— Девяносто.

— Будешь получать девяносто долларов, — Римас сделал паузу и подмигнул, — в неделю. Идет?

— А это много? — Шурик задумался и забормотал: — Ничего. А мама? Нет, забыл совсем, ведь мать у меня. Скоро сорок лет старушенции. Скучать будет. И приятели сплетничать начнут — вот, мол, за доллары продался. У нас это не уважают. Вы давно не были и не знаете, а у нас с этим делом знаете как строго? Ужас!

Еле заметно шевельнулась портьера.

Римас достал из кармана сигарету и закурил, затем навалился на стол и посмотрел Шурику в лоб.

Шурик прижал руки к груди, встал и начал ходить по комнате.

— Вам надо, чтобы я заявление сделал, вы в газетах распишете: мол, милые граждане, решайте сами, что лучше — капитализм или социализм, — если советский парень там жить не хочет? Верно?

— Похоже, — Римас кивнул.

— Я понимаю, у вас работа, вам деньги платят. И цену вы хорошую даете, — Шурик метнулся вперед и хотел нанести удар в челюсть, но рубанул воздух. Римас вскочил из-за стола и сбил Шурика на пол.

— Вставай, — равнодушно сказал он и достал пистолет.

Шурик посмотрел на пистолет и отполз к своему стулу.

Римас положил пистолет на стол, оглядел Шурика и спросил:

— Значит, не скажешь, кто предупредил, что тренера надо встретить у посольства.

— Ловко у вас получается, — сказал с уважением Шурик; он сел на стул и сложил руки на коленях.

— Хорошо, никто не предупреждал и вы действительно просто гуляли. Ну а кто тебе дал этот адрес? — Римас расправил бумажку, которая лежала вместе с картой на столе, встал и подошел к Шурину. — Ты сюда пришел, кто тебе поверит, что тебя заманили…

— Обсудить надо, — Шурик потупил глаза. — А если бы я вас в Москве к стенке припер? Оставайтесь в Москве, и все! Так вы хоть язык знаете, и то бы наверняка думали пару дней, а не сразу… А я? Мне труднее, — он вскочил, ударил Римаса в живот и бросился к столу, на котором лежал пистолет. Римас подставил ногу, но боксер прыгнул и завладел оружием.

— Буду стрелять! — крикнул он. — Клянусь, буду!

— Верю! — быстро ответил Римас.

— Сядьте на мой стул! Не двигайтесь! Стрелять буду сразу, мне терять нечего.

— Верю, верю! — Римас сел и вытер ладонью лоб, хотел достать сигарету, но Шурик сказал:

— Руки! Руки на колени!

— Курить хочу. Кто же в нагрудном кармане оружие держит? — Римас пожал плечами.

— Не знаю! Не знаю! — Шурик поднял пистолет. — Стреляющие авторучки, взрывающиеся сигареты. Протяните руку, буду стрелять. Честно, буду! — Он вздохнул.

— Верю! — Римас понимающе кивнул и достал из кармана сигарету.

— Руки!

- Я не боюсь моего народа.

— Руки, ноги, — Римас посмотрел Шурику в лоб, сжал челюсти, его маленькие прижатые уши шевельнулись, — но решает все голова, мальчик, — он достал из брючного кармана пистолет и зажигалку.

Кофейность классной комнаты цесаревича.

Шурик прикрыл глаза и нажал на спусковой крючок. Римас щелкнул зажигалкой, прикурил и равнодушно сказал:

Окрошка перевернутой, изрубленной шашкой мебели. Салатность учебников, книг и тетрадей в опрокинутом столе. Пломбирность вымазанного мелом глобуса. Пиццерийность залитого чернилами ковра.

Цесаревич Алексей в форме Егерского полка куринно-рулетно едет на сдобной спине своего учителя генерала Воейкова. Учителя Жильяр и Петров картофельно стреляют в них из игрушечных ружей, каплунно спрятавшись за дядькой-матросом Деревенько. Учитель Гиббс яично изображает разрыв шрапнели.

— Обойма у меня.

- Повзводно, коренастым калибром, непрерывно, аллюрно и непристойно пли! - смачно командует цесаревич.

Шурик бросил на стол незаряженный пистолет и пошел к своему стулу. Из-за двери раздался довольный смешок.

Жильяр и Петров картофельно стреляют. Дядька-матрос творожно ухает. Генерал Воейков потрошинно ржет и рафинадно бьет копытом. Гиббс гуляшево изображает взрьв бризантной бомбы.

- За провозвестие, за кулачные бои, за Шота и Варравку, за мамин куколь - пли! - Цесаревич шпикачно вонзает шпоры в бурдючные бока генерала Воейкова.

— Я и говорю, что подумать надо, — поравнявшись с Римасом, сказал он, поднял курносую веснушчатую физиономию, всхлипнул и закричал:

Генерал творожно кряхтит. Жильяр и Петров картофельно стреляют. Деревенько брюквенно крестится и водочно поет:

- На карау-у-у-л!

— Сволочь, падла и изменник!

Гиббс пудингово изображает попадание пули в тело.

- Ну-ка, не атандировать! - солено дергает удила цесаревич.

— Это уже разговор! — Римас оттолкнул Шурика и сел.

Воейков пулярдово встает на дыбы. Жильяр и Петров конфетно идут в атаку.

- Цветной картечью, популеметно, непременно и безоткатно - пли! горчично кричит цесаревич.



Гиббс горохово строчит из деревянного пулемета. Деревенько квашенокапустно трубит контратаку. Жильяр и Петров леденцово грызут зубами бечевку проволочных заграждений. Цесаревич абрау-дюрсовисто стреляет в Жильяра из пугача. Молочный дым ползет по классной комнате. Жильяр колбасо-кишечно повисает на бечевке.

За оградой кладбища, где похоронены советские воины, собирались участники утренней демонстрации. Некоторые переоделись, другие еще были в арестантских полосатых костюмах.

- Прикладом бей - ать, два! - бисквитно мармеладит цесаревич, выхватывая из ножен сардину игрушечной сабли.

Петров сально подставляет морковную шею. Цесаревич кровяно колбасит ее.

В квартале от этого места, у ворот парка, останавливались черные машины. Генрих посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул.

- Кукареку! - шпинатно шкворчит Деревенько.

Гиббс люля-кебабово подрывается на творожнике мины.

— Давай, Вилли, — сказал он.

Цикорий и корица Большой Морской.

Черный перец голосов двух сально бранящихся извозчиков. Заварные и шоколадные кремы парадных подъездов. Миндальные пирожные окон. Эклеры крыш.

Вилли открыл небольшой чемодан, вынул из него полосатый арестантский костюм и начал переодеваться.

Горький и Шаляпин, компотно вываливающиеся из ресторана \"Вена\".

- Алеша, угости, брат, папироской! - Шаляпин медово липнет к баранке горьковской руки.



- Ступай к черту! - борщово закашливается Горький.

- Ты все еще сердишься? - ананасово рулетит Шаляпин. - Брось, брат! Ну, нет нынче у подлеца Ачуева \"Vin de Vial\", так что ж - в морду ему харкать? Хотя, признайся, брат Алеша, лучших свиных шницелей, чем в \"Вене\", в Питере нигде нет! Даже в \"Медведе\"! Ну, шницеля! Как хрумтят на зубах, подлецы! Как сладкотворно хрумтят!

Римас раздавил в пепельнице сигарету и, подзадоривая, сказал:

- У меня не так много слабостей, - маринованно кнедлит Горький. - Не пойду с тобой больше в трактир!

— А чего ты можешь? Боксер! Убежать? Не можешь! Предупредить? Не можешь. Сиди и не дергайся. Будешь боксировать на профессиональном ринге и получать хорошие деньги.

- Ну, Алексей свет Максимович! Ну, помилуй ёбаря Мельпомены! свекольно падает на колени Шаляпин. - После бенефиса с меня ящик \"Chateau de Vaudieu\" - и дело с концом в жопе, ебать бурлака на Волге!

Римас нагнулся и расшнуровал ботинки, посмотрел на Шурика и крикнул:

Горький томатно останавливается, уксусно вперивает в Шаляпина чесночные глаза; горчичные усы его каперсно топорщатся; он слегка приседает на сельдерейных ногах, укропно разводит сыровяленые руки и вдруг баклажанно-петрушечно хохочет на весь Литейный.

— Эй, как тебя!

Шампиньоновые прохожие оборачиваются. Шаляпин коньячно вскакивает с колен, маннокашево слюнявит пармезановую скулу Горького.

- Мамочка ты моя!

Мужчина вошел бесшумно и молча остановился в дверях. Римас подошел к нему, кивнул на Шурика и хотел выйти, но задержался, вынул у мужчины из кармана пистолет и вложил ему в руку. Мужчина вытянулся.

- Ладно, пошли, - макаронно сморкается Горький. - Надо в первые ряды поспеть, а то главный позор России проморгаем.

- Поспеем, Алеша! - блинно-водочно-икорно рыгает Шаляпин. - Без Буревестника не начнут!

Римас плотно закрыл за собой дверь, вошел в уборную, снял ботинки, тихо проскочил по коридору, вынул из-за вешалки небольшой ломик и вышел на лестничную площадку. Все его движения были бесшумны и точны. Он вставил ломик между замком и дверью и, придерживая ее ногой, вдавил ломиком язычок замка. Убедившись, что дверь больше не запирается, Римас прикрыл ее, вернулся в туалет, надел ботинки, шумно спустил воду и вошел в кабинет.

На Невском они тефтельно смешиваются с овощным рагу толпы.

Творожная запеканка гостиной императрицы.

Охранник вышел и закрыл за собой дверь, но Римас ее открыл и быстро сел за стол.

Пшеничные клецки кресел, слоеная выпечка ковра, имбирный бисквит стен.

Шашлычная фигура Распутина. Мамалыга коленопреклоненного министра внутренних дел:

— Будешь молчать? — спросил он и потянул носом воздух. — Ну и накурил же я. Открой-ка окно, Шурик.

- Григорий Ефимович, не погубите!

Распутин шпикачно трогает министра красными перцами глаз.

Шурик, довольный, что ему разрешили встать, открыл окно и с сожалением убедился, что находится на четвертом этаже.

- Ты чего мне обещал, милай?

- Гапон постоянно окружен толпой рабочих, Григорий Ефимович! Он недосягаем для моих агентов!

Подул ветер, хлопнула парадная дверь. Римас напряженно прислушивался и жестом показал Шурику на кресло. Боксер сел, и в это время на пороге появился охранник и, испуганно глядя на Римаса, махнул рукой.

- Ты чем клялся? - чахохбилит Распутин.

- Должностью, - панирует министр.

Римас нехотя подошел к нему, челюсть у охранника тряслась, он молча показывал на входную дверь.

- Стало быть - местом своим?

- Местом, Григорий Ефимович.

Римас осмотрел выломанный замок, выхватил пистолет и сказал:

- Значитца, по-русски говоря - жопою своею?

— Обыщи гостиную, — а сам осторожно заглянул в спальню.

Рот министра бульонно разевается. Распутин чечевично звонит в колокольчик. Появляются двое слуг в медово-оладьевых ливреях.

Когда охранник, принимая все меры предосторожности, скрылся в гостиной, Римас встал за портьеру у ее входа. Охранник вошел, оглянулся. Стоя сзади него, Римас ребром ладони нанес ему сильнейший удар за ухо, и охранник рухнул на пол.

- Ну-ка, милыя, обнажитя ему охлупье! - приказывает Распутин.

- Не-е-е-е-т!!! - жарено вопит министр.



Слуги финиково наваливаются на него, инжирно сдирают штаны, дынно прижимают к спинке кресла.



- Сказано во Писании: - На мя шептаху вси врази мои, на мя помышляху злая мне. Слово законопреступное возложиша на мя: еда спяй не приложит воскреснути? Ибо человек мира моего, на негоже уловах, ядый хлебы моя, возвеличи на мя запинание! - Распутин черемшово вытягивает из-за паюсного голенища нож, карбонатно срезает министру обе ягодицы.

Министр харчевно ревет. Закончив, Распутин аджично отворяет окно, булочно швыряет ягодицы министра в фисташково-мороженный воздух.

Римас вынул из-за вешалки ломик, вытер его платком и бросил в передней, затем громко застонал. Громче! Громче! Он схватился за живот и, покачиваясь, побрел в кабинет.

- Вот ты и потерял свое место, милай!

Форшмак книжной лавки Сытина на Невском.

Шурик стоял в центре комнаты и настороженно смотрел на хватающегося за косяк Римаса. Широко расставив ноги, разведчик загораживал выход. Боксер облизнул губы, сделал шаг, второй и бросился вперед. Ложным движением он обманул Римаса, срезал боковым в подбородок и выскочил в коридор, перепрыгнул через тело охранника и кубарем скатился с лестницы.

Коврижки книжных корешков, слоеное тесто томов, буханки фолиантов.

Римас сел, потер подбородок и улыбнулся. Он поднялся, прошел в спальню и лег на пол.

Мучнолицый продавец протягивает Оленьке книгу стихов Валерия Брюсова \"Urbi et Orbi\".

В солидной квартире с тяжелой мебелью наступила гробовая тишина, только тревожно поскрипывала раскачиваемая сквозняком дверь.

- Вот она! - малиново показывает Оленька книгу трюфельному Борису. - Я так счастлива!

- Я тоже, Оленька, - провансально шепчет Борис.

* * *

- А теперь - к народу! К людям! К царю! - желе-бруснично блестит глазами Оленька.

- Непременно! - рябчик-на-вертелно улыбается Борис.

Сажин и Карл сидели в открытом кафе, смеялись и оживленно беседовали.

Плов многотысячной толпы, бефстроганово ползущей по Невскому в сторону цукатного Адмиралтейства. В говяжий фарш рабочих паштетно вмешивается винегрет студентов и кутья мастеровых из боковых улиц. То здесь, то там мелькают фаршированные перцы ломовиков, овсяное печенье гимназистов, медовые сухари курсисток, пельмени сбитенщиков, тефтели калачниц, вареники дам.

Из телячьеразварной головы толпы высовывается плесневелая бастурма фигуры Гапона, луко-жарено окруженная гречневыми клецками рабочих представителей.

— Пошли, Михаил, — Карл показал на участников митинга, которые собирались метрах в пятидесяти от кафе. — Скажешь несколько слов.

- Неумолимо приступим, братья и сестры! Бесповоротно! По-православному! - раздается чесночно-гвоздично-маринованный голос Гапона и сразу же тонет в картофельно-печеном реве толпы:

— Нет, Карл, я посижу здесь. Я гость в вашей стране, мне нельзя участвовать в ваших митингах и демонстрациях.

- Веди правильно, отец!

- Не можем более!

— Понимаю. Посижу с тобой еще минутку и побегу.

- Только без крови, товарищи!

- Все попрем, всем миром!



- Городовых-то не видать что-то!

- К Сампсониевскому надо было!

С того места, откуда за ними наблюдали Лемке и Генрих, слов разобрать было невозможно.

- Братцы, пропустите баб!

- За руки сцепимся, товарищи!

— Обоих. Обязательно, — сказал Лемке. — А парень к вам подойдет через пять минут. Идите в машину, — Лемке щелкнул зажигалкой, мягко улыбнулся, задул пламя, сел в свой светлый «мерседес» и уехал.

Толпа шкварочно-рисово-котлетно подтягивается к Троицкой площади.



Заварная изюмно-имбирно-кексовость Георгиевского зала Зимнего дворца.

Великие княжны Мария, Ольга, Татьяна и Анастасия молочно-миндально играют в жмурки. Фрейлина императрицы Анна Вырубова прянично водит.

Открытое кафе — столики стояли на тротуаре — видно, не пользовалось популярностью — блеклая, покосившаяся вывеска, обшарпанные столы и колченогие стулья. Хозяин бегал и суетился, покрикивая на жену, старался всех быстрее обслужить. Сюда заходили выпить стакан вина и участники митинга, и любопытные, и парни, прибывшие на черных машинах.

- Дети! Attention! Le loup est venu! - бананово скользит она по пастиле мраморного пола с уксусно завязанными глазами.

Тони тащил упирающегося Петера Визе за рукав.

- Волк, съешь меня! - гоголь-моголево выкрикивает Анастасия.

- Молчи, Настя! - яростно шепчет Ольга.

— Мастер, раз здесь господин Сажин, то и Шурик здесь. Идемте.

Вырубова тресково-панировочно рычит, подняв руки в перчатках из волчьих лап. Чесночные дольки когтей блестят в пикантном воздухе зала.

Визе, недовольно бормоча, подошел к стойке и взял бутылку вина. Юноша с любопытством оглядывал окружающих.

- J\'ai faim! J\'ai faim! - почки-в-мадерно рычит Вырубова.

Княжны расходятся от нее сахарно-пудровым веером. Вырубова томатно-крабово движется по залу. Севрюжно-икорный голос ее сотейно звенит в яблочном пудинге воздуха.

— Мастер, а что здесь будет? — шепотом спросил он.

- Сюда! - арбузно пыхтит Мария.

— Жизнь будет, — Петер повел широкими плечами, налил из бутылки вино и выпил.

- Сюда! - клюквенно пищит Ольга.

- Сюда! - пломбирно хнычет Татьяна.

— Эти, — сказал Генрих двум здоровенным парням и повернулся к Карлу и Сажину спиной. Парни понимающе кивнули и двинулись следом за Генрихом к машинам.

- Сюда! - кисельно канючит Анастасия.

Вырубова жирно-творожно прыгает, форшмаково хватает пряный воздух волчьими лапами.

На полдороге они столкнулись с Вольфгангом и Хайнцем, которые направлялись в кафе.

- Ры-ыыы! Ры-ыыы! Ры-ры-ры!

— Сразу, как только начнет первый оратор, — сказал на ходу Генрих.

Великие княжны персико-консервированно окружают фрейлину, подслащенно достают из-под юбок вяленые бананы плеток.

- Нам не страшен серый волк!

— Понял, шеф. Можете не сомневаться, — ответил Вольфганг.

Плётки рассыпчато гуляшат фрейлину. Она пампушково-сметанно-борщово кричит, лаврово-розмаринно отмахиваясь.

Хайнц посмотрел вслед трем черным фигурам и повернулся к брату:

В зал, равиольно подпрыгивая, вбегает цесаревич Алексей.

— Не надо, Вольфганг. Давай уйдем отсюда.

- Сестрицы! К нам народ пришел!

Маслинная мускатность обеденного зала дворца.

Они взяли бутылку вина и наполнили стаканы. Хайнц продолжал уговаривать брата:

Ромовые бабы слуг с подносами закусок. Николай II с императрицей Александрой Федоровной в конфетном окружении: адмирал Дубасов, генерал Куропаткин, князь Трубецкой, граф Бобринский, премьер-министр Столыпин.

Миндально-ананасовые шарики вбежавших великих княжон. Шоколадное паве подпрыгивающего цесаревича.

— Почему они поручили это тебе? Брось, уйдем.

Все шпинатно смотрят в окна на гречневую кашу приближающейся толпы.

- Городовых убрали? - бульонно спрашивает царь.

— Дурак, — Вольфганг выпил. — Они все у господина Лемке… — он сжал кулак. — А если за оплеуху платят пятьсот монет, то отказываются только такие дураки, как ты. Копай землю и выращивай цветочки, если не можешь быть мужчиной.

- Так точно, Ваше Величество, - свинно-котлетно кивает Куропаткин.

- Ваше Величество, - сало-топлено колбасит Столыпин, - крамольные \"Известия Совета\" пишут черным по белому: \"Русский пролетариат не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции\".



- Это не новость. - Николай чесночно-лимонно-уксусно выпивает стопку смирновской водки, тминно-гвоздично-луковично закусывает маринованной миногой, жиро-бараньево берет с подноса бинокль и маргаринно разглядывает толпу.

- \"Echo de Paris\", Ваше Величество, выражает надежду, что с установлением конституционного строя в России прекратятся убийства и другие насильственные деяния, - с рыбно-пудинговым полупоклоном мандаринит князь Трубецкой.

Кастеты грудой лежали на красном кожаном сиденье машины. Вилли, одетый в полосатую форму, насвистывая какую-то сентиментальную мелодию, деловито перебирал кастеты, примеривая, и, оставшись недоволен, бросал обратно. Наконец он нашел кастет, который ему понравился. Вилли надел его на руку, сжал и разжал кулак, вытянул руку и посмотрел на оружие как художник, со стороны.

- Ваше Величество, \"Капитал\" становится настольной книгой студенчества, - анчоусно-шпинатно-яично шницелит граф Бобринский.

- Nicolas, вчера во сне я видела медведя с содранной кожей, - ягодно пригубливает \"Calon-Segur\" императрица.

Дверцу машины открыл Генрих, за его спиной стояли две темные фигуры.

- А мне матрос Деревенько донес, что в Колпино живет младенец-пророк, рокфорно ковыряет в носу цесаревич. - И будто он попою своей разговаривает.

- России не нужны ни нагайки, ни конституции, ни \"Капитал\", ни медведи с содранной кожей, ни младенцы-пророки. - Николай мучнисто-пресно расстается с ванильным перламутром бинокля, делает мясорубочный жест пломбирному адъютанту.

— Ну как. Вилли?

Адъютант смальцево-солено-перечно выходит.

Каша толпы заполняет Троицкую площадь.

— Барахло, можно поцарапать пальцы, — Вилли сжал и разжал кулак. — Надо было предупредить, я подобрал бы из домашней коллекции. — Он вышел из машины и уступил место парням, сопровождавшим Генриха.

- Папочка, а что они хочут? - пастилно спрашивает Анастасия.

- Надо говорить - хотят, - креветочно поправляет ее Ольга.

Парни стали примерять кастеты, их руки трогали холодный шершавый металл и еле заметно дрожали.

- Они хотят сладкого, Настенька, - желточно гладит ее по куличу головы Николай.

Пшенно-перлово-рисово-мозгово-ливерно-яично-луковая няня под окнами Зимнего дворца.



Топленое масло январского солнца.

Роберт протянул руку, пощупал рубашку сидящего рядом Шурика и недовольно причмокнул.

Пережаренный голос Гапона:

- На колени!

Боксеры ехали в такси, водитель пригнулся к рулю и гнал машину на предельной скорости. Рядом с водителем сидел Зигмунд и поглядывал на часы и спидометр.

Толпа жиро-прогоркло опускается на подовые лепешки брусчатки.

- Обнажим хребты, братья и сестры! - шпигует Гапон.

Роберт перегнулся вперед, пощупал материал рубашки Зигмунда и сказал:

Толпа тушено ворочается, расстегивая свою мясо-фаршированную капустность. Фабричные мусолят сало рубах, студенты рвут ветчину кителей, курсистки теребят вязигу коротеньких шубок, дамы орехово трещат скорлупой корсетов.

- Да помогите же мне! - масляно шипит, извиваясь жареным угрем, Оленька.

— Снимай.

Рогаликовые пальцы Бориса расстегивают сзади цикорий ее платья. Оленька сливочно-карамельно вскипает и обнажает заварной клин ванильной спины:

- Экий вы... увалень!

— Как?

Морковно-терто краснея, Борис шинкует ногтями редьку ворота своей манишки:

- Не сердитесь, милая Оленька. Просто... я очень...

— Рубашку снимай, — нетерпеливо сказал грузин и начал стаскивать с Зигмунда пиджак.

- Ты чего распихался-то? - каравайно толкает его мясо-молочная баба с заветренной говядиной лица.

Борис горячекопчено валится на торт Оленькиной спины.

Литовец хотел возразить, но встретился взглядом с бешеными глазами грузина, снял пиджак, а затем и рубашку. Крупными зубами Роберт надкусил полотно и оторвал сначала один рукав, затем второй и методически разодрал рубашку на полосы.

- Обнажимся! Обнажимся, братья и сестры! - соляночно булькает Гапон. Нам перед царем скрывать неча!

Горький перечно-пикульно рвет крючки на горячем расстегае шаляпинской шубы:

Визжали тормоза, и трещала раздираемая ткань.

- Раздевайся, барин-боярин, мать твою об колено!

Шаляпин жарено-поросенково противится:

Роберт дал товарищам по два куска, а сам стал бинтовать руки. Делал он это сосредоточенно, но, взглянув на неумелые движения Шурика, снял свои повязки и начал бинтовать руки юноши.

- Ну, Алеш... право... не все же делать как народ? Мы же гении...

- Скидавай меха, захребетник! - ливерно рычит Горький.

Водитель покосился на пассажиров, нагнулся и, взяв с полу разводной ключ, положил себе на колени.

Шаляпин лангустово вылезает из мякоти шубы. Горький, лимонно-цедрово разорвав рубаху на своей свежемороженой груди, тычет вобло-вяленым пальцем в переваренную лапшу спинообнаженной толпы:

- Гляди, на чьей спине мы пишем и поем!



Шаляпин петрушечно-укропно вглядывается. Непропеченный калач его лица молочно морщится. Водочно-зверобойно-померанцевые слезы текут из пьяновишенных глаз певца.

Лемке и Фишбах, сидя в библиотеке, играли в шахматы. Лемке мягкими пальцами снял слона противника и поставил его на стол, рядом с белым телефоном. На белом фоне черная фигурка слона выглядела одиноко и сиротливо.

Белые шоколадины дверей растворяются, в обеденный зал жаренокефально вбегает адъютант. За ним двое студенистых поручиков лейб-гвардии Гренадерского полка кофейно вкатывают пулемет. Восемнадцать крутояйцевых солдат вносят деревянные ящики с одинаковыми печатными пряниками надписей:



ЛЕНТА ПУЛЕМЕТНАЯ

ПУЛИ САХАРНЫЯ

Участники митинга притащили из кафе стол, Карл забрался на него и поднял руки.

Сахарный заводъ К. и П. Вишняковыхъ

Петер и Тони стояли среди приехавших молодчиков, которые, растянувшись в цепочку, окружали собравшихся.

Адъютант вафельно распахивает окно, поручики жженопуншево устанавливают пулемет на подоконнике, хересово открывают первый ящик. В нем блинносвернуто лежит пулеметная лента с сахарными пулями. Солнце сливочно плавится на их сладких боках.

- Крепок ли рафинад? - пирожно спрашивает царь, подходя.

Среди бывших узников Маутхаузена находился и Вилли. В такой же, как окружающие, полосатой одежде, он выделялся лишь своей неподвижностью и тем, что смотрел не на Карла Петцке, а назад, на темные фигуры молодчиков.

- Наикрепчайший, Ваше Величество! - бокально звенит шпорами адъютант.

— Друзья, — громко сказал Карл. — Поздравляю вас с праздником. Двадцать пять лет назад советские солдаты открыли ворота Маутхаузена, и мы…

- Заправляйте, - шампиньонно командует Николай.

Поручики заправляют сладкую ленту в пулемет.

— Заткнулся бы ты, приятель! — крикнул Вольфганг и вышел вперед. — Русские коммунисты, видно, платят тебе неплохо, если ты помнишь, что было четверть века назад. — Вольфганг рассмеялся и пошел к импровизированной трибуне. — Дайте мне сказать пару слов.

Царь омарово натягивает перчатки, сковородно берется за ручки пулемета, бруснично поправляет прицел.

Окружавшие митинг молодчики двинулись за ним, подхваченные общим движением, шли и Петер с Тони.

- Господи, благослови государя! - рулетно произносит Столыпин, и все марципанно крестятся.

Николай сладкоперечно прищуривается на толпу и инжирно нажимает гашетку.

Митингующие протестующе зашумели, но никто не останавливал Вольфганга. Тогда на его пути встал Вилли и крикнул:

Длинная пулеметная очередь рафинадным веером карамелит толпу. Сахарные пули впиваются в сало голых спин.

— Фашистский ублюдок! — он ударил Вольфганга в висок, и парень, повернувшись вокруг своей оси, рухнул на землю.

Толпа овсяно-кисельно вздрагивает.

Царь щербетно дает вторую очередь.

— Прекратить! — крикнул Карл. — Кто поднял руку на человека? Позор! Друзья, не для кулачной расправы и террора мы собираемой каждый год.

Куриная лапша полуобнаженных вскипает.

Из разбитого виска и из угла рта Вольфганга текла кровь. Он был мертв, и люди, склонившиеся над ним, поняли это сразу.

- Петр Аркадьевич, - лимонно-тортово предлагает Николай.

— Убили!

Столыпин кровавоколбасно вцепляется в ручки пулемета и маслинит толпу до тех пор, пока не кончается лента.

— Убийцы!

Поручики ликерно заправляют следующую.

После Столыпина шинкует генерал Куропаткин, фасолит князь Трубецкой, спагеттит граф Бобринский, макаронит адмирал Дубасов.

Все заговорили и закричали, молодчики смешались с участниками митинга. Карл спрыгнул со стола и пытался пробиться к телу.

Толпа дрожжетестово ползет назад, оставляя на площади крошки раненых и убитых.

— Провокация! — крикнул он.

- Анафема! Анафема! - фрикаделит хряще-томатно дергающийся Гапон.

Генрих и двое его подручных молча пробирались сквозь толпу в кафе, где сидел Сажин.

- Проклятые... за что? - харчевно хрипит сутулый мастеровой, бублично держась за голову.