Дорога подпрыгивала перед его глазами. Он выжимал почти сто шестьдесят километров в час. Приехал — и сразу вошел в дом. Достал из бара бутылку и направился к отцу.

Вот она, веранда. Там сидел Уэйн-папаша, теперь почти старик. Шестьдесят с лишним. Но совсем не изменился.

С той же ухмылкой, в том же кресле, смотрит в том же направлении, что и раньше.

— Теперь ты пьешь из горла. Всего два года прошло — а ты так изменился.

Уэйн ухватил скамеечку для ног:

— Ты так говоришь, будто это единственное, чему я научился.

— Нет, конечно. Мне докладывают, и я в курсе, что это далеко не так.

Уэйн улыбнулся:

— Значит, прощупывал почву.

— А ты меня избегал.

— Значит, время не пришло.

Уэйн-старший улыбнулся:

— Говард Хьюз и мой сын в один вечер. Бедное мое сердце.

Табуретка оказалась низенькой. Уэйну пришлось смотреть на отца снизу вверх.

— Не бери в голову.

— Бондюран ускорил приезд Хьюза. Значит, со дня на день придет Уорд и будет вымаливать у меня одолжение.

Уэйн услышал выстрелы с севера. Такие выстрелы знакомы любому вегасскому копу: проигравшийся палит по ненавистному городу — выпускает пар.

— Уорд никогда не умоляет. Ты уже должен это усвоить.

— Хочешь, чтобы я похвалил твоего адвоката?

Уэйн покачал головой:

— Всего лишь пытаюсь поддержать разговор.

Уэйн-старший ткнул носком ноги скамеечку. Задев при этом колено сына.

— Чушь. Какие посиделки отца и сына обходятся без вопросов «в лоб»?

Уэйн встал и потянулся. Пнул скамеечку ногой.

— Как твои листовки — все еще сеешь ненависть?

— Да ну тебя. Ты ненавидишь сильнее меня.

— Я задал вопрос — отвечай.

— Хорошо. Я перестал рассылать листовки — дабы приспособиться к изменившимся условиям и перейти на другой, высший уровень.

Уэйн улыбнулся:

— Вижу руку мистера Гувера.

— У тебя всегда было превосходное зрение. Рад, что оно не испортилось.

— Ну же, расскажи.

Уэйн-старший повертел тростью:

— Я работаю с твоими старыми друзьями — Бобом Релье и Дуайтом Холли. Мы тут отдали в руки правосудия несколько самых безбашенных расистов во всех южных штатах.

Уэйн прихлебывал бурбон, сплевывая осадок. Скоро он прикончил бутыль.

— Продолжай. Мне понравилась эта история.

Уэйн-старший улыбнулся:

— Еще бы. Можно ненавидеть глупо и с умом — и ты так и не усвоил разницы.

Уэйн улыбнулся:

— Может, я ждал, что ты мне это растолкуешь.

Его отец зажег сигарету с позолоченным фильтром.

— Мое твердое убеждение — цветным следует предоставить право голоса и уравнять в правах с белыми, что укрепит их коллективный разум и научит сопротивляться демагогам вроде Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди. Ваша фармацевтическая эпопея дает им успокоительное, нужное большинству из них, изолирующее от нынешних глупых лозунгов. Мои друзья из полиции говорят мне, что число преступлений, совершенных черными в белых районах Вегаса не особо возросло с начала вашей фармакопеи, так что она, как ни крути, помогла изолировать цветных в своих районах, где им, по большому счету, и место.

Уэйн потянулся. Посмотрел на север — туда, где виднелся Стрип.

Его отец принялся пускать колечки дыма.

— Задумался. Я-то уже надеялся услышать в ответ что-нибудь умное.

— Я очень устал, извини.

— Ага, значит, ты пришел в нужное время.

— В каком-то смысле так и есть.

— Расскажи про Вьетнам.

Уэйн пожал плечами:

— Скучная и бессмысленная война.

— Да, но тебе там нравится.

Уэйн схватил трость отца и принялся выделывать кунштюки. Подбрасывать и ловить. Вертеть и выписывать восьмерки.

Отец отобрал трость.

— Посмотри на меня, сынок. Смотри на меня: я скажу тебе одну вещь.

Смотри: ты похож на него. У тебя его глаза.

Уэйн-старший бросил трость на пол и сжал его ладони — очень сильно.

— Прости меня за Даллас, сынок. Это единственное, о чем я сожалею в этой жизни.

Смотри — он говорит правду — на его глазах выступили слезы.

Уэйн улыбнулся:

— Иногда мне кажется, что я там родился.

— Ты мне благодарен?

Уэйн выдернул руки. Встряхнул, чтобы разогнать кровь. Пощелкал большими пальцами.

— Не надо на меня давить. Не заставляй меня жалеть о сказанном.

Уэйн-старший затушил сигарету. Пепельница аж подпрыгнула — так тряслись его руки.

— Ты уже убил Уэнделла Дерфи?

— Я его не нашел.

— Тебе известно, где он?

— Думаю, в Эл-Эй.

— Я знаю кое-кого из тамошней полиции. Они могут устроить «сигнал всем постам».

Уэйн покачал головой:

— Он мой. Позволь мне разобраться самому.

Послышались выстрелы — десять вечера, северо-запад.

Уэйн сказал:

— А ты меня прости за Дженис.

Уэйн-старший рассмеялся. Он не просто хохотал — он выл и ревел.

— Мой сын трахает мою жену и просит прощения! Извини, что я смеюсь и говорю, что мне насрать, — но его я всегда любил больше, чем ее.

Смотри — мокрые глаза и морщинки от смеха — он говорит правду.

Уэйн-старший откашлялся:

— Выслушаешь мое предложение?

— Да.

— Дуайт Холли проворачивает какую-то шибко сложную операцию против борцов за гражданские права. Ты отлично подойдешь на роль дублера.

Уэйн улыбнулся:

— Дуайт меня терпеть не может. И ты это прекрасно знаешь.

— Дуайт умеет ненавидеть. Он знает, что и ты тоже, — как знает и то, насколько ты можешь быть полезен.

Уэйн пощелкал костяшками пальцев:

— Я ненавижу только плохих. В отличие от дебилов клановцев, которые кончают от того, что бомбят негритянские церкви.

Уэйн-старший поднялся.

— Тебе вполне по силам проводить сложные операции. Ты знаешь жизнь, понимаешь, на чем можно зацикливаться, а на чем не стоит; так что запросто можешь выкинуть из головы всякую ерунду, скооперироваться с нужными людьми и заняться очень интересными вещами.

Уэйн закрыл глаза и перед его внутренним взором предстали слова: НЕНАВИСТЬ. ЛЮБОВЬ. РАБОТА.

— Что-то ты сегодня задумчивый, сынок. Видать, унаследовал папочкин нюх на всякого рода удачные случаи.

Уэйн сказал:

— Не надо на меня давить. Иначе все испортишь.

95.

(Лас-Вегас, 28 ноября 1966 года)

Кот бродил по номеру. Кровать он считал своими угодьями. Он точил когти об изголовье, драл простыни и подушки.

Пит проснулся и поцеловал Барби. И заметил огромный синяк на ее щеке. Вчера он вырубился рано. А жена легла поздно. Он даже не услышал, как она вернулась.

Он коснулся ее волос и поцеловал синяк. Позвонили в дверь — но Барби не разбудило и это. Черт — без двадцати восемь утра.

Пит встал, накинул халат, вышел и открыл дверь. Черт, это Фред Турентайн. Растрепанный Фредди — с обалдевшим видом. В его халате и отороченных мехом шлепанцах. Явно в шоке. С магнитофончиком и бобиной. Аж трясется весь.

Пит втащил его внутрь и забрал причиндалы. И дверь прикрыл. Фред понемногу пришел в себя и перестал дрожать и трястись.

— Я ходил на пост прослушки — проверить записи от прошлой ночи, из номеров для парочек. Пит, у Дома и Сэла Минео что-то случилось.

Так.

Пит расчистил место на столе и пристроил магнитофон. Воткнул провод и заправил пленку. И нажал «пуск». Послышалось шипение и сигналы — пока никакого голоса.

Ага — послышался щелчок — микрофон включен.

Сэл: «Дом… э-э… идиот, это моя сте…»

Дом: «Не то, что ты… просто смотрел… этот номер…»

Сэл: «Придурок. Гребаный членосос».

Дом: «Кто из нас членосос, так это ты. Любишь пососать моего большого дружка, гребаный бывший…»

Послышались звуки, точно кто-то что-то опрокинул, сопение, звон и лязг.

Треск. Глухие звуки — кто-то орудовал ножом. «Сэл, нет, нет…» Повизгивание, бульканье, задыхающиеся всхлипы.

Сэл: «Прошу тебя, пожалуйста, пожалуйста. Господи, только не это…»

Всхлипы. Тяжелое дыхание. Сопение и слова молитвы — набожное: «Господи, прости мне мое прегрешение, грешен я, пошел против воли Твоей…»

У Пита пошли по спине мурашки. Он почувствовал, как защемило в паху и встали дыбом волосы на шее. Он выключил магнитофон, ухватил связку ключей и — на всякий случай — пушку.

И вышел. Проверил парковку и номера-бунгало. Восемь утра — стоят припаркованные авто, и все тихо.

Сэл сбежал в Вегас. Дом всегда приезжал трахаться на своей машине. Теперь ее не было на месте.

Тихо — вот и траходром. Пит потряс ручку двери — заперто. Он достал ключ и отпер дверь. И вот что увидел.

Розовые густоворсые ковры забрызганы кровью. Повсюду коробки из-под пиццы и пустые пивные банки. Засохшие остатки пиццы на тарелках. Опрокинутые стулья и столики. Беленые стены — красные потеки замыты до бледно-розовых следов.

Закрыв дверь, Пит побрел на кухню и проверил раковину. Чистящее средство. Губка. В сливной решетке — кусочки мяса. Точнее, внутренних органов — с налипшими черными волосками — и лоскутки смуглой кожи итальяшки.

Педики убивают жестоко, отчаянно и с драматическим размахом.

Пит вошел в спальню. Занавеска для душа исчезла, в унитазе и раковине — ножи. На полу — то тут, то там капельки крови, розовые коврики явно кто-то простирнул. На стене — отпечаток большого пальца. Ровный и четкий.

Пройдясь по номеру и оценив размеры ущерба, Пит запер дверь и направился в свой. Вошел — и увидел Фреда Т. Тот накачивался «Джеком Дэниэлсом» и поглощал кукурузные чипсы. Кажется, окончательно успокоился и оправился от шока. Вот уже пьян как свинья.

Фред рассмеялся, расплескав виски и рассыпав чипсы.

— Это дело можно раскрутить. Сэл номинировался на «Оскар».

Пит принялся рыться в ящиках. Нашел там свой «полароид» и сунул туда кассету.

Фред не унимался:

— Надеюсь, он отрезал Домов хрен. Я бы себе пришил.

Барби проснулась. Пит услышал, как она заправляет кровать.

Фред сказал:

— Никогда не любил Дома. Вечно задирал нос — как и всякий, у кого большой член.

Пит вцепился в него и ухватил за запястья.

— Поговори с Барби. Займи ее, пока я пойду сделаю фотки.

— Пит… Господи… ты что… мы же заодно…

Пит тряхнул его руки:

— Держи язык за зубами, пока я там буду. Я не хочу, чтобы об этом знала вся «Пещера».

— Пит, Пит, Пит. Ты меня знаешь. Я буду молчать, как гребаный Сфинкс.

Пит отпустил его и вышел. Трусцой пробежав по коридору, он отпер дверь злополучного номера. И зашел внутрь. И отщелкал кассету. Двенадцать цветных картинок.

Отпечаток пальца, следы крови, ошметки человеческого мяса в раковине, застиранные коврики, ножи и багровые капельки на полу. Словом, все двенадцать фотографий были готовы. Аппарат сам проявил их и с жужжанием исторг влажные еще картинки.

Он принялся искать отпечатки пальцев. Найдя, сделал еще несколько снимков. Большой палец Дома — застрял в крестовине раковины. Фаллоимитатор, трубка с остатками гашиша и пепел в пепельнице.

Он разложил снимки на диване и проследил, чтобы они высохли. Снял трубку с телефонного аппарата и набрал прямой лос-анджелесский номер.

Три гудка — возьми трубку…

— Оташ слушает.

— Это Пит, Фредди.

Оташ рассмеялся:

— Я-то думал, ты на меня обиделся. Из-за Литтела, помнишь?

— Я отходчивый.

Оташ хмыкнул:

— Ты лживый лягушатник, но по старой памяти прощаю.

Пит откашлялся. Его сердце бешено колотилось — аж в груди защемило.

— Ты знаешь Сэла Минео?

— Ага, Сэла знаю. Как-то помогал ему замять скандал из-за одного смазливого старшеклассника.

— Он снова вляпался. Мне нужен напарник. Подробности при встрече.

Оташ присвистнул:

— Он в Вегасе, что ли?

— Думаю, уже едет обратно в Эл-Эй.

— Деньги?

— Нажмем на него и посмотрим, сколько можно с этого поиметь.

— Когда?

— Хочу прилететь тем рейсом, что в полдень.

— Тогда в моем офисе. И захвати немного денег на случай, если Сэл окажется несговорчивым.

Пит повесил трубку. Щелкнула собачка замка. Вошла Барби. Пит выругался.

Она принялась осматриваться и тут же заметила. Коснулась пальцем ноги пятна на ковре. Наклонилась. Щипнула слипшиеся от крови ворсины. Понюхала пальцы и тоже выругалась.

Пит наблюдал за ней. Она потерла щеку. Осмотрелась. Увидела следы крови на стенах — и снимки. И принялась их изучать. Все двадцать четыре фотографии. После чего посмотрела на Пита.

— Сэл или Дом? А то Фредди так и не сказал.

Пит поднялся. Его пульс бешено колотился. Он схватился за стул и удержался. Пристально всмотрелся в лицо Барби.

— Что это у тебя со щекой?

Барби поморщилась:

— Уэйн тут здорово попытался привлечь мое внимание.

Пит вцепился в обивку стула, вырвал из нее клок.

Барби сказала:

— Я сама напросилась. Мне бы хотелось, чтобы это сделал ты, но Уэйн любит меня по-другому и видит то, чего ты не замечаешь.

Пит швырнул стул в стену. Тот снес кусок штукатурки со следами крови.

Барби посмотрела на Пита. Перевела взгляд на кровавые пятна на стене. Закрыла глаза. И выбежала из номера, не обращая внимания на мужа.



Оташ сказал:

— Дом в багажнике. Ставлю шесть против одного.

Они следили за домом из машины Фреда, откинув спинки кресел. Воняло газами владельца и его же одеколоном.

Они отдыхали, поглядывая на автомобиль убиенного «Ослика» и многоквартирный дом, в котором жил Сэл.

Пит сказал:

— По рукам. Лично я думаю, что он выбросил труп где-нибудь в пустыне.

Оташ закурил сигарету. Заклубился волнами дым. Который дошел и до Пита.

Барби убежала. Он отпустил ее. Как убежала, так и вернется. Уэйн ее ударил. Он любил ее и слетел с катушек. Странный он, Уэйн. Не получалось у него с бабами. Ничего — скоро я его прижму и прочту небольшую лекцию. Чтобы у него в башке прояснилось.

Пит зевнул и потянулся. Как он завидовал курящему Фреду О.!

Он тщательно прибрался в номере. Вытер стены и сжег коврики. Позвонил дружку Дома. Прикинулся шлангом и спросил: а Дом где? Тот: чё? Словом, вообще был не в курсе. Это и хорошо.

Он поговорил с коридорными. Сэла они вообще не видели — все заказы в номер делал Дом. Это тоже хорошо, это им на руку.

Оташ сказал:

— Видать, дела у Сэла совсем плохи. Какая кинозвезда станет жить на съемной квартире?

Пит внимательно смотрел на улицу. Мы в западном Голливуде — месте, где педиков на квадратный метр площади больше, чем где-либо еще.

— Ты хочешь сказать — много нам поиметь не удастся?

Оташ поковырял в носу:

— Ну да, видать, он спускает все на мальчиков и дурь.

— У него есть золотые часы, «ролекс».

— Для начала сойдет.

Небо нахмурилось. Пошел дождь. Оташ поднял стекло.

— Хочешь, скажу, что меня беспокоит? Я боюсь, что он сейчас выворачивает душу перед каким-нибудь пидором в рясе или трансвеститом в гей-баре.

Пит пощелкал суставами пальцев:

— Пьет где-нибудь. Тут ты прав.

— Дом в багажнике. Отсюда чую его вонючую задницу.

— В пустыне. Сотню ставлю.

— По рукам.

Пит достал сотенную купюру. Подъехал автомобиль. Пит узнал его — это был «форд» шестьдесят четвертого года выпуска, принадлежащий Сэлу.

Сэл припарковался и выбрался из машины. И вошел в дом. Пит сделал знак Оташу — на счет «десять».

Они ме-е-е-едленно посчитали до десяти, потом выскочили из машины и побежали к парадной двери, а затем — по коридору.

Вот Сэл. У своей двери. Увидел их и выронил письма и газеты, которые держал в руках. И завозился с ключом. Они подбежали к нему. Пит обыскал его. Оташ схватил ключ, открыл дверь и втолкал Сэла внутрь.

Пит ухватил стул и усадил Сэла. Оташ стащил с него часы:

— Это и половина гонорара за следующий фильм.

С учетом того, что ты получишь взамен, ты дешево отделался.

Нахальный Сэл:

— Это же розыгрыш, так?

Пит сказал:

— Ты прекрасно знаешь, что это.

Сообразительный Сэл:

— А, я понял. Смылся из «Пещеры», не заплатив.

И вы пришли стребовать долг.

Оташ сказал:

— Тепло, тепло.

Невозмутимый Сэл:

— А, точно. Я там напачкал, да. И надо возместить ущерб.

Пит ответил:

— Еще теплее.

Оташ сказал:

— А через пару секунд будет и вовсе горячо.

Спокойный Сэл:

— Вы двое — отличная пара. Как Эббот и Костелло[148], только куда симпатичнее.

Пит вздохнул:

— Мы не властны над временем.

Оташ вздохнул:

— Ну вот, я не успею придумать ответную репризу.

Остроумный Сэл:

— Реприза, вау, какое слово. В школе научили?

Пит спросил:

— В багажнике или в пустыне?

Оташ пояснил:

— Мы тут поспорили. Я говорю, что он на улице в твоей машине.

Пит:

— В пустыне, правда? Ты выкинул его на окраине Вегаса.

Оташ перебил:

— И потом, всегда же есть Гриффит-парк. Гроты там, холмы.

Пит:

— Видел я порнушку с Домом. Хозяйство у него в метр длиной, не меньше.

Храбрый Сэл:

— Что за ерунду вы несете? Какие гроты, какие метры?

Пит замурлыкал «Тот, кого люблю»[149]. Оташ вяло шлепнул его по запястью.

Язвительный Сэл:

— О, а вы, ребята, тоже того? Вот уж чего не знал, того не знал.

Пит вздохнул. Оташ вздохнул. Пит ухватил Сэла, дал ему оплеуху и отпустил. Сэл выплюнул зуб, который угодил в Питов плащ. Фредди стукнул Сэла — а ведь на нем был перстень с печаткой. Который оставил глубокие порезы.

Сэл вытер лицо и высморкался. Запачкался собственной кровью.

Пит сказал:

— Можно сделать так, что следов не найдут. Я беру на себя Вегас, Фредди поможет тебе здесь. Я не хочу, чтобы про мое заведение писали плохое, да и ты вряд ли желаешь сесть за убийство.

Сэл вытер нос. Оташ выдал ему носовой платок. Пит достал фотографии и швырнул их на колени Сэлу.

Бардак. Волосы в раковине. Кровь и отрубленный палец.

Сэл продезинфицировал царапины и ссадины и принялся рассматривать фотографии. И тут же посерел и позеленел. И сказал:

— Знаете, а мне он нравился, правда. Редкостная скотина, но иногда… мог быть таким милым.

Оташ размял костяшки пальцев и вытер перстни:

— Мы или полиция?

Сэл сказал:

— Вы.

Оташ спросил:

— Где он?

Сэл ответил:

— В багажнике.

Оташ нарисовал в воздухе знак доллара. Пит заплатил ему шестьсот долларов — он проиграл.



Пит полетел домой. Самолет то и дело подбрасывало. А он думал о Барби и Уэйне.

Барби нюхала героин. Уэйн знал это и переживал. Уэйн любит его жену. Уэйн сторонится женщин. Уэйн — скорее наблюдатель. И мучается. Его навсегда испортила женщина.

Надо провести с Уэйном профилактическую беседу и ласково объяснить Барби: я знаю тебя — и только я.

Самолет совершил посадку. Вегас так и светился. Пит доехал до «Пещеры» на такси и открыл номер своим ключом.

На него прыгнул кот. Он подхватил его и расцеловал. И тут увидел записку, которая висела на стене — приклеена прямо на уровне его глаз:


Пит,
я решила ненадолго уехать — мне нужно многое обдумать. Я не прячусь — буду жить у сестры в Спарте. Надо уехать из Вегаса и искать способ, как жить с тобой, пока ты занимаешься тем, чем занимаешься. Ты не единственный, кто меня знает, но люблю я только тебя.
Барби