— Где ж оно? — совершенно спокойно бормотал Сережка.

— А, вот.

И вдруг вертолет, чье шишковатое брюхо нависло уже в каком-нибудь десятке метров над землей, взорвался в воздухе. Но не гигантским клубом огня и дыма, а беззвучной вспышкой легких золотых искр. Они закружились в темнеющем небе, словно остатки сгоревшего фейерверка, а некоторые даже достигли земли, протопив дырочки в слежавшемся мартовском снегу.

— Видали? — торжествующе крикнула, подбегая, местная шапокляк. — От этих самопальных салютов завсегда пожары! Весь город сожжет, вот увидите, мамочка!

Я смотрела на нее, наверное, слегка ошалело. Неужели зрелище громадного вертолета над городом не произвело на бабульку впечатления? Или… словом, у меня галлюцинации, да?

— Не волнуйся, мама, — успокоил Сергей. — Он беспилотный.

Леночка поразмыслила и разревелась.

— Где ты взял эту фитюльку?

— Нашел.

— Где?!

— По-твоему, это главное? Поинтересовалась бы хоть принципом действия, что ли.

— И как она действует, твоя фитюлька?

— Мам, ну что ты заладила? Все равно ничего не поймешь.

— Почему ты так решил?

— Ну… не поймешь, и все. Ты ведь женщина.

Я — женщина.

Очень тонкое наблюдение. К сожалению, кроме моего сына, оно больше никому не приходит в голову.

Была суббота. Готовка — генеральная уборка — большая стирка — и так далее. Иван соизволил погулять с Леночкой, так что я могла делать все это не под «Шансон-ФМ», а под моего любимого Моцарта. Красота!

Сережки не было. Впрочем, вернулся он рано, часам к семи. И тут же нырнул в свои железки, не успев ни обидеть Леночкиных кукол, ни заесться из-за чего-нибудь с Иваном. Субботний вечер определенно удавался. Но тут позвонила Галка.

Галке нравится со мной дружить. Я — современная, модная, я приехала из столицы, я работаю, да еще в настоящем офисе, и при том, как все люди, стою в очередях и хожу на родительские собрания. Наши с Галкой сыновья — одноклассники. Больше у нас с ней нет ничего общего.

Я стоически настроилась на сорокаминутное обсуждение новой шмотки директрисы школы и роста цен на яйца. И уже придумала маневр для отступления: «Ой, Галь, кажется, чайник выкипает». Но она спросила:

— Сережка твой дома?

— Дома.

— Давно пришел?

— Часа два как… а что?

— Витек тоже! — изрекла Галка тоном торжествующего шерлокхолмса. — Еще семи не было! Я ему: где ты шлялся? А он: с Серым в тайге костер жгли. Я говорю: врешь, чего тогда так рано? А он мне: так на вертолете же!

— Что?

— А ты спроси, — посоветовала Галка. — Расспроси своего умельца. От Сережки твоего чего хошь дождешься. А если навернутся?! Вон у Крупнички мужик недавно напился и без всякого верто…

Послышались короткие гудки: да здравствуют помехи на линии, когда не нужно выкипать чайнику. Огляделась в поисках сына. И не сразу его нашла — потому что стоял он здесь же, вплотную, бесцеремонно прислушиваясь к взрослому и женскому разговору.

— Сергей… — строго начала я.

— Ну, на вертолете, — сын не стал отпираться. — Так же быстрее. Мы легкий взяли, разведчик. С программируемым автопилотом.

— И где…

Он пожал плечами:

— Когда вернулись, аннигилировали.

Подозрительно молчало «Шансон-ФМ». Я подняла голову и увидела, что и муж внимательно слушает нас, демонстративно расстегивая ремень под волосатым животом.

Иван, к счастью, ничего не понял, но все же заявил, что выбьет из парня эту дурь и повыкидывает к чертям весь его металлолом. Я сказала: через мой труп. Леночка плакала. Сережка ушел в глухую оборону, постелив себе матрас прямо на ящике с железками и наотрез отказавшись что-либо объяснять. Но к утру все, как обычно, образовалось и успокоилось. Сережка отправился в школу, Леночка с отцом — в садик, после чего Ивана ждала его безработная на данный момент артель в кафетерии при центральном гастрономе.

А я сидела в офисе и думала. Я умею, хотя никто, в том числе Сережка, в это не верит.

Такая разработка может принадлежать, естественно, только военным. Или спецслужбам. Как она оказалась у нас, тоже понятно: где проводить секретные испытания, как не в нашей глуши, достаточно, впрочем, подпорченной цивилизацией, обходиться вовсе без которой ни военные, ни спецслужбы не любят? И когда они хватятся своих вертолетов, сопоставят одно с другим, запеленгуют Сережкину фитюльку…

Если бы просто изъяли. Но они не могут не заинтересоваться шестнадцатилетним пацаном, который не просто нашел ее, но и сумел самостоятельно, в считанные минуты разобраться, что это и как оно работает! Конечно, они сначала не поверят. Но потом, присмотревшись к нему попристальнее…

Мой Сережка — гений. Его отец тоже был гением, а возможно, таковым и остается, не знаю и знать не хочу. К счастью, сын больше ничего у него не унаследовал. Кроме этой самой гениальности. И что мне теперь с ней делать?.. в смысле, с фитюлькой?

Зазвонил телефон. Я со вздохом взяла трубку.

— Девушка, — пробасил хриплый голос. — Мне бы, в натуре, эти, как их… жалюзи.

— Почему вы ничего не можете без меня?! Даже проснуться вовремя! Завести будильник! Да хотя бы помолчать, не лезть со своими… когда тут…

Накануне звонил шеф из столицы. Они там все встали на уши из-за того, что наш филиал впервые за историю своего существования получил заказ, а начальство, соответственно, возможность отмыть здесь без помех крупные левые суммы. Из которых, кстати, и начислялась с самого начала моя зарплата. И вот он пришел, момент истины!

А я банально проспала. На целых полтора часа. Это означало, что проспали все, даже Иван: он очень гордился тем, что приходит в кафетерий первым изо всей артели. Лена пропустила завтрак в детсаду, а Сережка — первый урок, физкультуру, которую терпеть не мог. Он неприкрыто радовался; именно это, а не занудное ворчание мужа и вывело меня из себя.

— Знала б ты, какой козел наш физрук, — мечтательно протянул сын. — Успокойся, ма. Тебе же в офис к девяти, а сейчас восемь сорок шесть. Успеем.

Я задохнулась, не в силах озвучить и без того всем известный факт, что единственный автобус в направлении моего офиса ушел час назад, а пешком по апрельской грязи через весь город добираться… страшно прикинуть. Если разобраться, наш город не такой уж и маленький.

И вдруг поняла, что Сережка имеет в виду. Сказала тихо и быстро, пока не сообразил Иван:

— Не смей.

— Как знаешь, — вздохнул Сережка. — А если тебя уволят, на что мы будем жить?

Прозвучало резонно.

— Только отчиму ни слова, — перекрикивал сын шум крутящихся лопастей. — Договор?

— Договор! — крикнула я. — Ты хоть представляешь, что будет, когда они тебя найдут? Те, чья это фитюлька?!

Сверху наш город выглядел вполне прилично. Оказалось, что у домов, не считая, конечно, пятиэтажек в центральном районе, разноцветные крыши! На лиственных деревьях начали разворачиваться почки, окутывая их зеленой дымкой, а тайга окольцовывала город мохнатым темно-зеленым обручем.

— Не найдут!

— Почему ты так решил?

— Потому что эта установка не пеленгуется. Иначе зачем она нужна? Весь смысл — вызвать вертолет в определенную, никому не известную точку. Чтобы противник никак не мог перехватить сигнал.

— Так то противник. А свои?

Сын повернул ко мне счастливую физиономию в наушниках. Наушники он нацепил просто так: они ни к чему не были подключены. К управлению вертолетом Сережка не имел отношения, если не считать трехминутного пыхтения над программой перед вылетом.

— Как бы тебе объяснить, ма… Помнишь, ты читала Ленке сказку про переодетого царя?.. ну, который по базару лазил? «Вот копья, пробивающие любой щит, а вот щиты, защищающие от любого копья!» Так не бывает. Что-нибудь всегда сильнее. Или копье, или щит. Эту, как ты говоришь, фитюльку, ничем не засечь. Вообще ничем. Так задумано.

— Откуда ты знаешь?

Усмехнулся. Понятно, откуда. Он же у меня гений.

Крышу здания, где располагался на верхнем, девятом (!) этаже мой офис, я сразу не узнала. Вычислила только тогда, когда безупречно запрограммированный вертолет начал снижаться. Завис над этажеркой телевизионной антенны и выкинул вниз веревочную лестницу. Я посмотрела на Сережку. Все, что я об этом думала, сын без проблем прочел у меня на лбу.

— Не переживай, ма, — подбодрил он. — Активирован режим невидимости, так что никто с тебя не приколется. Спустишься в люк, а там уже лестница с чердака на этаж. Восемь пятьдесят восемь, как раз успеваешь! — он нагнулся, помогая мне вылезти из кабины. — А вот эти сапоги ты зря надела.

Зря, молча признала я, утверждая веревочную ступеньку в выемке под восьмисантиметровой шпилькой.

— Я опаздывал в школу. Тебе, значит, можно, а мне нельзя?

— Сергей! Твоя школа за два квартала! Может, ты будешь в булочную через дорогу на вертолете летать? Захлебом?!

— За хлебом — нет. А вот Ленка по дороге из садика упирается, нив какую не хочет идти. Вчера вообще чуть не убежала! Ну почему бы, скажи, не вызвать какой-нибудь специальный вертолетик, в цветочек, с детским сиденьем?

— Что ты несешь? Какой еще «в цветочек»?..

— А что ты думаешь? У них там все есть. Я, конечно, точно не знаю, но можно же проверить…

— Сережка!

— Я в курсе, как меня зовут. Не кричи.

— А ты не груби матери. Надо немедленно сдать твою… фитюльку… в милицию! Пусть разберутся и отправят куда следует.

— Да? Чтобы с этих вертолетов обстреливали кого-нибудь? Я, по крайней мере, использую их в мирных целях!

— Сергей…

— Ладно, ма, проехали. Все равно тебе нечем крыть.

Сережкин ящик для «металлолома», как называл это Иван, был поделен внутри тонкими фанерными планками на секции и подсекции, по углам крепились ящички с крышками, а одну стенку сплошь залепляли спичечные коробки, похожие на миниатюрный комоде выдвижными полочками. Приборы, инструменты, радиодетали и прочие железки держались в идеальном порядке. Провести обыск так, чтобы Сережка не заметил, практически нереально. Ну и пусть замечает! Всему есть предел!

Хуже то, что я не помнила, как выглядит эта фитюлька. Сережка последний раз показывал мне ее месяц назад, да и было мне тогда немного не до того. Ничего, найду — опознаю. Наверное.

…Ближе к обеду в офис позвонила Галка. Мне давно удалось вбить ей в голову, что звонить мне на работу просто так, поболтать, категорически воспрещено и чревато всяческими бедами. Так что причина не могла не быть экстренной. И заключалась, как всегда, в Сережке.

— Ты слышала, что у них произошло? В школе? На спортплощадке? Там учитель едва не погиб! Всех распустили по домам, а я подумала, ты-то на работе…

— Как дети? С ними все в порядке?!

— Да небось пацаны сами как-то всей… Витек говорит, это случилось как раз, когда твой Сергей…

После идеально провернутой операции с отмыванием денег столичный шеф, помимо скромной премии, дал мне понять, что я могу слегка расслабиться. Даже если упустить сейчас заказ на целую партию вертикальных и горизонтальных жалюзи, фирма не особенно обеднеет.

Как раз подошел автобус, и через двадцать минут я стояла на школьном стадионе, в окружении нескольких сонных ментов и группки зевак. Лысый физрук — на вид и вправду редкостный козел — размахивая руками, в сотый раз показывал, где именно он стоял. В двух шагах от этого места на земле поблескивало нечто вроде сплющенных водопроводных труб. Подойдя поближе, я определила, что это трубы и есть.

Ранее они были спортивным турником.

Сережка подошел неслышно:

— Что ты тут ищешь, ма?

— Ты еще спрашиваешь?! — я выпрямилась. — Где она?! Твоя фитюлька!!

Он насупился:

— Я ее тебе не отдам. Я ничего не сделал.

— Что? Может быть, ты это называешь «в мирных целях»?!

— Он хотел, чтобы я подтянулся двадцать раз. Говорит, иначе меня не переведут в одиннадцатый класс. Двадцать раз, мама! Он козел, понимаешь?!

Я молча ждала ответа. Сережка умный, так что вопроса можно и не задавать.

— Ну, я и вызвал тяжелую машину с посадкой на брюхо… И рассчитал, когда он отойдет в сторону, ты мне веришь?! Если б я хотел его… можно было б запрограммировать стрелковый, с вмонтированным пулеметом, — последние слова сын произнес мечтательно, со вздохом.

— Где она? — устало повторила я.

— У меня с собой, ясно же. И чего ты вообще сюда полезла, ма? Тащусь с твоей женской логики…

«Женскую логику» я пропустила мимо ушей, заметив мимоходом, что Сережка, как всегда, прав. Протянула руку:

— Дай сюда.

— Нет.

На Сережкином лице была мрачная готовность. К войне, к многолетней осаде, к отлучению от семьи и уходу из дома. Надо было идти на компромисс.

— Допустим, — сказала я. — Оставь у себя. Но поклянись, что больше не пустишь ее в ход. Ни в каких целях.

Повисла пауза.

— Клянусь, — пробормотал сын.

Иван принес мне тортик и цветы. А Леночке — огромного плюшевого зайца.

Его артель наконец получила подряд на строительство загородного особняка в тайге, на берегу реки. У меня возникло подозрение, что заказчик — тот самый крутой дядя, который тогда покупал у нас жалюзи. Наверное, завеялся в наш город, скрываясь от криминальных разборок, а потом осмотрелся и решил осесть в этих местах. Я его где-то понимала. Красиво, речка, тайга…

Обнимая счастливого, трезвого, бородатого Ивана, я и себя понимала. Да, я была права. С нормальным, сильным, любящим мужиком — на край света: так и должно быть. Вовсе не демонстративное бегство назло всем от скособоченной жизни с этим… гением. А простой, самодостаточный женский поступок. Логичный, как заметил бы Сережка.

Иван сказал, что по условиям подряда артель должна сдать объект до конца июля. А в августе мы поедем на юг. На море!

Леночка визжала от счастья, обнимая зайца; он был выше ее на полторы головы. Сережка разглядывал отчима со слегка снисходительным, но уважением. И не отказался от чая с тортиком. Я даже забеспокоилась, не предложит ли он вызвать в помощь артели какой-нибудь грузовой вертолет своей фитюлькой. Нет, не предложил.

Физрук оказался куда большим козлом, чем я думала. Он и вправду не аттестовал Сережку, и его не перевели в одиннадцатый класс. Директриса, к которой я пошла на поклон втайне от сына, мрачно глянула на мою столичную сумочку и посоветовала подать документы в кулинарное ПТУ, единственное в нашем городе.

Я со дня на день ждала разрушения школы до фундамента в результате вертолетной атаки неопознанного происхождения. Но Сережка прокомментировал ситуацию лаконичным «пофиг». И зарылся в железки, предоставив мне одной нездоровые размышления с участием призрака армии на горизонте.

На город упала жара и голодные стаи комаров. Леночкин садик закрылся на лето, и приходилось брать ее с собой в офис, под защиту вертикальных и горизонтальных жалюзи. Столичный шеф задержал мою июньскую зарплату; пояснения были невнятны. Я подала заявление на отпуск в августе и сосредоточилась на ожидании Ивана, потихоньку собирая чемодан.

Впервые за столько лет мы поедем на море.

Все будет хорошо.

Муж вернулся без предупреждения, когда я была на работе. И первое, что мы с Леной увидели, вернувшись домой, был роскошный мягкий уголок небесно-голубого цвета. Второе — телевизор с плоским и длинным экраном. Третьим был сам Иван, загорелый дочерна, слегка под хмельком, распираемый самодовольной гордостью.

Леночка повисела у отца на шее, потом уступила ее мне. Затем настала очередь громких восторгов по поводу Ивановой добычливости; я изобразила их вполне искренне, хотя обивка уголка была диковатая, а наш старый телевизор никогда не вызывал у меня нареканий. И только после этого осторожно поинтересовалась, сколько у нас еще осталось денег.

— Ни фига у него не осталось, — бросил Сережка. Откуда-то из-за ящика с железками.

Я вопросительно обернулась:

— Иван?

— Что «Иван»?!

И тут же мне стало его жаль: так скоропостижно скончались на бородатом лице самодовольство и детская радость. Жалость конечно, была неуместна. Равно как и мое сдавленно-истеричное:

— А… море?

Прикусила язык, но было поздно. Праздник обратился в свою противоположность.

Иван потрясал кулаками и брызгал слюной, орал что-то бессвязное о семейном достатке и всяческой блажи, о себе-кормильце и моих столичных привычках, с которыми пора кончать раз и навсегда, а там завел и о вечном: о Сережкином отце и «этих драных жалюзях»… Я слушала, не возражая и все больнее прикусывая губу. Не будет никакого моря. Будет мягкий уголок и плоский телевизор; неслыханная роскошь для нашего города, на зависть Галке. И так всю жизнь.

— Мама, — неслышно сказал над ухом Сережка.

Я обернулась через плечо. В полураскрытой ладони сына конспиративно поблескивала фитюлька.

Честное слово, на это стоило посмотреть: как мы, все четверо, веселые, отдохнувшие и загорелые — не по-таежному, а реально, с облупленными солеными носами! — вылезаем по очереди из просторного пассажирского вертолета. Жалко, что ни у кого не было такой возможности. Прилетели мы глубокой ночью, поскольку полагаться на один лишь режим невидимости все-таки неразумно.

Леночка хорошо перенесла акклиматизацию и не заболела. Сережка со скрипом пересдал норматив по физкультуре и первого сентября пошел в школу. Иван узнал от друзей по артели, что заказчик не прочь достроить у себя на даче второй гараж и голубятню. А меня шеф порадовал новостью, что передумал ликвидировать филиал, так как назревает новая отмывочная операция.

А осенью мне пришло письмо. С невероятно жутким почерком на конверте. Как у всех гениев: Сережкины учителя сколько раз жаловались, что с трудом разбирают каракули в его тетрадках… Но откуда его отец мог узнать наш адрес?

Нет, конечно, я не порвала, не читая. Прочла из любопытства: я все-таки женщина.

Потом порвала.

— Так ты готовишься к экзаменам?

Сережка сидел над ящиком с металлоломом, нахохлившись, как птица. При моем появлении по-быстрому сгреб железки, прикрыв одну из них ладонью.

— Что там у тебя? — напрямик спросила я. — Фитюлька?

— Да, — сын со вздохом убрал руку. — Она не работает, мама. И я никак не могу разобраться… Все исправно!.. ну почему она не работает?!!

— Вертолеты кончились, — предположила я. — А ну живо заниматься! Напоминаю: если не поступишь, тебя заберут в армию.

— Помню, — бросил он, поднимаясь.

Была суббота, и мне еще предстояли большая стирка с генеральной уборкой; в полной тишине, потому что Сережка не выносит ни Моцарта, ни «Шансон-ФМ». А он непременно должен поступить, это у нас с Иваном на сегодня главное. В Институт лесного хозяйства, единственный вуз в нашем городе; и неплохой, между прочим, там есть военная кафедра. А где-то с третьего курса я уговорю шефа зачислить Сергея к нам, младшим консультантом по продаже вертикальных и горизонтальных жалюзи.

Где-то, на по уши засекреченном каком-то — не удалось до конца расшифровать гениальные каракули — объекте и вправду закончился лимит на экспериментальные вертолеты. И черт с ними. Во всяком случае, моему сыну там делать нечего. Пусть только попробуют сунуться!..

Хватит с них одного гения.

Андрей Силенгинский[1]

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ



— Пойми же, Сергей, твое упрямство может очень навредить тебе! — в голосе Ухао слышалось искреннее желание помочь. По крайней мере, транслинг перевел невнятное бухтение туземца именно с такой интонацией. — Оно может настроить завтрашний Совет недружелюбно по отношению к тебе. Почему бы тебе ни ответить на простой вопрос?

— Есть ли у меня мрайд? — сидящий на земляном полу деревянной хижины человек поднял голову и посмотрел в лицо туземцу.

— Ну да! — радостно забулькал тот.

Сергей засунул обе пятерни в копну нечесаных русых волос, закатил глаза и глухо застонал. Ухао, еще не научившийся разбираться в человеческих жестах и мимике, недоуменно смотрел на него. Между тем, Сергей не пытался изобразить отчаяние. Он действительно это отчаяние испытывал.

МАША Тот самый. Стальной. На котором отец вешал партизан. Он его привез домой, как трофей. А Гюнтер только это и сохранил. Весело, не правда ли?

МАРК. Очень... (Машет на нее руками.) Спать, спать! Уже светает.

МАША (вздыхает). Да... и впрямь устала (встает). У тебя-то хоть есть горячая вода?

МАРК (задумчиво). Вторая дверь направо.

МАША. С добрым утром (уходит).

МАРК (после продолжительной паузы). Вот тебе, мрамор.

Свет гаснет, и в призрачном освещении появляются Фабиан фон Небельдорф и Софья Гальперина. Они в соответствующих униформах, с пистолетами в руках.

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ (убирает пистолет в кобуру). Ну и денек.

ГАЛЬПЕРИНА (убирает пистолет в кобуру). Ну и денек.

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ (с усталым вздохом расстегивает ворот). Интересно, когда я наконец нормально высплюсь?

А они нам кричат:

ГАЛЬПЕРИНА (с усталым вздохом расстегивает ворот). Интересно, когда я наконец нормально высплюсь?

- Послухайте! Эй... Послухайте!

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ (закуривает). Устал, как собака.

- Что еще? - спрашиваю.

ГАЛЬПЕРИНА (закуривает). Устала, как собака.

Стал. А Зыков мне шепчет:

- Дуй! Дуй, парень...

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ. Эти сволочи так громко орут.

Они говорят:

- Вы, господин доктор, на правую руку не ходите.

ГАЛЬПЕРИНА. Эти сволочи так громко орут.

- А что такое?

- А там, - говорят, - за ручьем буденновцы окопались.

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ. Кретины. Ненавидят нас за то, что мы несем им свободу.

- Буденновцы? - говорю. - Ах, какой ужас! Ладно, - говорю, - не пойдем. Мерси вам. Можете ехать.

ГАЛЬПЕРИНА. Кретины. Ненавидят нас за то, что мы несем им свободу.

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ. Чем больше убиваешь, тем больше их становится.

Они на коней позалезли и поехали.

ГАЛЬПЕРИНА. Чем больше убиваешь, тем больше их становится.

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ. Ничего. Время работает на нас.

А мы сразу - в канаву, где, помните, у нас сумасшедший был положен. Мы думали - он задохся. Но видим, что нет сумасшедшего. Туда, сюда, представьте себе, исчез сумасшедший! Один ремешок в канаве лежит, и тот пополам лопнувший.

ГАЛЬПЕРИНА. Ничего. Время работает на нас.

Ох, я дурак тогда был - мне до чего ремешка стало жалко, я чуть не заплакал! Зыков смеется, говорит: \"Вот боров - какой сильный\", - а я чуть не плачу. Тем более, что ремешок я купил у нашего взводного за четыре куска рафинада и ему сносу не было. Такой сыромятный, свиной кожи ремень - его двадцать пять человек тяни, не растянешь. А тут один человек без рук разорвал... Или он его зубами раскусил, - я не знаю.

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ. На войне каждый должен быть на своем месте.

Стою, вздыхаю. Вдруг вижу, что Зыков тоже нахмурился и тоже чего-то соображает. Как будто он чего-то потерял. Или дома оставил.

ГАЛЬПЕРИНА. На войне каждый должен быть на своем месте.

- Ты чего? - говорю. - Что с тобой?

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ. И хорошо делать свое дело.

- Погоди, - говорит, - не мешай.

ГАЛЬПЕРИНА. И хорошо делать свое дело.

И чего-то он себя осматривает и ощупывает и лоб потирает. Потом говорит:

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ. Во имя наших детей.

- Я, - говорит, - забыл... Это какая рука?

ГАЛЬПЕРИНА. Во имя наших детей.

Я говорю:

ФОН НЕБЕЛЬДОРФ (истерично кричит). Вилли! Принеси шнапса!!

- Левая.

ГАЛЬПЕРИНА (устало). Петренко. Плесни мне спиртика.

- А эта?

Фон Небельдорф и Гальперина исчезают.

- Правая.

МАРК (берет со стола лист бумаги, читает вслух). Дорогой Гюнтер, прости за внезапное исчезновение. Я дошла до предела, за которым безумие и распад личности. Идти дальше на поводу у твоей патологии я больше не могу. Ты стал заложником прошлого, рабом коллективного бессознательного. Ты борешься с мертвецом, теряя человеческий облик, становясь живым трупом, куклой. Страшно видеть это, но еще страшнее участвовать в этом. Если ты любишь меня, если хочешь чтобы мы были счастливы, если в тебе не угасло желание стать нормальным мужчиной, мужем, отцом, если ты готов раз и навсегда покончить с кровавыми призраками прошлого, - позвони мне в Кельн и скажи: \"Я готов\". Твоя Маша.

- Ну, - говорит, - слава богу! Давай сюда. На эту руку.

Марк складывает лист, вкладывает в конверт. Свет гаснет. Телефонный звонок.

- А! - говорю. - Понимаю. На правую. За ручей. К Буденному. Есть такое дело! Топаем, Вася!

БАБУШКА. Але?

Бросил свой бывший ремень и так, понимаете, бодро зашагал, что сам удивился. Но только - недолго.

МАША. Бабуля, милая, здравствуй.

Немного прошел, и опять, вы подумайте, заскулила мозоль, опять в животе заворчало и заныла спина.

БАБУШКА. Машенька? Детка, ты откуда?

Иду раскорякой и думаю.

МАША. Все оттуда, бабушка.

\"Эх, - думаю, - герой! Аника-воин. Таким из-под пушек лягушек гонять, а не за власть бороться\".

БАБУШКА. Как твое здоровье?

А Зыков идет, идет и остановится. Потом остановился и говорит:

МАША. Отлично, бабуля. Послушай меня внимательно. Мне очень нужна одна вещь.

БАБУШКА. Какая?

- Стой! Ты ничего не слышишь?

МАША. Открой свой сундук, там справа под маминым мундиром ее старые коричневые туфли.

- Нет, - говорю.

БАБУШКА. Фронтовые?

Остановился. Послушал.

МАША. Да, да. Они мне очень нужны.

И в самом деле, где-то далеко-далеко как будто горох молотили. Я говорю:

БАБУШКА. Машенька, но они же рваные. Зачем они тебе?

- Что-то трещит.

- Стреляют, - говорит Зыков. Пулеметная дробь. С кольту бьют. Чуешь, говорит, - как ваши нашим накладывают?

МАША. Бабуля, после объясню. От меня приедет человек, передай их ему, пожалуйста. Поверь, это очень важно.

- Да, - говорю, - чую.

БАБУШКА. Но... а что случилось?

Ну, мы тут опять побыстрее пошли. На дорогу вышли. И по пыльной дороге прямо на солнце топаем. А солнце уже садится, уже темнеет, и чем дальше, тем громче - то справа, то слева - бум! бах!

МАША. Ничего. Мне очень нужны мамины туфли. Ты поняла?

- Ну, - говорит Зыков. - Довольно! Давай сымать эту дрянь.

БАБУШКА. Не поняла. Но я все сделаю, детка. Телефонный звонок.

МАША. Ало?

- Чего, - говорю, - сымать?

ГЮНТЕР. Я ггготов.

- Погоны, - говорит. - Сымай их к бесу. Ша! Хватит! Пофасонил четыре месяца. Не поверишь, брат, на плечах мозоли натер.

МАША. Милый мой, слава Богу.

- А пора? - говорю.

ГЮНТЕР. Что я дддолжен сссделать?

- Пора, - отвечает. - Вполне. Давайте, - говорит, - господин доктор, я вам первому сыму.

МАША. Скажи... ты действительно хочешь забыть все это?

И начинает сдирать с меня деникинские погоны.

ГЮНТЕР. Да, да, да! Маша... я... Машенька... ты сволочь! Сссволочь!

МАША. Гюнтер, милый Гюнтер...

Я голову повернул и вижу, что лицо у него злое-злое, как будто он не погоны снимает, а что-то такое грязное делает. А тем более, что булавка попалась ржавая, не отшпиливается. Он ее дергает, а она не лезет.

ГЮНТЕР. Ттты сбежала от меня, кккак шлюха! Мне тттак плохо... я очччень устал, я не ссспал всю неделю. Я не могу бббез тебя.

МАША. Я люблю тебя.

- А, - говорит, - холера!

ГЮНТЕР. Я лллюблю тебя... Что я дддолжен делать?

МАША. Не задавать вопросов. Это во-первых. А во-вторых - верить, что ты можешь стать нормальным человеком.

Дернул и - прямо с мясом погон оторвал. Прямо такой вот кусок гимнастерки вырвал.

ГЮНТЕР. Я дддолжен лечь в клинику?

- Есть, - говорит, - один штука. Давай, - говорит, - поворачивайся!

МАША. Нет. Мы должны с тобой совершить одну поездку. Очень необычную. Будем считать, что это наше свадебное путешествие.

И только второй отцепил и только бросил его куда-то к черту в канаву, слышим топот.

ГЮНТЕР. Кккуда мы поедем?

Опять, понимаете, не успели опомниться, не успели вздохнуть - опять конный разъезд несется.

МАША. Ну вот, ты уже задаешь вопросы!

И прямо на нас.

ГЮНТЕР. Хххорошо, я не буду...

- Тикай, - говорит Зыков. - Тикай, парень, если жить хочешь.

МАША. Ты должен исполнять все, что я тебе скажу. Иначе ты не излечишься.

И так, понимаете, поскакал, будто его стегнули.

ГЮНТЕР. Хххорошо.

И я побежал. Уж не знаю, как я бежал, но только бежал хорошо и от Зыкова не отставал.

А конники, ясно, нас нагоняют. Это в лесу легко убегать от кавалерии, а по гладкой дороге это не очень легко. Все-таки у них ног больше. Лошади все-таки.

МАША. Возьми крюк отца и отправляйся в Гамбург. Там возьми на прокат черный мерседес, самый большой и самый дорогой. Завтра в 9 утра жди меня в аэропорте.

Ну, слышу, что ближе и ближе стучат их копыта. И вдруг - трах-тах-тах!

ГЮНТЕР. Хххорошо.

Над самой моей башкой свистит пуля.

Телефонный звонок.