Поэзии отзывчивый язык.
Когда входная дверь закрылась, Банч пожал плечами и взял газету.
Людмила Константиновна Татьяничева — настоящая уралка: так жгуче, с такой дочерней любовью сказать о родном крае удается редким поэтам, потому я в этом очерке и обращаюсь к Есенину и к Рязани.
– Все это до пенни вернется к нам. Он теперь ширяется.
– В нату-у-уре.
Мы — уральцы!.. Мы родились среди лесов и гор. Среди озер и долин. Мы росли, наши дети росли, внуки наши растут и правнуки среди багряных всполохов огромных заводов, грозных и непокорных, выкатывающих на рубежи России непобедимые машины. Наши вузы щедро дают Отечеству молодых, сильных преданных делу и народу инженеров, ученых, командиров взводов и дивизий. Мы — уральцы. Наш край — край ратной славы. Край удивительных поэтов, художников, скульпторов, певцов, музыкантов.
Банч бросил на Эрла раздраженный взгляд.
Издательство “Южный Урал” в светлые времена являло пример и гордость в писательской колобродной среде: чистота содержания книг, красота их издания, огромные тиражи, разлетающиеся по всему великому СССР!.. Да, 70 лет Союз Писателей Челябинской области живет, действует и растит молодых мастеров слова: уральского слова, русского слова, надежного и крылатого слова! Слова — из багряного, заревого пламени взлетающего!..
– Ты накосячил, мужик.
Газета “Танкоград” — знаменитая газета не только в Челябинской области, не только на Урале, но знаменита она во многих областях России: грамотная исторически, благородная любовью к родному краю, мудра и храмово убедительна национально. Не сеет цинизм. Не ссорит народы. Уважает личность, совесть и душу человека. И ведет знаменитую газету, названную ратно — “Танкоград”, глубоко русский, государственный, патриотически мыслящий деятель Сергей Алабжин.
– Исправлюсь, – сказал Эрл.
Без суеты, без жалоб, без бахвальства, без нахрапистости, осточертевшей нам с экранов и сцен, ведет газету Сергей Алабжин, опытный журналист, публицист, политик — ради общего ответственного покоя, доброй работы, успешного трудолюбия и авторитета России. Имена полководцев, героев, рабочих, ученых, тяжкие далекие времена, близкое пережитое горе, день завтрашний — все найдешь на страницах знаменитого “Танкограда”, газеты, уральской, русской, братской каждому народу России, большому и малому.
– У тебя и так уже было три попытки. Два раза тебе приварили по башке, а потом херакнули током, будто в цирке. Бро, ты как Три балбеса
[35], только с мешком отмаз. Ты все сделал хуже.
– Ты сам сказал – не убивать. Убивать и навалять – разные вещи. Чтобы навалять, надо смотреть, чтобы он тебя не срисовал и потом не настучал. А убрать его…
Спасибо нашим писателям. Спасибо нашим поэтам. Спасибо нашим вожакам.
– …я тебя не просил, бро.
Спасибо Людмиле Татьяничевой!
Банч потянулся за крылышком, макнул в соус и медленно жевал, проглядывая газету.
Мудрой! Работящей! Нашей!
– Игра изменилась, Эрл. Мне нужно было приглядывать за Димсом.
Красивой! Талантливой! Русской!
– Дай мне все сгладить, Банч. Это мой груз. Я его и понесу.
И вечно вдохновенной!
Банч не слушал. Он отложил газету и уставился в окно. Ему было о чем подумать.
– Пек говорит, скоро придет большая поставка из Ливана. Говорит, он нашел под нее док. Но он такой дебил, что, уходя, включает свет. А теперь еще эта херня со старым засранцем, который подстрелил Димса. Если мы не можем тряхнуть даже старого алкаша, какого хрена мы раскатали губы на дело Пека? – Он покачал головой, сердито закусив нижнюю губу. – Как говорится, мне везет как утопленнику.
Беречь надо народу народ
Эрл чувствовал то же самое. Он сидел молча, разглядывая собственные пальцы на кроссворде. Сидел как на бритвенных лезвиях. Его уже два раза брал этот белый коп, Катоха, который обещал, что готов смотреть в другую сторону, когда копы накроют Банча, – если Эрл сдаст босса, на что он с опасениями согласился. Но теперь, сидя перед Банчем, он понял, что недооценил мозги босса и забыл о мощи гнева, который из него как будто сочился. Если Банч все узнает, Эрлу жопа. Внезапно это стало вполне вероятно. Хуже того, пожилая тетка из Коза узнала в нем сына преподобного Харриса. Казалось, отец мучает его с того света.
– Да вправлю я мозги этому старикану, – сказал Эрл.
Печататься я начал рано. Первые стихи опубликовал в газете “Челябинский комсомолец” в 1954 году. Анатолий Дементьев и Леонид Чернышев — первые мои редакторы. А первый поэтический сборничек мой, изданный в Челябинске в 1960 году, “Мечта”, готовил в набор под неусыпной строгостью Людмилы Константиновны Татьяничевой. И благодарю ее.
– Ни к чему, – буднично ответил Банч. – Сегодня из Ричмонда в девять тридцать вечера приходит поезд. Сгоняй на моей машине до Пенн-стейшн, там будет Гарольд Дин, надо встретить. С этим-то ты не накосячишь, да?
– Нам не нужен Гарольд Дин!
В члены Союза писателей СССР меня приняли со второго сборника стихов “Я не знаю покоя” в 1962 году единогласно. Рекомендовали меня Марк Соломонович Гроссман, отметивший восторженной рецензией в газете “Челябинский рабочий” этот сборник, Яков Терентьевич Вохменцев и Василий Дмитриевич Федоров. О книге широко отозвались и в Москве.
– Ты что думал, в летний лагерь попал? Если Димс убедит Пека продавать ему, а не нам, мы себе обед на «зеленые марки»
[36] покупать будем, брат. Нам хана. Никто не станет с нами торговать. Ни Рой с итальянцами на Брайтон-Бич. Никто из Вест-Сайда. Никто в Гарлеме. Либо док Слона, либо до свидания. Только у Пека еще есть выход на Слона. Если Димс переманит Пека, он получит док Слона, и тогда мы не у дел. Димса надо убрать. И Пека. Нужно все подчистить, сделать как было, причем раньше, чем придет партия из Ливана. Со Слоном я поговорю сам. Но сперва избавимся от старикана. Как его зовут?
Михаил Петрович Аношкин тут же передал мне руководство Литературным объединением Челябинского металлургического завода, в мартеновском цехе № 1, в котором я проработал десять лет электромашинистом.
– Типа… Они его называют Костюм.
Год — учеба в Горно-металлургическом техникуме. Позже — экзамены за 10 классов. Экстерном. Учеба на Высших Литературных Курсах. Заведовал отделом поэзии в журнале “Волга”. Вел отдел очерка и публицистики в журнале “Молодая Гвардия”. Учеба — высшее политическое образование. Главный редактор издательства “Современник”. Проректор Литературного института по Высшим Литературным Курсам.
– Короче, похер, как его зовут, – его надо усыпить. Сейчас же. Поднимай жопу, скоро приедет Гарольд Дин. Проследи, чтобы первым в списке был старикан. В Козе никто не видел ГэДэ; все пройдет легко и просто.
Автор поэм:
“Обелиски” — о воинах, защитивших СССР,
“Оранжевый журавленок” — о мартеновцах, об Урале,
15. Ты не представляешь, что грядет
“Бунт” — о Пугачеве и Салавате Юлаеве,
Доминик Лефлер из девятого корпуса целыми днями извинялся перед Бам-Бам за то, что завязал драку на празднике в честь возвращения Супа Лопеса. Он «случайно» наталкивался на нее в трех разных местах, пока она шла по своим делам. В первый раз – на выходе из Пяти Концов. Она заглянула туда поставить пару банок бобов в кладовую, а когда вышла, он ненароком оказался снаружи, так что ему представилась возможность объяснить, что кукла, которую он пытался всучить Пиджаку, не приносит неудачу.
“Бессмертный маршал” — о Г. К. Жукове и Танкограде,
– На Гаити это такой обычай, – сказал он. Когда она усомнилась, он стал оправдываться тем, что у черных американцев тоже есть свои ритуалы: готовить спаржевую фасоль на Новый год, носить в левом кармане сырую картошку от ревматизма или «держать под языком медную монетку во время коитуса».
“Прощание” — об И. В. Курчатове,
– Коитуса? – переспросила она.
“Орбита” — о Гагарине, о героях космоса,
– Во время зова природы, – сказал Доминик. – Вы держите медную монетку под языком во время… коитуса… чтобы не залететь. Моя первая жена была из Теннесси.
“Дмитрий Донской” — о подвиге на Куликовом поле,
Эти сведения Бам-Бам встретила фырканьем.
“Евпатий Коловрат” – о бесстрашных рязанцах,
– Чем ее там кормили, смогом? В жизни не слышала такой пакости. В любом случае это не то же самое, что колдовство, – но она все же разрешила проводить себя домой.
“Золотая” — о любви,
“Кукушка” — о юности и любви, и мн. др.
В другой раз он «случайно» оказался на другой стороне улицы от заднего фасада Пяти Концов с изображением Иисуса, где она каждое утро задерживалась по дороге на работу, чтобы молча помолиться за погибель своего бывшего супруга, сбежавшего на Аляску, чтоб его яйца выжало в соковыжималке или отчекрыжило пилой. Доминик как раз по случаю любовался художественными особенностями мусора у заднего фасада под изображением Иисуса, – мусора, который церковный пономарь Пиджак забыл оттащить к бордюру по той причине, что как раз вчерашним днем внезапно разжился бутылкой «Гаитянского Творения» у своего чудесного соседа Доминика, который предоставил ее в надежде, что она спровоцирует запой и Пиджак о мусоре забудет. Что в точности и произошло. Так Доминику выпала честь сообщить Бам-Бам, что раз они оказались у Пяти Концов во вторник утром, когда приезжает мусоровоз, то их гражданский долг как жителей Коза, чтящих все религии, прибраться в доме Божьем, ведь негоже оставлять мусор гнить на целую неделю прямо под носом Иисуса до следующего мусоровоза. Бам-Бам пробормотала, что враждующая с Пятью Концами церковь Горной Скинии выносит мусор истово, а мусор Пяти Концов находится в ведении Пиджака, а не в ее, плюс она оделась на работу во все белое, поскольку занималась сестринским уходом на дому. Но согласилась, что ни один христианин в здравом уме не пройдет мимо, пока под изображением Иисуса растет куча мусора. Поэтому они разгребали хлам полных двадцать минут, хотя обычно на это уходило тридцать секунд, – просто Доминик благородно не позволил ей пачкать форму и таскал сам, пока говорил на ходу. Так он целых двадцать минут объяснял Бам-Бам, на что способно моджо.
Отдельные стихи и поэмы переведены на языки народов России и за ее рубежами. Автор более 40 книг стихов, поэм, прозы.
– Моджо, – терпеливо говорил он, ворочая полупустой мусорный мешок, – может вредить человеку всю дорогу.
Пригласил бы знаменитый писатель, магнитогорец, Николай Воронов челябинцев, Владимира Носкова и Петра Смычагина, Юрия Холщигина и Сергея Алабжина — разработали бы серии и библиотеки уральских книг, ведь Рязань издает аж собрания сочинений своих земляков, а мы, уральцы, разве ударим себя в грязь лицом? И руководителя Челябинской области, уверен я, поддержали бы разумную идею.
– И длинная это дорога? – спросила она.
Я щедро, стараясь никого не пропустить, называю писателей, земляков, пусть они и не все между собою, может быть, согласны, но, рано умчавшийся по литературным рельсам в Москву, я понял: милее и дороже, и надежнее родного края нигде ничего не отыскать.
– В сотню километров. В пять сотен. Даже в тысячу, – сказал он, пока она следовала за ним к бордюру. – Скажем, до самой Аляски.
Беречь надо народу народ, а человеку человека тем паче. Речь и культуру чужую уважать — свою речь и свою культуру не предашь. А коли внедришься преклоненно в чужой язык и нрав, по-сыновьи присягни и прославляй открыто, как наследственные.
Бам-Бам, стоя на обочине перед мусором, с трудом скрыла, что в голове у нее вспыхнула лампочка. Она нахмурилась. Значит, даже Гаитянская Сенсация знал, что ее муж сбежал на Аляску. Она гадала, слышал ли он еще, что сбежал ее бывший с мужчиной. Наверняка, подумала она. Пожала плечами.
Все мы — или из Индии, или из Аркаима. На Марсе признаки загинувшей цивилизации ищем, а у ног — Аркаим: еще какая потрясающая цивилизация, колыбель, наверное, ариев и не только ариев, а вдруг — и всего человечества? Некоторые собственное происхождение приписывают интимным стараниям обезьян, пусть: зачем их разочаровывать?..
– Лучше молиться за спасение души врага, чем за ее страдания, – сказала она, – но все равно расскажи поподробнее, – и разрешила ему проводить ее до самого метро, рассказывая о магических ритуалах.
А визиты космонавтов на Луну и на Марс — тоска человечества, его борьба против чувства сиротливости, значит:
В третий раз он «случайно» проходил через ее корпус – корпус 17, у квартиры на третьем этаже в добрых пятнадцати минутах от его жилья в корпусе 9, – теплым вечером, и из окна верхней квартиры доносилась «You Send Me» Сэма Кука. Пришел он с тарелкой гаитянского mayi moulen ak sòs pwa, poul an sòs – кукурузы с фасолевой подливой и курицей. Постучался в дверь с тарелкой и куклой, которую перед этим разорвал надвое. «Сделаю из нее подушку», – объяснил он, затем вручил тарелку и пригласил в кино. Бам-Бам отказалась.
берегите родник и землю,
– Я христианка и далека от мирского, – сказала она твердо. – Но завтра утром я иду в Пять Концов. Нам нужны складные стулья. И церковь Горная Скиния одалживает их нам.
берегите дом от нищеты и безделья,
– Я думал, Скиния и Пять Концов враждуют, – сказал Доминик.
берегите мать и отца,
– Мы христиане, мистер Лефлер. Они слишком громко играют музыку и, преисполняясь Святым Духом, падают, говорят на языках и все такое прочее, – мы таким не занимаемся. Но в Книге Евреев двенадцать-четырнадцать сказано: «Старайтесь иметь мир со всеми», – а значит, и с церковью Горной Скинии тоже. Плюс моя лучшая подруга Октавия служит там диаконисой, и все знают, что полиция хочет закрыть нашу церковь за укрывательство старого Пиджака, который помогал мне подключить стиральную машинку, хоть в жилконторе ее запрещают ставить. Горная Скиния нас поддерживает. Мы всегда ладили.
берегите невесту, жену, друга,
Таким вот образом зрелище Доминика Лефлера, Бам-Бам, сестры Го и мисс Изи, прущих к боковой двери баптистской церкви Пяти Концов семнадцать складных стульев в старой почтовой тележке, в которой стопки громоздились на два метра в высоту, и предстало глазам сержанта Катохи Маллена, когда он повернул на патрульном «плимуте» к фасаду Пяти Концов спустя неделю после большого праздника в честь Супа. Сестра Го не заметила, как он подъехал. Она стояла к нему спиной. Он следил, как она откалывается от остальных и идет к задней части церкви, берет старую косилку, прислоненную к задней стене, и выходит в поле высокого бурьяна. Косилка была в форме клюшки для гольфа, и сестра Го взмахивала ею высоко над головой, выкашивая сорняки на своем пути. Если бы он подъехал к церкви три недели назад и завидел такое зрелище, сказал бы себе, что женщина похожа на сборщицу хлопка с какой-нибудь плантации. Но теперь он видел женщину, чья длинная спина напоминала ему море у утесов Мохера в округе Клэр – районе Ирландии, куда он однажды приезжал, – море, что нежно упирается в гористый берег. Выглядела она великолепно.
берегите слезу и песню,
Трое стулоносов у боковой двери заметили его первыми и проворно скрылись внутри, где один за другим снимали стулья и переносили в подвал, не говоря ни слова. Катоха припарковался, вылез из патрульной машины и прошел мимо боковой двери к сестре Го, работавшей в заросшем поле.
берегите свои и чужие храмы,
Она увидела, как он приближается, а позади него искрится в гавани вода, и остановилась, облокотившись на косилку и подбоченясь. На ней было весеннее платье, расшитое азалиями, – не самая обычная одежда для садоводства, думал он, подходя. С другой стороны, она говорила, что родом из деревни, а женщины из деревни, как он знал по матери и бабушке, не одеваются на выход. Они одеваются и работают в том, что бог послал. Катоха зашел прямиком в сорняки. Когда приблизился к ней, она улыбнулась – маленькой улыбкой, таившей, надеялся он, хотя бы намек на радость от встречи, – потом кивнула на патрульную машину, где на пассажирском сиденье остался его молодой напарник Митч.
берегите кресты и обелиски!
– Почему он не идет? – спросила она.
– Тебя боится, – ответил он.
Я люблю Челябинск. Люблю Урал. Люблю черемуху цветущую. Метели белопенные люблю. В июльском заревом зное купаюсь. А в ливнях грозовых до звезд вырастаю. И — говорю землякам, уральцам дорогим, говорю, улыбаясь, говорю, плача, говорю, торжествуя:
– Мы здесь не кусаемся.
– Это ты ему скажи. В прошлый раз ты его до чертиков напугала.
Она рассмеялась.
– Нам здесь полагается иметь дело с Иисусом, а не чертями.
Синь озерная, скальный гранит.
– Если подумать, он был просто ангелом, пока ты на него не притопнула и не послала в противоположном направлении.
Облаков серебристые спины.
И на взгорье недальнем горит
При виде того как на очаровательном коричневом лице заиграл смех и как сосредоточились на нем ее глаза, пока она стояла в платье с азалиями на заросшем дворе, залитом солнцем, он снова почувствовал себя легко. В этот миг он осознал, что весь тридцатидвухлетний опыт в полиции Нью-Йорка и вся профессиональная подготовка в мире бессильны, когда улыбка того, кто вдруг стал тебе небезразличен, находит бантик на ленточке вокруг твоего сердца и тянет за кончик. Он задался вопросом, когда в последний раз испытывал это чувство – и испытывал ли вообще. Хоть убей, не вспоминалось. Стоя по колено в сорняках за старой церковью чернокожих, мимо которой последние два десятка лет проезжал сотню раз, даже не удостоив взглядом, Маллен задавался вопросом, влюблялся ли он хоть когда-нибудь – или любовь, как выражалась его бабушка, есть открытие какого-то волшебства? Он обожал сказки, которые она читала ему в детстве: о королях, странствующих девах, потерпевших крушение мореходах и сраженных во имя любви чудовищах. «Место солнца знает кто?»
[37] Это из стиха, который она любила. Может, из Йейтса?
Пламя красное старой рябины.
Он заметил, как сестра Го на него смотрит, и понял, что она уже давно ждет, когда он что-нибудь скажет.
– Кажется, Митч потерял интерес к этому делу, – выдавил он.
К ней стремится рассвет и закат,
– Кто?
Солнце клонится, падают звезды.
– Митч. Второй офицер. Мой напарник.
А вон там, на лугу, Салават
– Ну и хорошо. Я тоже, – сказала она. Перенесла косилку на другую сторону и снова оперлась, выставив одно гладкое бедро. – Или стараюсь. Как ни крути, жизнь идет своим чередом. Сами посмотрите на эти заросли.
Метит стрелами буйные версты.
– Часто этим занимаетесь?
Она улыбнулась.
– Недостаточно. Их косишь. Они опять вырастают. Опять косишь. Опять вырастают. Такая у них цель. Расти. У всего в этом мире под божьим солнцем есть цель. Все хочет жить. Да и все заслуживает жить.
И в башкирский разбуженный быт
– Если все заслуживает жить, зачем убивать сорняк?
С-под руки, окаймленной парчово,
Залетает, как цокот копыт,
Она усмехнулась. Ей нравились такие разговоры. И как у него получалось вытягивать из нее бессмысленную болтовню? Ее беседы с мужем – те короткие, что вообще были, – состояли из натужных, сухих, будничных бурчаний насчет оплаты счетов, церковных дел, состояния трех взрослых детей, которые, к счастью, переселились из Коз-Хаусес подальше. В свои сорок восемь она часто просыпалась с таким чувством, будто ей больше незачем жить, не считая церкви и своих детей. Ей было семнадцать, когда она вышла за мужчину на двенадцать лет старше ее. Казалось, он полон стремлений, но выяснилось, что их нет, не считая любви к футболу и умения притворяться кем-то, кем он не являлся, притворяться, будто чувствует то, что не чувствует, сводить все к шутке, когда что-нибудь не удается, и – то же можно сказать о слишком многих ее знакомых мужчинах – грезить о встрече с какой-нибудь молодой красоткой из хора, желательно в три ночи, на скамье. Не сказать, чтобы она ненавидела своего мужа. Она его попросту не знала.
Беркутиная речь Пугачева.
– Ну, я бы могла дать сорнякам расти и дальше, – сказала она. – Но я не из тех, кто знает достаточно про то, как быть должно или не должно, чтобы оставлять как есть то, цель чего мне непонятна. Моя личная цель – сделать все, чтобы эта церковь простояла открытой подольше и могла спасти хоть кого-нибудь. Дальше этого я не думаю. Будь я человек начитанный, какой может высказать свои мысли не в три слова, а в тридцать четыре, я бы, может, и знала ответ на твой вопрос. Но я женщина простая, офицер. Эти сорняки – напасть для нашего молитвенного дома, вот я их и кошу. Мне они и действительно вреда не делают. Для меня они неприглядны, зато приглядны для Господа. И все-таки я их кошу. Видать, я такая же, как многие. Часто сама не знаю, что творю. Порой кажется, я так мало знаю, что и шнурки завязать не сумею.
– Если не справляетесь, – сказал он с огоньком в глазах, – я могу завязать за вас.
Слава краю, героям его,
От фразочки, сказанной с напевностью ирландского акцента, сестра зарделась и тут же заметила, что на пороге церкви стоит мисс Изи и смотрит в их сторону.
Слава братскому и грохоту боя!
– Что вас сюда привело? – быстро спросила сестра Го. Снова глянула на мисс Изи, которую, к счастью, позвал из подвала Доминик. – Только лучше поскорей. Моя подруга Изи, – она кивнула на ее спину, – что называется, ходячие новости.
На высотах пути моего
– Сплетница?
Голос прошлого — шумы прибоя...
– Я бы не назвала это сплетнями. В нашем районе все знают о чужих делах, так зачем выдумывать клички? Это новости, как их ни назови.
Катоха кивнул и вздохнул.
Это — ветры и волны озер.
– Потому-то я и приехал. У меня есть кое-какие…
Это — гроздья рябины в просторе.
– Неужели?
Все берет понимающий взор,
– Мы арестовали одного молодчика. По имени Эрл. Мы знаем, что ты его знаешь.
С грозной волею предков не споря.
Ее улыбка пропала.
– Откуда?
О, свобода, царица огня,
– Мы вас видели. Мы… один из наших… проследил за вами. После потасовки во дворе на прошлой неделе.
Не ржавеет отважное время, —
– То есть после праздника в честь Супа?
Я и сам оседлал бы коня,
Вскинул меч и привстал бы на стремя!
– Как это ни назови, к тебе – э-э, без моего ведома – приставили человека. Он видел, как вы и огромный здоровяк выносите Эрла из жилпроекта на станцию Сильвер-стрит. Видел, что там произошло, как вы закрыли турникеты, потолковали с Эрлом по душам и отправили своей дорогой. Мне жаль, но это нарушение транспортных норм. Причем немаленькое – закрыть целую станцию метро.
Сестра Го, вспомнив Кельвина в будке, почувствовала, как кровь приливает к ее лицу.
Среди Африк, Америк, Европ
– Это все я придумала. Это я вынудила Кельвина. Всего-то на десять минуток. Пока поезд не подошел. Не хочу, чтобы его уволили с работы по моей глупости.
Есть у каждого память-судьбина,
– Что вы планировали?
Где из тысяч обстуканных троп
– Я не собиралась бросать его на рельсы, если ты об этом.
На одной — полыхает рябина.
– А что собирались делать?
– Я хотела, чтобы он скрылся из Коза, и спровадила. Можете вернуться с этим в участок или передать судье. Или я сама скажу судье. Этот тип кого-то выслеживал. Скорее всего, Пиджака. За этим сюда и приехал. Мне сказали, что его видели в Козе не в первый раз. Мы хотели его шугануть.
Все мое творчество — песнь моему краю!
– Почему не заявили в полицию?
Будьте здоровы и счастливы, земляки мои беззаветные! Будьте здоровы и счастливы, уральцы мои свободолюбивые!
Она фыркнула.
2004
– Приходить на праздник во дворе – не преступление. Кто-то бросил бутылку и по случайности угодил ему в голову. Я говорю только то, что угодно Богу. Правду. Так все и было. Когда он пришел в себя, был как в тумане. По воле Божьей эта штуковина его не прибила, только лишила сознания. Я так решила, что, опамятовавшись, он начнет махать кулаками. Вот и попросила Супа отнести его на станцию, а Кельвину сказала закрыть турникеты до первого поезда. Я не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал. Больше ничего не было.
– Это называется самосуд.
– Называй как угодно. Что сделано, то сделано.
О хоре на русском просторе
– Надо было вызвать нас.
– Зачем звать полицию всякий раз, как мы закатываем простой праздник? Вы за нами не приглядываете. Вы за нами надзираете. Что-то я не вижу, чтоб вы стояли над душой у белых в Парк-Слоупе, когда они проводят свои районные праздники. Мы просто радовались за беднягу Супа, который сел в тюрьму мальчиком, а вышел мужчиной. И ого-го каким мужчиной, я бы сказала. Где ему теперь искать работу, с его-то размерами? Суп и мухи не обидит. Знаете, когда он был крошкой, он боялся выходить из дома. Целыми днями сидел в четырех стенах и смотрел телевизор. «Капитана Кенгуру», «Мистера Роджерса» и тому подобное.
Газманов, Розенбаум и Киркоров
Запели хором — эки молодцы:
– Передачи для детишек?
Все воробьи попадали с забором
И смылись в Эфиопоию скворцы.
– Смотрел их с самого детства. Теперь он мусульманин. Можете себе представить? Трудились мы здесь над ним, трудились… – Она кивнула на церковь, потом пожала плечами. – Что ж… главное, чтобы так или иначе в его жизни был Бог. – Она оттолкнулась от косилки и рассеянно скосила пару стеблей на растресканной сухой почве у своих ног.
Но мы похлеще видели уроны
– Итак, три человека: вы, любитель передач для детишек и мужик из будки – перекрыли станцию, – сказал Катоха.
И нас не пошатнёт сей инцидент!
Сестра Го бросила срезать сорняки и посмотрела на него – выражение ее лица стало слегка рассерженным, с каким она встретила его в первый раз. Она заметила, как его взгляд спрятался и метнулся к земле. Не стыд ли она видела в глазах? И не поймешь.
Итог:
– Я закрыла станцию. Я одна.
Пока в Кремле тусуются вороны
И в гости ждет Кобозна Президент.
Катоха снял фуражку, вытер лоб рукавом и вернул ее на голову. Сестра Го пристально следила за ним. Каждое движение, по ее наблюдению, выдавало человека, который пытается обуздать чувства. Он не выглядел рассерженным. Или даже разочарованным. Скорее он словно обрек себя на какую-то немую печаль, которая притягивала ее, вопреки воле сестры Го, ибо ту печаль сестра Го знала не понаслышке. Ее слегка тревожила эта общность, но в то же время дико и почти устрашающе будоражила. Она и позабыла такое чувство. После тридцати одного года в браке, из которых пять последних были немым страданием с нечастыми проблесками крошечной, почти незаметной, бесполезной приязни, она почувствовала, как встряхнулась и пробудилась какая-то ее частица, считавшаяся давно погибшей.
– Станцию? Про станцию я знать не хочу, – сказал он. – И участок не хочет. И транспортное управление. Об этом я позаботился. Но этого типа Эрла мы арестовали – я арестовал, – и об этом уже следует знать тебе.
Кто пожирает наши леса
– Почему?
– Он… подозреваемый.
Перестроечная эпоха в литературе — уничтожение переводческой традиции, школы, отчуждение поэтов друг от друга по СНГ да и внутренним республикам России. Но национальным собратьям полегче: у них — газеты, у них — радио и телевидение, даже — журналы. А у русских поэтов что?
– Как и многие.
По какому экрану разрешат Жванецкие и Якубовичи сказать свое национальное слово Ивану Савельеву? В наших руках, русских руках, ничего нет, что помогало бы тебе, национально думающему и национально творящему русскому поэту. Хотя, спасибо, пока не сажают и не расстреливают нас.
– Ладно. Он не просто подозреваемый. Он не торчок. Он, что называется, костолом. И притом умный. Вышибает тут и там зубы. Но сейчас он не проблема. Волноваться нечего. У нас на него заведено дело. Мы с ним работаем – или это он работает с нами. Это все, что я могу тебе сообщить. Это между нами. Так что можете больше не волноваться, что он вернется. Но вот тот, на кого он работает. Его мы не взяли, и о нем волноваться стоит.
Вон в тридцатые траурные годы как буйствовали Безыменские и Антокольские, Коганы и прочие Инберы? Эпштейн, он же — Михаил Голодный, великому русскому поэту Павлу Васильеву прямо и откровенно учинил приговор:
– При чем тут Пиджак?
Я знаю:
– Сколько мне еще повторять? Этот ваш разжег что-то крупное. Я не знаю, хотел ли он этого. Более того, я уверен, что ничего он не хотел. Но теперь ему предстоит расхлебывать. Назревает нарковойна. Вам в церкви или этому вашему не захочется оказаться в ее гуще. Эти наркобароны – другой породы. Они не играют по правилам, как старые бандиты. Не пожимают руки, нет негласных уговоров или послаблений. Под угрозой все. Нет ничего святого. На кону слишком большие деньги.
Он снился тебе — забияка,
– При чем тут мы?
Повисший в петле
– Я уже говорил. Сдайте этого вашего и не высовывайтесь. Держитесь тихо. Мы его защитим.
Над открытым окном.
Сестре Го стало жарко. Она взглянула на небо, прищурилась, потом подняла длинную, красивую коричневую руку, чтобы прикрыть глаза, и всмотрелась в Катоху.
Он шёл —
– Я тут сейчас растаю. Можем зайти в тенек?
Ты ползком пробираешься в драку,
А показалось, будто она пригласила его на пляж, или купаться, или расслабиться в библиотеке с прохладным кондиционером, посидеть да почитать ирландские стихи – его любимые, простенькие, «Символы Айри» или «Дневники Хамфри», которые любила и читала ему бабушка.
Врагам улыбаясь скуластым лицом.
Она прошла мимо него, пробрела через сорняки за здание церкви, скрывшись из виду за боковой дверью, где разгружали стулья Доминик, Бам-Бам и мисс Изи. Он следовал за ней, разглядывая статную фигуру под платьем. В тени старой постройки – здания из шлакоблока на фундаменте из красных кирпичей – она прислонилась спиной к стене под выцветшим изображением распростершего руки Иисуса, выставила ногу, обнажив золотисто-коричневое колено. Он стоял лицом к ней, на самой кромке тени, сцепив перед собой руки, потирая друг о друга большие пальцы и стараясь не глазеть. От всего, что она делала, осознал Катоха, от каждого ее движения – нежных изгибов шеи и губ, от того, как она оперлась о стену и отирала лоб длинной рукой с нежной, шелковой плавностью, – ему хотелось упасть на колени.
Ох, поздно же, пташечка, ты запела.
Что мы порешили — не перерешить.
– Найти Пиджака нетрудно, – сказала она. – Он болтается по округе. Хотите его забрать – вперед. Это ничего не изменит. Димс по-прежнему торгует своей отравой у флагштока каждый полдень, как по часам. Сколько я знаю, он и пальцем не шевельнул, чтобы потревожить старого Пиджака. Больше того, нынче он вежливей, чем раньше. Говорят, он малость изменился. Теперь не продает бабушкам или детям. Конечно, это мало что меняет, раз им достаточно пройти каких-то пять кварталов до Вотч-Хаусес и найти все, что захочется. Кое-кто посылает за наркотиками собственных детей. Представляешь? Посылать ребенка девяти-десяти лет от роду покупать наркотики. Никогда наш район не скатывался так низко. Где же мы оплошали?
Смотри,
Она казалась такой грустной – Катохе потребовались все силы, чтобы прямо там, в тени за церковью, под грустным взглядом нарисованного Иисуса, не обнять ее за талию и не сказать: «Все хорошо. Я с тобой».
Как бы кошка тебя не съела.
Но сказал он только:
Смотри,
– Я говорю как друг. Ты – все вы – должны отступить и не мешать нам заниматься своей работой.
Как бы нам тебя не придушить.
– Тогда арестуйте Димса. Вам же станет проще.
Будешь лежать ты,
Покрытый пылью,
– Сегодня арестуем его – завтра на его месте будет еще десяток парней. Арестуем десяток – придет другой десяток. Знаешь почему? Их выпустят под залог. Тот же самый мужик, который прислал на ваш праздник этого Эрла. Мы здесь говорим о целой организации. Тот, кто разыскивает вашего Пиджака, состоит в синдикате. Знаешь, что это значит? Организованная преступность. Вот почему она организованная. У таких людей законный бизнес идет вперемешку с незаконным. Это не просто один человек. Это бизнесмен. У него есть работники. Он руководит фабрикой. Наркотики, которые продаются у вас под флагштоком, не приезжают упакованными. В эту страну прибывает сырье. Его еще надо подготовить и упаковать, прямо как аспирин или газировку на продажу в магазинах. Его предприятие раскинулось от Квинса до Джорджии. У него на пути лучше не стоять.
Рукой прикрывая
– А вам хочется?
Свой хитрый глаз.
– Полиции? Нам? Да.
Таков закон у нас,
– Ну, вы неправильно нас поняли, – сказала она кратко. – Нам нужны только деньги Рождественского клуба.
Павел Васильев:
Он рассмеялся.
Кто не с нами — тот против нас.
– Да о чем ты? Ты встаешь на пути у крупного бруклинского наркобизнеса и отправляешь боевика наркокороля домой на метро с шишкой на черепе размером с Филадельфию. Угрожаешь тому же боевику, заявив, что знаешь его покойного отца-священника. И все ради денег церковного клуба?
– Он сам напрашивался на неприятности, – рассердилась она. – А в церковной кассе лежат немалые деньги. Никто не знает сколько.
А какая жестокость натуры, жестокость идеи, жестокость цели и какая беспощадность слова у русскоязычного стихоплета Эпштейна? Мало ему — влез в чужой мир прекрасного, нет, начал еще и хрюкать, швыряя свиным рылом грязь направо и налево, и впился клыками в Христосоподобный Образ Сергея Есенина, трактуя по-иудински великую судьбу:
– Сколько бы ни было, рисковать шкурой ради них не стоит. Вы не представляете, с чем связались!
Я знаю:
– Ты здесь не живешь, – ответила она с горечью. – Я знаю всю семью Димса. Его дедушка, мистер Луис, был тяжелым человеком. Но и жизнь здесь тяжелая. Он приехал в Нью-Йорк из Кентукки с десятью центами в кармане. Сорок лет мыл и оттирал полы в офисах, пока не помер. А потом скончалась его жена. Его дочь много лет молилась в этой самой церкви каждое воскресенье. Между нами говоря, она пьет как лошадь и гроша не стоит. А вот ее сын Димс, внук мистер Луиса, – он был в этой семье жемчужиной. Имел перспективы. Мальчишка бросал мяч лучше всех в округе. Уже благодаря этому у него появился шанс выбраться отсюда. Теперь он либо умрет, либо попадет в тюрьму, что примерно одно и то же. Как только Димс выйдет из тюрьмы, если еще до этого доживет, он станет хуже, чем до отсидки. И еще не раз в нее вернется. Это в ваши рапорты и ордера не укладывается, правда? Когда газета кропает статейки о том, что цветные и латиносы носятся по Бруклину, точно стая обезьян на деревьях, ничего такого туда не попадает, правда же?
Он снился тебе — забияка.
– Мне-то на мозги капать не надо. Об ирландцев точно так же ноги вытирали.
– Мы сейчас не о них.
Повисший в петле
– Нет, не о них. Ты говорила о церковных деньгах. А они тут совершенно ни при чем, – сказал Катоха.
– Они при всем. Эти деньги Рождественского клуба – единственное, что осталось в нашей власти. Мы не можем помешать наркодилерам продавать отраву перед нашим домом. Или помешать городу отправлять наших детей в паршивые школы. Мы не можем помешать людям вешать на нас всех собак за беды Нью-Йорка или помешать армии призывать наших сыновей во Вьетнам после того, как Вьетконг подрезал ногти на ногах белым солдатам. Но пенни и центы, которые мы скопили ради десяти минуток любви нашим детям на Рождество, – они все еще в нашей власти. Что в этом плохого?
Над открытым окном.
Она обвела рукой заросший пустырь, ближайшие дома, старый вагон Слона в соседнем квартале, а за ним – гавань и статую Свободы в дневном мареве.
– Оглянись. Разве это нормально? Тебе это кажется нормальным?
Катоха вздохнул через зубы. Спросил себя, как можно жить в этой дыре и оставаться такой наивной.
– В мире вообще нет ничего нормального, – сказал он. – Не понимаю, как ты на что-то надеешься.
Ужас. Так сегодня в Израиле Шарон себя ведет: палестинцы — пыль, рабы, а евреи Богом посланы диктовать правила поведения им и планете. Но Павел Васильев вёл себя не ползущим, а скачущим в бой за Русь Коловратом...
От замечания ее гнев сдулся, как воздушный шарик, и лицо смягчилось. Она оглядела его с любопытством, потом вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони и переместила вес на другую ногу.
– Зачем ты здесь? – спросила она.
Больно мне, седому поэту русскому, осознавать, что оттеснение нас уже десятилетиями продолжается. Больно мне видеть русских трусов, ничтожных рифмачей: ведь трусость русского поэта — первый признак его несостоятельности, им самим ежесекундно слышащим её.
– Из-за дела.
– Нет. Именно здесь. Проповедуют внутри. По воскресеньям. А не на задворках. Тебе нужно внутрь.
Больно и стыдно мне, седому русскому поэту, читать жидовствующие страсти в “Российском литераторе” на действительно русских поэтов, патриотов русских. Зачем понадобилось редакции газеты шипеть и кусать крысино талантливого Максима Замшева? Иван Голубничий и Максим Замшев за одну только свою окрыленную публицистику — достойны уважения, но они — отважные журналисты, редакторы, но они — очень одаренные поэты, не роняющие русского национального авторитета. Зачем их мазать?
Он пожал плечами.
– Мне твоих проповедей хватает, – сказал он. – Последняя особенно славная. Мне нравится, как ты разбушевалась.
Почему бы “Российскому писателю” не сказать доброе слово о Савельеве Иване, москвиче смоленском, о нём, русском страдальце, честном и работящем человеке и поэте? Газета и меня иногда стремится пнуть, но я их жидовских тапочек не слышу. Перед героями моих поэм — Евпатием Коловратом, Степаном Разиным, Емельяном Пугачевым, Дмитрием Донским, Георгием Жуковым, Игорем Курчатовым, Юрием Гагариным, Зоей Космодемьянской, и мыши, грызуны, мне кажутся соловьями...
Теперь она нахмурилась.