно обнюхавшись, и осмотрела офис. Пол был чистым везде, даже возле стола известного неряхи Кости. Правильно, Женя вчера протирала после того, как все ушли, а сегодня насорить еще не успели. Ну пусть успеют. А Женя пока займется основной работой, отложив дополнительные на потом.

Восстал в дверном проеме полностью и звонко стукнул в пол футбольным мячиком.

Сорокин Дмитрий

Основная работа уже ждала на столе. И была она гораздо толще обычного.

Народ заорал и рванул к рыжему. Тот заорал еще громче и рванул прочь. Из коридора сквозь рокот шагов донесся грохот в двери и вопль:

— Паца, айда в футбол, палата на палату, проигравшим поджопники!

Блуждающий лифт, или Больные Связи

Женя плюхнулась в кресло, оживила компьютер и уныло полистала сброшюрованные страницы, цепляясь взором за странноватые фигуры и цветные элементы, украсившие вдруг печатные листы, которым полагалось быть подвыцветшими из белоснежных. Радужное веселье не спасало и не уменьшало объемов задания.

Пойти поиграть, что ли, уныло подумал Антон. Играл он неплохо, во дворе за него скандалила каждая команда. Разок даже в секцию звали. Антон не пошел, потому что хотел в небо. Поэтому и сюда приехал.

Он тягостно вздохнул и понял, что не один. У изножья кровати нерешительно улыбался нескладно долговязый курносый пацан. Он сказал:

Жене предстояло перевести в международный формат годовой отчет фирмы за девяносто девятый год. Насколько поняла Женя, в том году фирма выделилась из большой компании, которая немногим раньше сменила форму собственности. Разгонять эти данные по строкам и сводить по разделам, перепроверяя каждую сумму, каждую дату, каждый актив и каждую из привязок к трем уставам, предстояло дня полтора. Это если не обедать, не спать, не сходить с места и не разгибаться.

Дмитрий Сорокин

— Не любишь в футбол, да? Там еще мячи есть, наверное. Можно в «квадрат» или в баскет, баскетбольных тоже небось полно.

Кофе хоть возьму, подумала Женя, тормозя взглядом на всаженном наискось таблицы прямоугольнике насыщенно-синего цвета, даже с отливом, какой сияет на вымытой кабине летящего грузовика, когда отскочить и увернуться невозможно, можно только всмотреться, чтобы увидеть что-то скрытое в слое краски, в плоскости металла, в коробке кабины, в чужом разуме, сведенном к бездумному усилию, направленному на утопившую педаль газа ступню, увидеть то, в чем растворишься с бесконечным бесчувственным-м ударом-м-м.

Гомон вывалился под окна и теперь смещался в сторону футбольного поля. Курносый прислушивался к нему, топчась, будто боевой конь, с трудом удерживающий себя от броска к поющей трубе. Жалеет он меня, что ли, подумал Антон.

Блуждающий лифт,

Женя вздрогнула и очнулась.

— Ага, — сказал он. — Баскетболист, да?

или Больные Связи.

Курносый засмеялся.

Она сидела за своим столом с прямой спиной и непоникшей головой – судя по ноющим мышцам шеи и плеч, заснула столбиком, а проснулась от того, что башка наконец запрокинулась. Хорошо, не сыграла лбом в стол. И будем надеяться, что не всхрапнула.

повесть

— Все так думают, раз длинный. Не, у меня плавание. Первый юношеский, победитель областных и тэдэ. Но бассейна тут, кажись, нет, так что надо чем-то еще. Альберт.

1.Дом Моих Друзей.

Женя несколько раз попыталась сглотнуть пересохшим ртом и, не шевелясь, поводила глазами, чтобы понять, не заметил ли кто ее отключения.

Антон, пожимая ему руку, представился в ответ и, помедлив, признался:

В который уже раз вхожу я в этот дом. Это дом ,где мне всегда уютно, ибо это - дом моих друзей. Трёхподъездная кирпичная пятиэтажка, и мне нужен средний подъезд, последниий этаж. Иду. Странно, раньше здесь была многопролётная каменная лестница, теперь же- замшелая деревянная. Причём, замечаю я задним числом, начинается она задолго до подъезда,и идет сплошняком, минуя остальные этажи с полуразрушенными лестничными площадками, прямо на пятый. Поднимаюсь. Чем выше, тем хуже сохранились ступени, тем сильнее скрипит и раскачивается эта странная лестница, тем сильнее встречный ветер, дышащий в лицо сыростью и болезнью со странным запахом. Игнорирую предупреждения. Поднимаюсь выше. Навстречу пролетает стайка странных птичек, врочем, возможно, это летучие мыши. Ещё вчера всё было по-другому. Площадка, приоткрытая дверь.И паутина, влажная зеленая паутина, она везде. Вхожу. Дом моих друзей. А вот и они сами. На диване, раскинув руки и выкатив глаза, лежит человек. Волосы его всклокочены, лицо покрыто слоем красных чернил, безумные глаза обведены широкими белыми кругами. Это Илья. Я не сразу узнаю его. Он брызжет слюной и орёт сорванным голосом:

Вроде пронесло: офис был полон, но все занимались своими делами и в сторону Жени не смотрели. Только Никитин словно бы косился из своего угла – а нет, показалось. Ладно хоть так. Позору было бы, кабы заметили. И вспоминали бы постоянно, как тогда… Когда… Когда, блин? Что я вспоминала? Почему я ничего не могу вспомнить? Что со мной такое, а, подумала Женя беспомощно, пошевелила ногами, убеждаясь, что от неудобного сна они слегка затекли, но не отнялись, раздраженно оттолкнула папку, которую теперь явно предстояло потрошить и вылизывать до утра, начала вставать, чтобы принести наконец себе кофе, а лучше три или сразу термос, который, будем надеяться, спасет от приступа неурочной спячки, – и замерла в неудобной позе.

— А я парашютным… Хотел. Тем более ни фига нету. Ни вышек, ничего.

— Вроде не видать. А какая у вас там подготовка? Прыжки, приседания, батут? Можно их поискать.

- Дерьмо! Вам не понять ничего, потому что кругом одно дерьмо! Я и сам ни хера не понимаю! Дерьмо!!

Женя секунду повисела над креслом, явно очень смешно и некрасиво, плюхнулась обратно, нашарила, не отрывая глаз от экрана, мышку и принялась перелистывать заполненные электронные страницы.

— Давай в баскет, — сказал Антон и похлопал по папке. — У меня тут что-то результаты фиговые совсем, надо тренироваться.

Его никто не слушает.В кресле сидит Юрик. На нём дурацкие очки, он пытается смотреть видео, но видно, что он ничего не понимает.В углу дивана склонился над полком пластилиновых фигурок, расставленных на журнальном столике, Ашот. Он творит и ему ни до чего нет дела.В туалете горит свет и на кухне кто-то гремит посудой. Кто там может быть,я пока не знаю. Вся комната затянута этой жуткой паутиной, которую я уже видел на лестнице,и мои друзья покрыты ей, более того, меня самого облепляют зловонные клочья и я чувствую, как споры проникают сквозь мою кожу. Пытаюсь осовободиться, но ничего не получается. Поздно. Ладно, попытаюсь тогда хотя бы разобраться в том, что происходит. Илья окончательно сорвал голос и уже почти не кричит,так что можно разобрать произносимые им слова.

Отчет был готовым, полным и – по крайней мере, на первый пристальный взгляд – корректным. Как будто кто-то спокойно и аккуратно трудился над ним положенные часы и дни, а потом прислал Жене, которая его приняла, импортировала в программу и сохранила – и все это не приходя в сознание. Или проделала массив операций раньше, а потом просто забыла. Ну дура. Ну молодая. Ну бывает.

Линар подождал, убедился, что звуки в коридоре растворились совсем, как сахар в чае, упал на кровать, раскинув руки, и некоторое время блаженно улыбался. Он был один в огромной палате, совсем один. Не надо ни с кем разговаривать, к кому-то прислушиваться, на кого-то реагировать, кого-то развлекать, кого-то видеть хотя бы краем глаза. Просто лежи сам по себе и радуйся. Хочешь — книжку читай, хочешь — думу думай.

-...и вот тогда ты понимаешь, насколько вся эта канитель бессмысленна. Смотри, вот я прихожу к тебе в дом и говорю: ты - говно. Ты или бьёшь мне в репу, или пытаешься понять, почему я так тебе сказал.Но чаще бьёшь. И в результате многие вещи остаются невыясненными и непонятыми. И это не потому, что ты-говно, хотя скорее всего, так оно и есть, а потому, что я тебе не смог объяснить.А объяснить я не смог, точнее, не захотел, после того, как, выдвинув тезис, получил по морде.

Не-а, не бывает.

Не хочу, решил Линар и долгую минуту наслаждался мысленной невесомостью — кругом пустота, а он висит посередке, и сам пустой и легкий.

- Хорош тезис! - всупил в разговор Юрик,и в воздухе замелькали его пальцы. - в приличном обществе за такой тезис голову оторвать могут.

Так, совсем я себе мозги заспала, спохватилась Женя, открыла свойства файла, посмотрела время его сохранения, потом – время создания и число исправлений, откинулась на спинку кресла, выдохнув чуть ли не с рыданием.

Вторую минуту он пытался объяснить себе, что это нормально и правильно. Даже справился вроде с этим, но устал. И чем дольше лежишь, тем сильнее устанешь, понял Линар уныло и с кряхтением сел. Попрыгал задом на сетке, проверяя, правильно ли прикинул частоту колебаний, повертел головой, полистал папку, хмыкнул и пошел изучать пространство.

- Да дерьмо это всё - Илья снова взял на себя инициативу,и чем больше он говорил, тем сильнее обволакивала его паутина и трескалось и разрушалось его страшно раскрашенное лицо,- и ни хрена вы не понимаете и не поймёте, потому что в голове дерьмо и всякий хлам...

Файл был создан с нуля полтора часа назад и финализирован после семидесяти пяти сейвов вот только что, три минуты прошло. Двухдневную работу кто-то выполнил за полтора часа, пока Женя дрыхла. Выполнил в ее компьютере и с ее рабочего места. А место было занято спящей Женей. То есть сама Женя ее и выполнила – эту двухдневную работу. За полтора часа. Не приходя в сознание.

Пространство было неправильным. Не потому, что крупное и непривычное, а потому, что переделанное — не раз и всегда неумело. Как будто коридор, палаты, лестничные пролеты и этажи целиком многократно перестраивались, и всякий новый раз отщипывал кусок от прошлого. Иногда клок площади или объема. Всегда — клок смысла. Теперь смысл устройства «Дальней дачи» потерялся совсем.

-Друг мой,- над моим правым плечом возникло усатое лицо Никиты,концентрация дерьма в обсуждаемом объёме невозможна, так как в противном случае пришлось бы сказать то, что я говорю уже много лет: весь мир - это одно большое дерьмо.

Ой-ей.

Заинтригованный Линар промаршировал, считая шаги, по первому этажу от столовой, возле которой спугнул жующего печенюшку тощего дылду, до обитой чумазым коленкором двери в конце левого крыла. Он не ошибся: коридор был сильно уже и короче, чем на втором этаже, и тем более — чем был построен изначально.

- А я никогда с тобой по данному вопросу и не спорил - буркнул Илья, Никита ослепительно улыбнулся и исчез.

И чего я, дура, просыпаюсь по утрам, спрашивается, подумала Женя обалдело и некоторое время пыталась, то влезая в настройки компа, то украдкой озираясь, понять, не стала ли жертвой розыгрыша, ради которого кто-то из внезапно разрезвившихся коллег заморочился с усыплением и дистанционным доступом к компу либо с отволакиванием от стола бессознательного тела, ни на что иное не годного.

«Потайные комнаты, проходы между стенками и отравленные дротики из решеток вентиляции», — пробормотал Линар, поозирался, убедившись, что никто не видит, и оттянул краешки глаз, всматриваясь в сумрак под потолком.

Вентиляционные решетки высмотреть не удалось, зато в высоком дальнем углу над той самой дверью что-то блеснуло. Линар подошел поближе, шагнул вправо-влево, вглядываясь, и убедился, что в стену впрямь вмурована следящая камера. Как в шпионском кино.

Паутина опутала меня всего, я был упрятан в тонкий липкий зелёный дурно пахнущий кокон. Играла камерная музыка Майкла Наймана, и друзья мои ,сами скрытые паутиной, теряли очертания и, разваливаясь на куски, таяли в воздухе. Изумрудные спирали свивались вокруг меня, словно стремясь оградить от чего-то, огромные хищные цветы, пахнущие женской плотью, набрасывались на моё теперь уже беззащитное тело, кусали и жалили меня, сладострастно вскрикивая при каждом прикосновении. Невыносимо громко,на грани восприятия музыки, за которой начинался уже сплошной рёв, зазвучала фуга Баха в исполнении органа и трубы. Налетел ветер, разбуженный этой величественной музыкой, разбил спираль, охранявшую меня и ,скатившись кубарем по всё той же странной лестнице, я растянулся без чувств на асфальте. Но ветрило и тут не дал мне спокойно умереть. Он снова поднял меня, закрутил в вихре и понёс, понёс в какие-то очередные неведомые дали. В окружающем вихре, на пороге между бредом и смертью, мне померещилось лицо Лены. Губы её шевелились, но слов я не слышал...

Ни признаков такой шутки, ни смысла в ее безнадежно долгой и геморройной подготовке, тем более реализации, Женя не нашла. Она почесала голову, поразмышляла на различные темы, изумившие ее саму, и решила отложить поиски отгадки на потом. А пока – радоваться жизни и паре освободившихся дней.

Значит, и потайные комнаты могут быть, и ходы, и ядерная лаборатория за дверью, подумал Линар с восторгом, подергал здоровенный кодовый замок на двери и на всякий случай набрал самые ожидаемые комбинации: 0000, 9999, 1985, 1917, 1945. Потом перебрал с 1925 по 1965 — логично предположить, что код на замке выставлял сотрудник этой дачи, что он использовал свой год рождения, и что лет ему не меньше двадцати и не больше шестидесяти. Ну и обратное написание, от 5691 до 5291, тоже проверил. Потом спохватился, что чувак мог и год рождения своего ребенка запечатлеть, и проверил с 1965 до 1985 и зеркалку тоже.

«Альбина Николаевна, можно мне домой?» – пропищала Женя про себя невесть откуда всплывшую фразу. Отпрашиваться либо просто уходить по принципу «Сделала – свободна» она не собиралась.

Без толку. Линар растер подушечки пальцев, помятые твердыми рисками колесиков, пожмурился, выдавливая напряжение из глаз, и побрел к выходу. Футбол так футбол.

...Пожара не было, но пожарные машины в изобилии кружили вокруг тридцатиэтажного здания, никогда мною раньше не виденного. Мела сильная метель, только силуэты и мигалки пожарных машин были видны в этом молоке, и шум их моторов был единственным звуком, который я мог слышать. Холодно. Очень. Придётся туда войти, так как это, кажется, единственное в этой местности здание. С этой стороны входа нет, и нет даже выхода. Обхожу. С этой тоже всё глухо. Обхожу. А, вот он, вход-выход, и широкая ледяная дорожка ведёт к нему. Какие-то странные дети катаются по этой дорожке, на них ужасные пальто и шапки, какие я сам носил в детстве, этакий шедевр советской лёгкой промышленности 60-70-х годов.Они разбегаются метров за сорок от дверей и быстро скользят ко входу, а там ,изловчившись, хватаются ручонками за тонкую трубу, идущую по верху, и продолжают скольжение, держась за неё, пока не упираются в стену. Труба явно тёплая - от неё идёт пар. Она ,судя по всему,плохо закреплена, и, пропуская каждого сорванца, сильно раскачивается. Раскачивается, раскачивается...оп! Оторвалась! Хлопнул выстрел, потянуло порохом.Я вбежал в холл. Мальчишка не доехал до стены каких-нибудь три метра. Он лежал, как-то неестественно вывернувшись,и из маленькой аккуратной дырочки в его виске текла кровь. В динамиках, располженных по углам холла свистнуло, затем кто-то прокашлялся и произнёс хорошо поставленным сухим баритоном:

На середине коридора он остановился, подумал, сделал пару шагов и заглянул в открытую дверь, такую же, какая была у его палаты этажом выше. За дверью была не палата, а что-то вроде класса для взрослых: зал был неплотно заставлен столами гораздо крупнее парт, а на стене у двери висела школьная доска, явно очень старая и небрежно вытертая.

Домой не тянуло совсем. Радоваться жизни даже в офисе было гораздо проще.

- Говорит служба сантехники и электрооборудования этого здания. Только что отопительным коммуникациям Дома был нанесён ущерб. В результате последний этаж и подвал на два дня минимум остались без тепла, а зима суровая. Виновник происшествия понёс заслуженную кару - он получил в висок пулю калибра 22.В случае повторного повреждения этого трубопровода на любом его участке либо нанесения Дому ущерба в любом ином виде, виновный получит пулю калибра 45.И так далее, по нарастающей, так что, если дойдёт и до этого ,мы в состоянии размозжить ваш череп противотанковой ракетой. Но наша служба искренне надеется, что до этого всё же не дойдёт. Ведь на самом деле ваши жизни дороги нам не менее, чем вам. Впрочем, вы это вряд ли поймёте.

В середке зала спорили, полусидя на краешках соседних столов, два пацана. Линар махнул им рукой, но они не среагировали, увлеченные дискуссией о пропускной способности слоев атмосферы.

Женя пошла радоваться.

Служба сантехники закончила свои словоизлияния, я поёжился. Не люблю маньяков. Как правило, с ними невозможно договориться. Идейные злодеи в этом плане попроще - самое главное, не идти в разрез с их идеями, а то...Вспомните Борджиа, Ленина или Саддама Хусейна. Что ж, другого укрытия от пурги всё равно нет. Но надо поскорее покинуть этот холл - пятеро громил в комбинезонах сантехников уже прибыли на место. Так, время сматываться,и быстро.Ага, лифт.Какой этаж выбрать? А хотя бы пятнадцатый. Жму кнопку, лифт закрывает двери, мягко трогается, набирает скорость, быстрее,..о,ч ёрт!! !Опять! Кабину могучими рывками тащит наверх и куда-то наискосок, она вращается вокруг своей оси, темнеет в глазах, перегрузка стремится размазать меня по полу, потолку и стенам этого техномонстра, моего, наверное, пожизненного кошмара,имя ему - Блуждающий Лифт. Он не признаёт такого элементарного для любого лифта понятия, как ШАХТА, да и вообще, пространство и время ему нипочём, как нипочём ему и любая реальность - он может преобразовать или даже создать по своей прихоти любую реальность, вплоть до самой невероятной...Как же это я утратил бдительность? А перегрузка всё сильнее и сильнее, такой сильной на моей памяти - а я попадал в эту мясорубку уже раз пятнадцать - ещё не было. Куда ты несёшь меня, сволочь? Какую идиотскую реальность ты теперь выберешь для моей и так уже, в общем-то, ни на что не годной нервной системы? После последнего такого заброса в ужасный мир кошмаров моего детства, где я пытался обеспечить себе выживание в течение семи лет,я вдруг обнаружил себя в своей постели в Москве, в 1994 году. По этому времени моё отсутствие, если оно вообще было, вполне укладывалось в девять часов сна. Сон? Пора к психоаналитику? Э-ге-гей, дедушка Фрейд! Приветик!

— Фигасе вы медалисты, — сказал Линар со старательным уважением и повернулся, чтобы выйти, но зацепился взглядом за доску, исписанную полустертыми уравнениями.

Не получилось.

Невыносимая болтанка кончилась. Лифт очень мягко подъехал к какому- то, возможно, этажу. Двери открылись. Просторный холл, джентльмены во фраках, леди в вечерних платьях, негромкая музыка...и гигантский, во всю стену, портрет Лены в виде Моны Лизы. Больше я ничего не успел рассмотреть - двери закрылись,и лифт опять вовлекло в водоворот его собственных прихотей. Или не его?..

Он некоторое время постоял, разминая уже исчезнувшие вмятинки на кончиках пальцев, медленно взял мел, дописал несколько строчек в квадратной матрице, в которую упирались уравнения, положил мел на полочку под доской и отошел, изучая результат.

Кофе был странноватым – кислым и с неправильным запахом. Если принюхаться и вслушаться во вкус, странность исчезает, но пить и вдыхать неприятно. Женя даже покараулила с минутку у автомата, чтобы сверить впечатления с кем-нибудь из коллег. Но коллеги то ли уже успели распробовать сегодняшнюю досадность, то ли насосались кофе, пока Женя дрыхла: никто к автомату не подходил.

Можно считать, что на сей раз мне повезло - двери открылись на первом этаже Дома, В Котором Я Раньше Жил. Какая-то супружеская пара вошла в лифт, когда я выбежал из него, двери закрылись. Да, надо было, конечно, предупредить их.. секундой позже я узнал женщину - некогда мы жили на одной площадке,и были хорошими товарищами по песочнице...Лифт остановился на одиннадцатом этаже, где и положено. Интересно, что они испытали за те якобы сорок секунд, которые длился подъём? Или не испытали? Как бы то ни было, мне теперь придётся добираться домой окольными путями.

В центре нижней строки крупно горело число 1204, к которому в дописанных Линаром строчках лесенкой сходились такие же числа.

2.Дом удовольствий.

Женя, подумав, подошла к дизайнеру Вале и замерла у него за плечом, любуясь изображениями на паре огромных экранов, отгородивших этот стол от всех остальных. Валя бегло оглянулся на Женю, кивнул в ответ ее легкому взмаху стаканом и снова сосредоточился на стремительном перелистывании снимков в фотобанке. Опять, значит, подбирал фоновую картинку для каталога. Такие перелистывания, верстка, перебрасывание текстов и элементов оформления, как и всякая отлаженная работа в чуждой сфере, зачаровывали почти как пламя или текущая вода. Женя любила тихо наблюдать за Валей, а Валя обычно не возражал.

Хорошо всё то,что чрезмерно.

— Ну конечно, — сказал Линар и побежал к двери с кодовым замком.

Сейчас он явно искал иллюстрацию к чему-то типа «Живем дорохо-бахато». Мелькали черные автомобили и белые яхты, светлые пляжи и стильно стальные гостиные, стриженые лужайки и затылки, породистые лошади и дорогие собаки, роскошные голоспинные дамы в длинных платьях, белозубые джентльмены и самоуверенные детишки с зачесами. Все раздражающе красивые и усердно счастливые, аж из штанов и декольте вываливаются.

П.П.Пазолини.

Юля закрыла папку, подошла к окну и некоторое время, похлопывая папкой по ладони, наблюдала за тем, как мальчишки стайками и поодиночке слоняются по двору, поглядывая на старательно изображающих незаинтересованность девочек, разделившихся на две кучки. Это здорово напоминало картинку из жизни микробов или там вакуолей в окуляре микроскопа. Вакуолью я точно не буду, решила Юля.

Блондинка, брюнетка, лысый, вся семья, вечерние костюмы, джемпер в косичку, мериносовый свитер, поло, загар, белые подошвы, белые улыбки, улыбки, улыбки, ух мрачные какие, снова улыбка. Стоп. Это же я.

– Стоп, – сказала Женя, еле удержав кофе в дернувшейся руке. – Давай назад.

Конечно, ставить себя в коллективе надо сразу, но сейчас лучше было выждать. Девочки от меня никуда не денутся, а к мальчишкам сперва лучше бы присмотреться издалека, решила Юля. Она снова открыла папку, изучила схему дорожек и треков, быстренько переоделась в спортивный костюм, спустилась и деловито прошла через двор, не обращая внимания на пренебрежительные взгляды, подсвистывания и иронические замечания. Костюм у нее был отличный, фигура, пусть и не совсем сформировавшаяся, тоже — пусть хоть обсвистятся. А замечания — это хорошо. Лучше быть заметной, чем никому не нужной.

На огромном банкетном столе весьма величественно возлежал осётр, препарированный по всем правилам поварского искусства. Окромя него там было ещё немало всяких блюд и выпивки. Вокруг этого несусветного чуда, истекая слюной, бродили молодые мудаки, значимые в этом мире лишь размером кошельков своих отцов. Великосветские шлюхи тоже уже заполняли зал, так что вечеринка обещала быть превосходной.Я молча стоял в самом дальнем углу этого громадного помещения, пил баночное пиво и приходил в себя после очередного залёта в Лифт.В этой тусовке я оказался абсолютно случайно, просто Лифт выбрал почему-то именно этот этаж, и я решил на нём пока остаться. Ко мне подошла одна деваха, явно желала познакомиться поближе. Отшил. Она хмыкнула и пошла разносить по залу сплетни об угрюмом незнакомце, не понятно как вообще оказавшемся среди избранных. Плевать. Я здесь, и я здесь останусь.В этой ситуации,на мой взгляд, вполне уместно вспомнить позапрошлое путешествие на Лифте, когда меня занесло в страну озверевших девственниц. Да, было дело...Еле ноги унёс. Все эти бесконечные груди, бёдра, и так далее до сих пор иногда приходят ко мне в ночных кошмарах. Надеюсь, что эта вечеринка будет куда цивильнее.К моему удивлению, стали прибывать люди, значительно более серьёзные, нежели папины сынки. На их шеях блестели золотые цепи, пальцы их говорили выразительнее их ртов.Т а-ак. Вечер будет даже ещё интереснее,чем я ожидал.Я уже принял окончательное решение оттянуться на этой тусовке по полной программе. Первым делом надо хорошенько покушать, потом вкусно попить, затем придумать ещё что-нибудь. Ну-с, начнём. Я хищно потёр руки и вышел из своего укромного уголка. Молодые люди стали сразу же бросаться в меня своими непонимающими либо откровенно презрительными взглядами. Игнорируя их, я пробился к столу, вокруг которого уже вились шумными стайками местные гурманы и выпивохи. Ага. Какой-то навороченный салатик. Надо срочно его съесть. Съел. Вкусно. Продолжаем разговор.Вот это блюдо, кажется, называется жульен. Да-да, будьте так добры.И ещё икры, пожалуйста. Нет, чёрной. Большое спасибо. Что вы говорите? Вино? Будьте добры токайское самородное, 1976 года.Есть? Великолепно, просто чудненько, большое вам спасибо. Да, мисс, добрый вечер, погода и вправду, ничего себе, чем могу? Ах,это вино! Оно просто великолепно,но до вас ему далеко, разумеется...Вы меня вдохновляете значительно больше...Смею надеяться, вы разделите со мной этот божественный напиток? Тогда позвольте за вами поухаживать. Чудный вечер,не так ли?О да, конечно, вы просто восхитительна в этом потрясающем платье! Попробую угадать модельера... Лагерфельд?.. нет, не его стиль...и не Рабан, конечно, но... а! Признайтесь, это же Готье, верно? Ну я так и знал, разумеется, это Готье! Только ему присуща такая смелость, такая мощь, такая, я бы сказал, склонность к эпатажу...Да, на вас это платье выглядит воистину шокирующе, поймите меня правильно...Кстати, а как вас зовут? Не важно? Ну и меня не важно как зовут. Называйте меня просто - Незнакомец. А я вас буду звать Незнакомка. Договорились? Ну и отлично. За наше замечательное незнакомство!Дз-з-зынь! - М-м-да, вино недурно, весьма...Так когда, говорите, вы вернулись из Лос-Анжелеса? Как там, на Беверли-Хиллз? Как там поживает дружище Тарантино? Что новенького снимает? Да что вы говорите! Просто восхитительно! Да, кстати, лейб-гвардия уже добралась до осетра,не желаете ли откушать?- щелчок пальцами - любезый, не откажи, две порции того замечательного осетра,и посочнее! Спасибо, приятель. Конечно, это маскарадный костюм. Я недавно вернулся из путешествия,и, представьте, никто не удосужился предупредить меня, что бал некостюмированный!.. Ни фрака, ни смокинга, ни хотя бы элементарного костюма у меня с собой, естественно, нет. Вы так находите? Лично мне этот ужасный наряд не кажется ни красивым, ни, тем более, загадочным. По-моему, я выгляжу, как зюзинский неформал.А вот в вас, действительно,есть и загадка,и интрига,Что?А, это просто такой район есть в Москве,там живут пролетарии, неформалы, бандиты и некоторые другие люди. О, да,я бывал в Москве. (Чёрт, интересно, где это я нахожусь?)Ещё вина, может быть? Я пью за вас. Благодарю. Галерея? Нет, не видел. Конечно, с удовольствием! Давайте возьмём вино с собой. Идём.... Да,галерейка, конечно, невелика, зато какая! Вот это явно Бердслей. А вот это - Ван Гог. О-о, Сальвадор Дали! Галерея впечатляет...ваши губы тоже.. а ещё? О!

Валя повернулся к ней и посмотрел очень многозначительно. Значения «Я занят вообще-то» и «А ты кто такая?» считывались сразу, остальные были еще менее ласковыми. Женя хотела извиниться, но сказала как могла твердо:

– Валь, пожалуйста, покажи предыдущую фотку.

— О, тренироваться? — воскликнул возникший вдруг рядом Альбертик с баскетбольным мячом под мышкой. — Молодец, это надо. Хочешь, вместе пробежимся? Или сыграем?

И её немыслимые одежды стали элегантно спадать на пол, не без моей, конечно, помощи, лёгкие ласки становились всё более возбуждающими, потом, когда мы уже стали уставать от изнуряющей сладкой игры, ласки перешли в другое качество,мы растворились в океане удовольствия. Когда мы, чуть утомившись, подплыли к берегу, была уже глубокая ночь (по местному времени).Допив токай, оделись.

Валя, посопев, развернулся к клавиатуре и вернул предыдущий снимок. На снимке жгучий брюнет лапал костлявую блондинку у камина. Женя, моргнув, сказала:

Он стукнул тяжелым мячом в асфальт. Юля фыркнула и ускорила шаг. Догонять этот балбес вроде не пытался.

- Ты не просто Незнакомка, ты - самая замечательная незнакомка на свете...

– Еще назад. Еще. Да что такое.

- Ты тоже хоть куда, однако...

На фотографиях были разновозрастные, но одинаково элегантные семьи на фоне небоскреба и живописной поляны. И не было снимка, который Женя зацепила взглядом на долю секунды, но каким-то чудом удержала в памяти и успела рассмотреть.

Бегать Юля не любила, но эта пробежка, без толкучки других девчонок, понуканий тренера и тикающего внутри секундомера, получилась удивительно приятной. Тело прогрелось и стало всемогущим, ноги летели сами, лес вокруг был красивым и не страшным, как в сказке, воздух сладким, а комары ленивыми. Только на финише, когда она уже не бежала, а, успокаивая дыхание, шагала ко двору мимо пустой, к счастью, баскетбольной площадки и каких-то крашеных зеленым сарайчиков, из-за них донесся стук и звон разбитого стекла. Юля вздрогнула и пошла быстрее.

- Вернёмся в зал?

На этом снимке она, Женя, в строгом, но явно вечернем платье, темно-синем, дорогущем, небывалом, и сама небывало элегантная и худая, но солидная, подобранная, уложенная и ухоженная до неузнаваемости, однако все равно узнаваемая, держала за руку свирепого вида щекастую девочку лет шести в ярко-желтом и тоже наверняка страшно дорогом платье. Ту самую, похоже, которую Женя с утра вспомнила как дочь Оли, а до того вроде бы не вспоминала и не знала никогда.

- Да, и возьмём ещё этого замечательного вина! Пойдём!

— Ты неправильно кидаешь, — сказал Сергей. — Руку вот так надо, не к уху, а в сторону.

Или знала?

Он показал. Вадя кинул и почти попал: камешек со стуком отскочил от рамы над недобитым осколком. Вадя зарычал и зашарил в заросших травой обломках со словами:

И мы пошли.В зале веселье шло полным ходом. В правом углу кипело побоище, по всему залу носились пьяные девицы, они периодически с воплями \"Ох, жарко!\" взмахивали своими юбками, причём иногда просматривалось полное отсутствие чего-либо под этими юбками... У противоположной от нас стены убрали драпировку, и оказалось, что за ней скрывалась сцена, декорированная громадными гениталиями обоих полов, и на ней происходила массовая вакханалия. Около тридцати молодых людей и примерно столько же женщин совокуплялись в самых разных позах, наивульгарнейше обливаясь шампанским при этом. По сцене уже разлилась впечатляющая лужа шампанского, спермы и, кажется, крови, то ли в компании были девственницы, то ли садисты. Кто-то навязчиво полез ко мне в ширинку. Оказалось - карлица с выбеленными волосами и напомаженными губами. Когда я представило какому предмету она намеревалась размазать свою губную помаду, мне сделалось дурно. Поэтому я шуганул эту мелкую маньячку, взял за руку свою Незнакомку и стал выбираться с ней в один из боковых коридоров. Тем временем присутствовавшие в зале устроили фантастическую по своему размаху оргию, трахаясь как промеж собой, так и с участием карликов и карлиц, набежавших невесть откуда в изрядном количестве.Мне кажется, такому раздолью мог бы позавидовать сам Калигула.

Женя не помнила этого снимка, не помнила этой девочки, не помнила места, в котором снимали, – какое-то очень не подходящее гламурной подборке тоскливое казенное учреждение с огромным рисунком на стене. Судя по куску коричневого неровного круга, Чебурашка, да, точно, ухо торчит, а цветочек, который он держит перед собой, синий василек на фоне бежевого пуза, вроде бы такой же яркий, как платье, не виден. Откуда же я его помню, подумала Женя оторопело и покачнулась, все-таки пролив кофе. Ноги повело в сторону, голову – в другую, перед глазами вспыхнуло зеленое полотно с мелкими черными значками, которые неприятно копошились, сливались и набухали.

— Я ща кирпидон найду и кирпидоном...

- Здесь есть ещё немало замечательных комнаток и закутков...страстно,с придыханием, прошептала Незнакомка.Мы нашли себе ещё токайского и на бесконечные часы снова погрузились в океан похоти и блаженства,возникающего при удовлетворении оной. А потом, когда я, изнывая от терзающих мои мозг и тело галлюцинаций, пребывал в полубессознательном состоянии, она исчезла. Через примерно час я пришёл в себя и обнаружил в двух шагах от себя Илью с этюдником, он всё это время явно старательно меня зарисовывал. На нём были дырявые штаны и видавшая виды клетчатая рубаха,и работал он сосредоточенно и с немалым энтузиазмом. Всё ещё не в силах пошевелиться, я молча наблюдал за ним.

– Вот ты где, – сказали за спиной. – Давай скорее на тест, врачиха заждалась уже, бурчит.

— Э, в очередь! — возмутился Жендос и отпихнул Вадю с точки ведения огня.

- А, ты уже проснулся, Митька, а я вот тебя порисовать удумал.

Он поднял камушек, прицелился и вздрогнул вместе с остальными от резкого:

Женя, сглотнув, разжмурилась и осторожно повернулась. Рядом громоздился очень деловитый Никитин с большой, но вроде нетяжелой коробкой в руках. Валя, неудобно развернувшись в кресле, переводил беспокойный взгляд с Никитина на Женю. На оба экрана перед ним распростерся накачанный хлыщ с причесочкой и масленым взглядом. Смотреть на него почему-то было неприятно.

- И давно уже ты меня рисуешь?- еле ворочая языком, спросил я.

— Блин, вы что творите?!

Вот и старость, подумала Женя, уставилась в лужицу кофе на полу, надо вытереть, пока не разнесли, и с трудом спросила:

Рука дрогнула, камень со звоном расколотил нижнюю часть остекления вместо длинного осколка в верхней части.

– Какая врачиха?

- Ага. Пить хочешь? - я кивнул,он кинул мне банку пива.- только старайся не менять позу, а то всё испортишь.Вчера была очень клёвая луна, знаешь, такая большая, жёлтая, такой насыщенный цвет, и облака...Бля, какие были облака! Такие, знаешь... такие...тьфу, бля, словами не скажешь. Хотел зарисовать, да пьян был, блин, как собака...теперь вот на тебе отыгрываюсь. Э, ты пиво-то пей, да давай, не очень-то шевелись!

На краю полянки или даже микродворика, образованного полукругом сарайчиков, стоял мелкий взъерошенный пацан, сосед Сергея по месту в автобусе, и смотрел на Жендоса, как разъяренный завуч.

– Плановая, из страховой. Шестнадцатое же сегодня. Забыла?

— Нечестно, так бы и я мог! — заныл Вадя.

Женя поморгала. Никитин всмотрелся и сменил тон, пытаясь убрать коробку под мышку:

Я осторожно, стараясь не очень-то шевелиться, пил пиво. Вокруг меня неудержимо менялся интерьер, плавно перетекая из барочной гостиной в Илюхину комнату,где мы провели немало вечеров и ночей за разговорами, музыкой, чаем, водкой, видео, преферансом...Я начал слышать музыку, что-то очень красивое, по-моему, Dead Can Dance, маленький столик, за которым обычно протекали наши трапезы и пьянки, был захламлён пустыми и полными пивными банками, на полу валялись две бутылки из-под джина, пять из-под тоника и три из-под водки. Я же валялся на Илюхиной кровати абсолютно голый, живот мой был покрыт толстой коркой запекшейся моей же собственной спермы, и вид, открывавшийся художнику, судя по всему, был не из лучших. Он рисовал, посматривая иногда на меня, сощурившись. По выражению его лица можно было догадаться, что, не смотря на то, что его тоже мучало похмелье, своей работой он был доволен.

— А я специально? — огрызнулся Жендос. — Меня этот спугнул. Фигли орешь под руку?

– Женя… Ты не простыла? Видок чего-то…

- Ну, всё,- сказал он где-то минут через пятнадцать,- готово. Можешь вставать. Кстати, рекомендую принять душ, а то ты чего-то того....

— Вы вообще нюх потеряли? — спросил наглый щегол.

– Нормально. Приболела – так врачиха скажет, – сказала Женя и направилась в переговорную.

Еще один прекрасный вопрос, такие всегда к месту и ко времени. Сергей спросил, не вставая с кучи досок:

Я встал, допил залпом пиво, посмотрел на только что рождённый шедевр. Талантливо, другого от Ильи я и не ожидал,он - хороший живописец...Я принял душ,а потом пришёл свежевыспанный Ашот, и до самого полудня мы играли в преферанс. Выиграл я.

Врачиха не сказала. Женя вообще не поняла смысла осмотра и даже не запомнила, к чему тот сводился. Зашла, поздоровалась, юркнула за ширму к кушетке, невесть как очутившейся в переговорной, села, расстегивая блузку и впадая в прохладную скуку, а потом поблагодарила и вышла – в застегнутой блузке и почему-то сжимая в кулаке смоченную синим салфетку. Снова заснула, что ли?

— Ты комендант или милиционер?

3.Дом сомнений и воспоминаний.

Впрочем, состояние было рассеянно-бодрым, не как час назад.

Щегол подошел к двери и рассмотрел ее. От правого верхнего квадрата остекления остался косой клык, в правом нижнем будто раскинуло лучи солнышко, темное и кривое, как на детском рисунке. Щегол повернулся и сказал:

Двигаясь вперёд, постоянно оглядывайся

— Блин, вас сюда привезли, кормят, учат, деньги тратят, а вы стекла бьете.

Надо будет давление померить, вдруг из-за его скачков рубит так, подумала Женя и ненадолго зависла, пытаясь вспомнить, мерила ли врачиха ей давление по ходу осмотра, что вообще делала или говорила, да и просто как та врачиха выглядела – старая или молодая, знакомая ли, носатая ли, в очках ли, какого цвета халат. Не вспомнила и решила махнуть на эти мелочи рукой – в сторону мусорной корзины. Заодно и салфетку выбросила.

а вдруг ты забыл что-нибудь?

— Слышь, что наехал? — возмутился Жендос. — Там сразу разбито было, все равно менять. Мы просто меткость тренировали. А в нижнее я из-за тебя попал.

А.Экзюпери.

Ничего страшного Жене явно не сказали, а нестрашного бояться глупо. Живем дальше.

Сергей встал, шагнул к точке ведения огня и сказал:

– Жадина-говядина, дальше как? – требовательно спросила Оля.

— Отошел. Моя очередь.

Женя вздрогнула и обнаружила, что зависла рядом со столом Оли, и та теперь смотрит выжидательно и даже сурово. Больше в офисе не было почти никого. Никитин маячил у дальнего окна, а остальные, видимо, разбежались на обед. Как будто Женя им каждое утро не подтаскивает перекус согласно списку.

...и тогда я его убил. Умер он сразу, и, надеюсь, совсем не мучался. Его мерзопакостное рыжее хитиновое тело вместе со знаменитыми усами расплющилось от мощного удара тапком. Я брезгливо поморщился и стёр останки таракана со стены. Торопливо допив чай, одеваюсь и выбегаю на работу - опять проспал, опять опаздываю. Даже побриться не успел. Выбежал за дверь - и тут огромная сеть из уже знакомой зелёной паутины обрушилась на меня, и, не успел я вздохнуть, как оказался плотно запелёнут в вонючий кокон, голова закружилась, мысли потеряли всякую связь между собой, их место заняли красочные видения,и ощущение реальности происходящего пропало. Ноги подкосились и я упал, потеряв остатки сознания.В абсолютно бессознательном состоянии я ощущал себя ползущим, словно змея, между камней вдоль прозрачного сладкого ручья, я очень натурально извивался и снюхивал пыльцу с попадающихся цветов. Надо мной летали другие люди, распевая песни, часто весьма непристойного содержания, в ручье шумно барахталась толстая голая женщина. \"Я рыба!Я рыба!\"- кричала она. В кустах на том берегу ручья затаился хищный строитель в телогрейке и оранжевой каске. Я же, стараясь быть как можно незаметнее, полз в густой траве, выискивая какую-нибудь добычу. Ничего, похожего на добычу, пока не наблюдалось. Пропрыгал мимо по своим делам молоденький милиционер. Какая-то пара, по убеждениям - явно волки, грызлась между собой возле своего логова. А по склону холма, до которого мне оставалось ползти минут десять, деловито полз ёжик. Я сразу узнал его, потому что это был Ашот. Мне сразу же захотелось догнать его, потому что мы уже две недели, как не виделись и я успел по нему соскучиться. Тут я вспомнил, что обычно делают ёжики со змеями, когда они встречаются, но, поразмыслив, пришёл к выводу, что Ашот меня, скорее всего, есть не будет. Воспрянув, я поспешил за ним.\"Ашшшот! Ашшшот! Подошшди!\"- шипел я ему вслед, но получалось чертовски тихо, и он, конечно, услышать меня не мог. Я стал ползти быстрее, так быстро, как только мог. Проблема заключалась в том, что я не мог пользоваться руками, да и не знал, были ли они у меня вообще. Ног точно не было. Поэтому приходилось довольствоваться тем, что осталось, а этого явно не хватало для высокой скорости передвижения. Тем не менее, я старался не терять ежа Ашота из виду, надеясь, что мне всё же удастся его догнать. \"Мать-природа очень обманчива!\"- произнёс надо мной чей-то голос, но, подняв голову, я никого не увидел. Некто рассмеялся и вроде бы пропал.Ну и хрен с ним. Кстати,х рен здесь произрастал в изобилии. Мой путь пролегал уже по холму, на котором я засёк Ашота, но тот по-прежнему оставался далеко впереди. Он, судя по всему, торопился в огромное здание, смахивающее на нью-йоркский небоскрёб и потому в этом раю флоры и фауны абсолютно неуместное. Наметив курс, я устремился туда же. Ползти туда ещё около километра, значит времени у меня навалом. Разные людозвери стали попадаться мне всё чаще, причём, похоже, многие из них стремились попасть в этот странный дом. Что же это такое? Ладно, доползём - увидим. Дорогу мне преградил осёл. В нормальной жизни, то есть в сознании - не знаю, в чьем - в своём или еще чьём-нибудь - он являлся бандитом.Осёл стоял посреди живописной лужайки, заросшей вереском и отвратительно блевал чертополохом, приговаривая: \"А всё-таки она, сука, вертится!\". Смотреть на него было крайне неприятно.Я поспешил дальше, тем более, что Ашот уже скрылся в недрах этого непонятного дома. Через семь минут я достиг входа и вполз внутрь, мимоползом отметив, что перед дверьми валяется смердящий труп проститутки-антилопы. Огромный холл, я, кажется, уже где-то видел, только тогда была зима, а сейчас вроде бы лето. Ашота видно не было. И тогда включился процесс регенерации моего сознания, через минуту я вновь обрёл руки-ноги и стал самим собой. Я неуверенно встал и сделал пару шагов. Ничего, всё в норме. Попрыгал. Тоже получилось. Тогда я принял замысловатую позу и длинно матерно выругался.В динамиках слегка покашляли и сказали:

— Все равно этот мешает, — напомнил Жендос, но неохотно освободил позицию.

Женя проглотила заготовленную шутку про то, что ни новый штамм ковида, ни туберкулез с сифилисом врачиха у нее не обнаружила, и осторожно, стараясь не обижаться сразу, уточнила:

- Говорит Служба Охраны Этического Климата Дома. Вы получаете первое и последнее предупреждение. Если вы ещё раз позволите себе хоть малейшее ругательство, вы получите в висок пулю двадцать второго калибра. Если и после такого вразумления вы продолжите ругаться, то следующая пуля, которую вы получите в противоположный висок, будет уже калибра сорок пять. И так далее. Выражаем искреннюю надежду, что впредь вы воздержитесь от употребления выражений, оскорбляющих этический и нравственный климат Дома. До свидания.

– Чего я пожалела-то?

— Его проблемы, — пробормотал Сергей и выбрал камешек помельче. — Следующий покрупнее будет, потом кирпидоном, как Вадя хотел.

Оля удивилась – значит, вправду не обидеть хотела, а узнать что-то.

Естественно,я вспомнил этот дом, крепко засевший в моей памяти, как одно из мест проявления Блуждающего Лифта.К тому же, здесь на моих глазах был безжалостно застрелен ребёнок, оторвавший трубу отопления. Этот холл, конечно, не самое лучшее место для нахождения, поэтому я нашёл лестницы и медленно начал подниматься. Воспользоваться Лифтом я не решился. Второй этаж представлял собой длинный коридор,в котором было всего две двери - по центру, друг напротив друга. Обе были заперты. Я не стал настаивать, памятуя о странности местного обычая стрелять почём зря в посетителей. Хорошо бы на досуге почитать устав этого Дома, чтобы понять, что он собой представляет и как здесь надлежит себя вести, если есть желание остаться в живых, - это на случай, если меня опять занесёт сюда нелёгкая. Третий этаж. Склад. Сотни контейнеров, все опломбированы, никого нет. Неинтересно, идём дальше. Четвёртый. Опять коридор, дверь всего одна, распахнута. Огромный зал, кругом - кровати, диваны, кушетки, раскладушки, топчаны. Полно народу, все занимаются любовью . Синхронно. Ладно, буду надеяться, что Ашота здесь нет, а то чёрт его знает, какая пуля полагается за сбивание с ритма...Пятый этаж. Памятник Пушкину. Скорее всего, нерукотворный. Интересно, а Пушкин-то здесь при чём? Я бродил по этому более чем странному дому, не находя, впрочем, ничего особо выдающегося, но Ашота найти не мог. Я понял, где он, сразу, как вошёл на двадцать шестой этаж. Дело в том, что пол на этом этаже оказался погребён под мощным пластом пластилина. Я пошёл по пластилиновому коридору, периодически натыкаясь на разных женщин,одетых и голых, красивых и не очень, и в сто тридцать восьмой комнате справа нашёл своего друга. В углу помещения размером десять на десять метров на маленькой соломенной циновке сидел Ашот в своём человеческом обличии и лепил из пластилина голую женщину, живописно сидящую перед ним на другой циновке. Почти все стены комнаты были заняты стеллажами, половина из которых была уставлена пластилиновыми женщинами. Так как Ашот не обратил на меня никакого внимания - и его соблазнительная модель, кстати, тоже, - я занялся осмотром выставки готовых скульптурок. Без особого удивления я узнавал в некоторых из них только что встреченных мною женщин. В общем, по всему было видно, что Ашот находится в самом расцвете своих творческих сил.Он лепил увлечённо, и я счёл мудрым его не беспокоить. Взяв со стеллажа циновку побольше,я разостлал её в другом углу мастерской и расположился на ней в полный рост.

– При чем тут пожалела? Стишок про жадину-говядину в детстве знала?

Щегол посмотрел на него, оглянулся на разбитое стекло и задрал руки — не сдаваясь, а так, чтобы прикрыть мишень.

Женя неуверенно кивнула.

— Слушай, ну его на фиг, — сказал Жендос.

- Кто ты такой?- загремел тот же Некто, что и на лугу.- Достойный ли ты сын матери-природы? Что ты сделал для неё? Что ты вообще сделал? Кому ты нужен? Кто нужен тебе? И что ты теперь будешь делать?- вопросил Некто и, кажется, опять пропал. Взглянув на Ашота, я понял, что ни он, ни его натурщица, скорее всего, ничего не слышали. Тогда я стал пытаться мысленно ответить на поставленные вопросы. Кто я такой? Иногда я могу ответить на этот вопрос, иногда - нет, и как раз сейчас ответить я не мог, потому что сомневался в том, кто я такой на самом деле. Насчёт матери природы не знаю, но в \"Гринпис\" запишусь при первой возможности. Третий вопрос туда же. Кому я нужен? Опять сомнения. Не знаю точно, но кому-нибудь, конечно, нужен матери, например. Или Лене. Мне нужны мама, Лена, братья-сё стры, друзья и ещё немного народу, чтобы скучно не стало. А вот чем я собираюсь заняться это для меня самого большая загадка. Раньше я делал то и не делал этого, а сегодня всё наоборот,а завтра всё опять поменяется, Четыре с лишним года назад я и моя возлюбленная сидели вечером у неё на кухне, и я открыл ей страшную тайну - что я люблю её, и много чего потом было славного и романтичного, но закончилось всё плачевно, потому что вечно голодная любовь требовала жизни, а не бесплотной романтики, да и не было её вовсе, этой любви, как выяснилось впоследствии, а просто я всё это из головы выдумал. Ну да и Бог с этим.... А ещё раньше было волшебное очарование Сфинксов на Университетской набережной, они до сих пор часто мне снятся. А много позже пришёл страх, когда по пятам топали два здоровенных головореза, а скрыться в толпе при моём росте представлялось проблемным. Ничего, ушёл. А чуть-чуть ещё потом - пьяный угар в Доме Дикого Распутства, и я встретил Лену, которая специально приехала туда, чтобы познакомиться со мной. А после этого...а до того... а потом... а перед тем...И я задремал, убаюканный своими воспоминаниями.

– Дальше как?

Сергей прицелился, глядя поверх камешка. Пальцы у щегла были растопырены. Круто будет, если камешек свистнет между пальцев и попадет в осколок, в стиле Робина Гуда.

Ашот мягко потеребил моё плечо и я проснулся.

— Серый, не надо, — сказал Вадя тревожно.

– Жадничает, гадина? – предположила Женя.

- Здравствуй, Митя.- просто сказал он.

Вот ссыкуны. А зацеплю щегла — так он сам виноват, не мешай старшим, тем более не лезь на линию огня.

Сергей отвел руку.

- Здравствуй, Ашот- так же просто ответил я, и он показал мне меня, выполненного в пластилине. Пластилиновый я безмятежно спал. Получилось очень натурально,и я честно сказал Ашоту, что, по моему мнению, он достиг немалого мастерства по части миниатюрной скульптуры. Потом он вышел куда-то и через три минуты вернулся с двумя чашками кофе и сигаретами. Мы пили отличный кофе, курили хорошие сигареты и вспоминали былое, то, что было до нашего знакомства, чем мы ещё никогда не делились друг с другом. Потом я вдруг почувствовал,что он куда-то исчезает вместе с этой пластилиновой мастерской,а сам я проваливаюсь во тьму - и тут я открыл глаза и понял, что всё ещё валяюсь под своей дверью, опутанный гадкой паутиной, а надо мной склонилась Лена.

– Да ладно, – сказала Оля недоверчиво. – У вас так говорили? Вообще, в первый раз такое, прикол. Это же типа теста. Можно сразу определить, откуда ты, – с Москвы, с Питера, с Урала и так далее. Если второй строкой у тебя «соленый огурец»…

— Ушибу, — сказали сбоку.

- Попробуй встать, и я помогу тебе.- говорила она, и я встал, хотя и с большим трудом. Она разрезала кокон ножницами, и за руку втащила меня в квартиру. Конечности мои не гнулись. Одежда не снималась. Тогда Лена молча стала разрезать на мне одежду всё теми же ножницами. Под одеждой оказался ещё слой паутины, но только эта была живая, она шевелилась и потрескивала. Лена в страхе завизжала и оттолкнула меня. Я отлетел к полной воды ванне, не удержавшись, упал в неё и с громким шипением растворился в чистой воде. Я слился с водой, я был этой водой и ощущал великое умиротворение. Затем, безо всякого моего участия, вода вдруг стала сильно нагреваться, и я выделился над ванной в виде пара, потом обрёл тело и вышел, голый и кристально чистый, из ванны, и обнял Лену.

Все вздрогнули и повернулись.

– А, помню. А если «турецкий барабан», то из Москвы. Не, у нас…

Теперь на краю полянки стоял коротко стриженый пацан, о которого Сергей споткнулся в автобусе. Вот напасть. Вечно он под ногами путается.