Йен Пирс
Александр Бушков
Кошка в светлой комнате
Загадка Рафаэля
ДОКУМЕНТ № 1
ГЛАВА 1
(Энциклопедическая справка)
Колокола церкви Святого Игнасия пробили семь раз, когда генерал Таддео Боттандо начал подниматься по лестнице, рассматривая конфискованные картины, висевшие на стенах. Как обычно, Таддео пришел пораньше — он любил посидеть перед началом работы в баре на противоположной стороне площади, выпить пару чашечек кофе эспрессо и съесть любимый бутерброд со свежей ветчиной. Завсегдатаи бара встретили Таддео как своего, но достаточно сдержанно: лаконичные приветствия, дружеские кивки и ни малейшей попытки завязать беседу — в Риме, как и в любом другом городе, человеку нужно время, чтобы окончательно отойти ото сна, и его следует провести в одиночестве.
Проделав ежеутренний ритуал, Таддео пересек мощенную булыжником площадь, вошел в свой офис и, тяжело дыша и часто останавливаясь, начал трудный подъем по лестнице. «Нет, это вовсе не потому, что я толстый, — утешал он себя. — Последний раз я перешивал форму несколько лет назад. Конечно, я выгляжу внушительно, вернее, представительно. Наверное, мне следует отказаться от еды, сигарет и заняться гимнастикой. Но если лишить себя всех удовольствий, то зачем жить? Да и вообще, поддерживать спортивную форму нужно смолоду, а не когда тебе под шестьдесят. В моем возрасте подобные эксперименты не доводят до добра».
«Международная Служба Безопасности – интернациональная контрразведывательная организация. Создана в 2011 году. Подчинена Совету Безопасности Организации Объединенных Наций.
Задачи:
1) Борьба с международной организованной преступностью, экстремистскими и террористическими органи-зациями, национал-сепаратистскими движениями, а также с прочими группами, чья деятельность угрожает территориальной целостности государств, единству Содружества Наций либо нарушает Закон о разоружении и военной технике, Закон о политической деятельности, Закон о радикальных организациях.
2) Осуществление надзора и контроля за соблюдением Указов и Законов Генеральной Ассамблеи ООН, Генеральной Прокуратуры ООН, Комитета ООН по науке и технике.
3) Принятие необходимых действий в случае возникновения ситуации, не предусмотренной пунктами первым и вторым, но безусловно представляющей угрозу для какого-либо государства, нации, планеты Земля в целом либо техническим сооружениям за пределами Земли и обитающим на них землянам.
Структура: административно-хозяйственное управление (АХУ), научно-исследовательское управление (НИУ), Главное оперативное управление (ГОУ), шесть региональных оперативных подразделений – „Альфа“, „Бета“, „Гамма“, „Дельта“, „Эпсилон“, „Дзета“. МСБ располагает специальными воинскими подразделениями из контингента Вооруженных Сил ООН».
Он остановился рассмотреть новую работу, появившуюся на стене, но больше для того, чтобы втайне даже от самого себя передохнуть и отдышаться. Небольшой рисунок… кажется, Джентилеччи… по крайней мере на первый взгляд. Очень милый. Жаль, что после суда придется вернуть его законным владельцам. Но пока будет длиться следствие, он еще повисит. Лишь постоянное общение с искусством служило Таддео вознаграждением за неблагодарную должность начальника Национального управления по борьбе с кражами произведений искусства. В тех редких случаях, когда ему удавалось найти украденную вещь, она почти всегда оказывалась по-настоящему ценной.
— Симпатичный рисунок, правда?
ДОКУМЕНТ № 2
Кто-то подошел к нему сзади, а Таддео и не заметил. Усилием воли он окончательно восстановил сбившееся дыхание и обернулся. Такая женщина, как Флавия ди Стефано, по твердому убеждению Боттандо, могла родиться только под небом Италии. Любая итальянская женщина чувствует себя немного виноватой, отказываясь от роли домохозяйки, и, словно в оправдание, работает вдвое старательнее и эффективнее любого мужчины. По этой причине в ведомстве Боттандо на восемь женщин приходилось только двое мужчин. Кстати, именно поэтому завистливые коллеги из других отделений полиции дали его управлению дурацкое прозвище. Но «бордель Боттандо» в отличие от некоторых других приносит хоть какие-то результаты, мстительно напоминал завистникам Таддео.
«04 июня 2042 г. 16 ч. 43 мин.
(время местное)
Начальнику 4-го регионального
подразделения МСБ „Дельта“
Р. Сингху
от начальника
аварийно-спасательной службы
района „Р-экватор“
Рапорт
Считаю необходимым довести до Вашего сведения, что сегодня в 10 часов 07 минут три беспилотных вертолета спасательной службы были отправлены мною на поиски пропавшего биолога Р. Бауэра, вылетевшего четырьмя часами ранее на вертолете марки „Орлан“ по маршруту: биостанция „Зебра“ – Континент. В 10 часов 38 минут, после входа беспилотников в квадрат 23–14, связь с ним прекратилась и до настоящего времени не восстановлена. Обращаю Ваше внимание на то, что радарная сеть района „Р-экватор“ потеряла вертолет Р. Бауэра именно в квадрате
23-14. Поиск Р. Бауэра продолжаю.
Начальник АСС „Р-экватор“
Ройд».
Генерал одарил девушку благожелательным взглядом. Или женщину — он был уже в том возрасте, когда любая женщина моложе тридцати кажется девушкой. Боттандо нравилась Флавия, хотя она и держалась с ним без должного почтения, соответствующего его положению, возрасту и жизненному опыту. В то время как большинство его коллег всегда были деликатны и не позволяли себе замечаний относительно его солидной фигуры, Флавия без малейшего стеснения шутливо звала его «старой бочкой». Кроме того, она носила исключительно джинсы и свитера, чтобы никто не принял ее за женщину-полицейского или, что еще хуже, за деловую женщину. В остальном она была почти идеальной помощницей.
ДОКУМЕНТ № 3
Флавия ответила шефу сияющей улыбкой. За несколько лет совместной работы с генералом она многому научилась, в основном благодаря тому, что Боттандо разрешал ей делать ошибки, а потом самой же их исправлять. Он был не из тех начальников, кто смотрит на подчиненных, как на стадо баранов, любым из которых в случае неприятностей можно пожертвовать. Напротив, генерал испытывал даже некоторую гордость, занимаясь лишь общим руководством и предоставляя подчиненным значительную — естественно, неофициально — самостоятельность в действиях. Флавия больше чем кто-либо приветствовала такую свободу и стала отличным специалистом во всех областях, за исключением определения авторства картин.
— Звонили карабинеры с Кампо-дей-Фьори. Они кого-то задержали и хотят привести к нам, — сообщила Флавия. — Говорят, взяли его сегодня ночью при попытке проникнуть в церковь. Он рассказал им странную историю, и они полагают, это по нашей части.
«05 июня 2042 г. 04 ч. 15 мин. „Молния“.
Начальнику ГОУ МСБ Ш. Панта
Докладываю, что связь со спутником „Икар-08“, нацеленным на наблюдение за квадратом 23–14, потеряна. В дальнейшем существовании спутника не уверен. Обстоятельства выясняются.
Начальник отдела
„Глобальная информация“
НИУ МСБ Р. Ляховицкий»
Резкий акцент, белая кожа и светлые волосы выдавали в ней уроженку северо-западной Италии. И даже если бы Флавия не была красавицей — а она ею была! — в Риме, где натуральные блондинки практически не встречаются, она все равно не осталась бы незамеченной. Боттандо принял ее на работу, когда она училась на последнем курсе Туринского университета; получив приглашение работать в Риме, Флавия бросила учебу. Правда, она все время твердила, что обязательно окончит университет, и даже использовала это как повод для сокращенного рабочего дня, но Боттандо не верил, что ей удастся получить диплом — слишком уж много сил Флавия отдавала работе.
— Тебе объяснили, в чем дело?
ДОКУМЕНТ № 4
— Нет. Что-то связанное с картиной. Им показалось, парень слегка не в себе.
(Экспресс-информация)
«В квадрате 23–14 находится остров 135/16-7 площадью 11,8 кв. км. Других участков суши нет. Постоянного населения, строений и других искусственных сооружений нет».
— На каком языке он говорит?
— На английском и немного на итальянском. Не знаю, правда, насколько хорошо.
ДОКУМЕНТ № 5
— Значит, допрашивать его будешь ты — сама знаешь, какой из меня полиглот. Дай знать, если будет что-нибудь интересное.
Флавия шутливо отсалютовала, приложив два пальца к небрежно спадавшей к виску челке, и они разошлись по своим рабочим местам: она — в тесную комнатку, которую вместе с ней делили еще три сотрудника, генерал — в просторный кабинет на третьем этаже, роскошно убранный крадеными произведениями искусства.
«05 июня 2042 г. „Молния“.
Секретно
В соответствии с циркуляром 42 „к“ Совета Безопасности ООН приказываю:
1. Воздушное и околоземное пространство сектора 23–14 объявить запретной зоной и принять соответствующие меры.
2. Кораблям Второго флота ВМС ООН блокировать квадрат 23–14: готовность номер один.
3. Командиру особой эскадрильи Пятого стратегического крыла коммодору Н. Штейнцеру: готовность номер один.
4. Капитану теплохода „Протей“ Б. Сагеру: высадить на остров 135/16-7 известного Вам человека.
Начальник МСБ Ш. Панта».
Усевшись в кресло, Боттандо начал просматривать утреннюю почту, лежавшую аккуратной стопкой на столе. Обычная чепуха. Он печально покачал головой, тяжело вздохнул и смел всю стопку в мусорную корзину.
ДОКУМЕНТ № 6
«05 июня 2042 г. „Молния“.
МСБ ООН.
Начальнику
аварийно-спасательной службы „Р-экватор“ Стивену Ройду.
Срочно прекратите все поисковые работы. Будьте все время на связи. Ждите дальнейших распоряжений.
Начальник РП-4 „Дельта“. Р. Сингх».
Через два дня он обнаружил у себя на столе пухлую папку. В ней находились материалы допроса арестанта, доставленного карабинерами. Судя по объему папки, Флавия, как всегда, подошла к делу добросовестно. Сверху Боттандо заметил небольшую приписку: «Думаю, вам это будет интересно. Ф.». По правилам допрос должен был вести полицейский, но Флавия начала задавать вопросы на английском и полностью завладела инициативой. Изучив несколько страниц, Боттандо пришел к выводу, что арестованный вполне сносно изъяснялся по-итальянски, но полицейский оказался настолько туп, что умудрился не заметить этого и, похоже, упустил все самое важное.
ДОКУМЕНТ № 7
Документ представлял собой сжатое изложение допроса, копию которого обычно отправляют в прокуратуру, когда полиция находит в деле состав преступления. Боттандо вышел в коридор и налил себе из автомата чашечку эспрессо — за многие годы он настолько привык к нему, что даже перед сном принимал обязательную порцию кофеина. Вернувшись в кабинет, генерал закинул ноги на стол и приступил к чтению.
(Экспресс-информация)
Первые несколько страниц не содержали ничего интересного — англичанин, двадцать восемь лет, студент последнего курса. В Рим приехал на выходные, был задержан за бродяжничество при попытке устроиться на ночлег в церкви Святой Варвары на Кампо-дей-Фьори. Приходской священник, осмотрев церковь, сообщил, что ничто не пропало и не повреждено.
Все это заняло пять страниц, и Боттандо уже начал недоумевать, почему карабинеры арестовали несчастного англичанина и доставили к нему в управление. В том, что он хотел переночевать в храме, не было ничего необычного. В летние месяцы спящего иностранца можно обнаружить на каждой скамейке, под каждым деревом — у кого-то нет денег, кто-то слишком пьян или накачан наркотиками, чтобы добраться до своего отеля, но, как правило, людям приходится ночевать под открытым небом просто потому, что в отелях нет свободных мест — все забито до отказа.
«Капитан Алехин Александр Гаврилович („Командор“), он же Павел Гребнев, он же Эварист Кайвер, он же Витторио Малерба (возможны другие имена и фамилии).
Профессиональный контрразведчик. Родился 4 сентября 2010 г. С мая 2029 по февраль 2031 г. служил в ВВС ООН (полк „Альбатрос“, пилот вертолета огневой поддержки). С апреля 2031 по июнь 2033 г. проходил обучение в Сандхертском военном училище ООН (факультет контрразведки). В настоящее время – инспектор четвертого регионального подразделения МСБ „Дельта“. Три международных и два национальных ордена. Чемпион Управления по стрельбе из пистолета. Холост».
Несколько слов от автора, прежде Чем все наЧнетсЯ
Перевернув очередную страницу, Боттандо наконец заинтересовался. Арестованный, некий Джонатан Аргайл, объяснил следователю, что забрался в церковь не ночевать, а рассмотреть картину Рафаэля над алтарем. Более того, молодой человек требовал принять у него заявление о каком-то грандиозном мошенничестве.
«Очень трудно найти в темной комнате черную кошку. Особенно если ее там нет».
Боттандо оторвался от чтения. Рафаэль? Юноша явно не в себе. Боттандо плохо помнил церковь Святой Варвары, но точно знал местонахождение всех картин Рафаэля в стране. И если бы в церкви Святой Варвары находился хотя бы крошечный рисунок Рафаэля, он бы знал об этом. Генерал подошел к компьютеру и включил его. Когда машина с шорохом и стонами загрузилась, он открыл каталог произведений искусства, представляющих потенциальный интерес для грабителей. Набрал «Рим» и на предложение детализировать вопрос добавил «церковь Святой Варвары». Компьютер немедленно выдал ответ, что там имеется шесть предметов, представляющих ценность для грабителей, — три серебряные вещицы, Библия семнадцатого века в переплете из тисненой кожи и две картины — конечно же, не Рафаэля. По большому счету в этой церкви вообще нечего красть, потому что продать картину с изображением распятия Христа размером шесть на девять футов какого-то второразрядного римского художника практически невозможно. Вторая картина, расположенная над алтарем — «Отдых на пути в Египет» великолепного в своей заурядности Карло Мантини, творившего в восемнадцатом веке, — тоже с трудом нашла бы своего покупателя.
Изречение это принадлежит Конфуцию и взято, если верить справочникам, из книги «Лунь Юй», содержащей мысли, слова и описания деяний этого философа, судьба учения которого, как известно, была довольно путаной и изобиловала перипетиями. Но дело не в нем самом. Разговор идет о том, что многие из афоризмов китайского философа и в наше время могут быть приложены к каким-то событиям, темам, ситуациям. Следовательно, проверку временем они выдержали. Но дело и не в этом.
Боттандо вернулся к рабочему столу и прочитал еще несколько строчек отчета, уверенный, что, подсунув ему этот документ, Флавия хотела лишний раз продемонстрировать глупость человеческой натуры. Она любила порассуждать на эту тему, особенно когда речь заходила о коллекционерах. Несколько раз к ним поступали заявления от заграничных коллекционеров, у которых было гораздо больше денег, чем здравого смысла, о пропаже небольших работ Микеланджело, Тициана, Караваджо и других знаменитостей. Управление Боттандо неизменно отказывало им в розыскных мероприятиях, ограничиваясь отпиской, что не занимается подделками, и рекомендовало обратиться в местную полицию. Это была маленькая месть Боттандо скупщикам краденого, потому что заводить на них дело не имело смысла: похищенные у них работы, как правило, не стоили тех денег, в которые могло вылиться расследование, международный ордер на арест, экстрадиция и судебные издержки. Он считал, что страдания и унижение, которые будет испытывать коллекционер, узнав об обмане, послужат ему достаточным наказанием.
Конфуций писал о темной комнате, в которой вовсе не было кошки. Много веков спустя другой человек, который и философом-то никогда не был, но не страдал от этого, столкнулся с другой проблемой: очень трудно найти кошку в светлой комнате. Особенно если она там есть. В этом утверждении нет ни парадокса, ни зауми. Просто игра слов. Просто парафраз. Просто однажды этот человек, инспектор Международной Службы Безопасности, угодил в ситуацию, которую вполне можно охарактеризовать именно этим парафразом Конфуция. И никак иначе.
Может быть, этот документ на пятидесяти пяти страницах — всего лишь плод галлюцинаций слабоумного иностранца, убедившего себя в том, что можно в одночасье разбогатеть? Бегло пробежав глазами страницу до конца, Боттандо отбросил эту мысль. Быстрый обмен вопросами и ответами плавно перешел в связное повествование, которое действительно оказалось весьма занимательным.
В современном мире нет, к сожалению, международной контрразведки или иной интернациональной спецслужбы, защищающей интересы всей планеты Земля. До такого мы еще не дошли – увы… Но действие повести происходит в будущем, где проведено разоружение и можно уже всерьез говорить о создании всемирного правительства. Хотя и в этом будущем своих противоречий и своих трудностей хватает – оттого и не отпала еще надобность в Международной Службе Безопасности.
Но опять-таки речь не о ней, а об одном из ее инспекторов. О человеке, который в один прекрасный день с заранее обдуманным намерением нарушил устав и приказ. Хотя до этого ничего подобного за ним не замечалось: он всегда был дисциплинированным работником, его неоднократно ставили в пример. А неофициально он за некоторые свойства своего характера заработал довесок к служебному псевдониму. В узком кругу он был известен как Бронзовый Командор.
Так что же? Слово ему самому…
«… начал собирать материал для диссертации о Мантини и обнаружил множество документов, неопровержимо доказывающих, что в двадцатые годы восемнадцатого столетия он зарабатывал тем, что писал копии для торговцев картинами и однажды стал действующим лицом грандиозной аферы. Вы, наверное, думаете, что запрет на вывоз произведений искусства — изобретение нашего времени? Ничего подобного: в восемнадцатом веке существовали такие же строгие ограничения, более того — некоторые из них были введены еще в шестнадцатом веке, а к восемнадцатому обрели уже статус закона. Папское государство беднело, в страну хлынул поток иностранцев, желающих скупить по дешевке шедевры старых итальянских мастеров. Они придумали множество способов обойти закон. Самым простым и распространенным был подкуп чиновников. Иногда картину приписывали какому-нибудь неизвестному художнику, а затем, получив лицензию на вывоз, подтверждали у специалистов истинное авторство. Иногда дельцы от искусства шли на крайнюю меру: разрезали холст на куски, в таком виде переправляли в Лондон или Париж, а там уже возвращали полотну первоначальный вид.
Сложнее всего было вывезти из страны полотна великих мастеров. Полагаю, это и сейчас так. В наибольшей степени это относится к великому триумвирату Возрождения: Рафаэлю, Микеланджело и Леонардо. Несколько раз коллекционеры приобретали картины этих художников и просили у папства разрешения на вывоз, но неизменно получали категорический отказ. Многие из купленных иностранцами картин так и остались в Италии. Поэтому, когда семейство ди Парма решилось продать свое главное достояние, им пришлось прибегнуть к мошенничеству, чтобы получить за него настоящую цену.
Глава первая
В восемнадцатом веке ди Парма были одним из самых влиятельных семейств центральной Италии, но и для них настали трудные времена. Когда граф Кломортон обратился к ним с просьбой продать Рафаэля и предложил за картину огромную сумму, они согласились. Некий делец по имени Сэмюэль Пэрис взялся вывезти картину из Италии и обратился за помощью к Мантини.
Кажется теперь я могу понять наших далеких предков, когда-то выползших на сушу из родного, знакомого, уютного океана, могу описать чувства, которые они испытывали, выйдя на незнакомый загадочный берег и вполне оправданно ожидая самого плохого. Я испытывал те же чувства, но, в отличие от хвостатых ящериц, имевших одну цель – выжить и завести потомство, – моя задача была в тысячу раз сложнее. Правда, мне тоже необходимо было выжить. А все остальное – потом.
Их план был прост, как все гениальное: Мантини пишет картину поверх холста Рафаэля, и в таком виде она покидает страну. В Англии картину Рафаэля восстанавливают, и она занимает отведенное ей место в коллекции графа. Я предполагаю, что Мантини покрыл картину Рафаэля защитным слоем и при написании нового изображения использовал только краски, легко поддающиеся удалению.
Я вышел на берег, на белый, твердо похрустывающий под ногами песок пополам с коралловой крошкой, отступил на шаг от лизавшего мне подошвы моря и огляделся, готовый при первом сулившем опасность звуке нырнуть назад. Прислушался. С меня текла прозрачная соленая вода. Тишина. Только волны плескуче шлепали, накатываясь на берег, а берег был первозданно чист и пуст. Все неведомые опасности, если только они были, таились, надо полагать, в глубине острова.
Конечно, я не знаю многих технических подробностей, но уверен: именно так все и было. В архиве Кломортона есть письмо от Пэриса, в котором он заверяет графа, что Мантини писал картину поверх Рафаэля под его личным присмотром. Тем не менее шедевр так и не попал в галерею Кломортона.
Я распорол пленку, в которую был укутан, – искусственный вариант рыбьих жабр. Стянул ее с себя, скомкал и бросил под ноги. Оглянулся на море, голубое и спокойное. Далеко, у самого горизонта, белела крохотная черточка – «Протей». Оттуда наблюдали в суперсильные бинокли, я был для них в двух шагах. Я помахал рукой страшно далекому «Протею», на котором в данный момент затаил дыхание цвет научной мысли и сливки контрразведки, одернул куртку, поправил кобуру, пригладил волосы и полез вверх по откосу.
На одной из стадий дело сорвалось, не знаю уж, намеренно или случайно. По всей видимости, картину подменили; ди Парма получили деньги за Рафаэля, но в Англию была доставлена подделка, под верхним слоем которой не оказалось Рафаэля. Когда вскрылся обман, граф не выдержал удара и умер. Больше в семье об этом деле не упоминалось.
Довольно быстро я вылез наверх и сказал острову «привет». Вот и я, значитца. Передо мной была редкая пальмовая рощица, на песке валялись кокосовые скорлупы, и прытко удирал, бросив орех, краб-пальмовый вор. Десант прошел отлично, и я остался совсем один, потому что «Протей» ушел к границам запретной зоны, где лежали в дрейфе эсминцы Второго флота, и крейсер «Дорада» получил приказ в случае необходимости нанести по острову и прилегающим водам ракетно-ядерный удар мощностью в добрую дюжину Хиросим, а где-то далеко отсюда пилоты сидели в кабинах бомбардировщиков, начиненных ядерными ракетами, предназначавшимися для того же квадрата…
Итак, мы имеем: картина Рафаэля действительно была скрыта под изображением Мантини — это видел Пэрис; она так и не попала в Англию, но в то же время исчезла из коллекции ди Парма. И еще: в переписи имущества ди Парма от 1728 года называется картина Мантини, в то время как четырьмя годами ранее о ней нет ни слова.
Чего-то не хватало, пропало что-то привычное, изначальное, как солнце над головой… солнце!
Таким образом, мы можем сделать вывод, что картина Рафаэля осталась в Италии, скрытая под изображением Мантини. Правда, непонятно, почему ди Парма не восстановили произведение мастера. Как бы там ни было, Мантини остался в коллекции и, очевидно, ценился в семье столь мало, что в шестидесятые годы девятнадцатого века она подарила картину церкви Святой Варвары в качестве надалтарного изображения.
На небе не хватало солнца. Не было его. От пальм навстречу мне тянулись короткие, как и полагается в это время в этих широтах, словно бы усохшие тени, но солнца я не увидел ни в той точке небосклона, где ему в данный момент полагалось быть, ни вообще на небе. Деревья отбрасывали тени, я отбрасывал тень, даже брошенный крабом орех отбрасывал тень, мириадами искорок, отраженных лучиков блестело море, но солнца не было. Исчезло неизвестно куда, и я понял, что это первый сюрприз заколдованного места…
Впервые я увидел эту картину год назад, когда только начинал работать над диссертацией. Затем, узнав, что под ней может скрываться Рафаэль, я вернулся проверить свою догадку, но картина исчезла. Какой-то проходимец увел ее у меня из-под носа».
Думать над этим я не стал – не было смысла с первых минут размениваться на эту загадку. Вряд ли она последняя, вряд ли она самая важная. Я просто пошел в глубь рощи, держа руку на пистолете. Не думаю, чтобы пистолет мог чем-то помочь в единоборстве с силой, которая играючи проглатывала вертолеты и спутники, но так уж повелось с начальной поры, так уж диктовал длиннейший перечень стычек и войн, именовавшийся историей, так он на нас повлиял – прикосновение к оружию всегда рождало уверенность и помогало не падать духом.
Я не уловил места, где началось ЭТО, места, где незаметно, неуловимо пальмовая роща перелилась в обыкновенный смешанный лес, вполне уместный на широте Парижа, Рязани или моего родимого Красноярского края, но немыслимый здесь, в этом климатическом поясе. Сюрприз номер два…
Досада арестованного, пробивавшаяся даже сквозь официальный стиль протокола, была понятна Боттандо. Мало того, что от парня ускользнула возможность сделать величайшее открытие в мире искусства, так еще и арестовали как какого-нибудь бродягу. Конечно, если допустить, что это действительно величайшее открытие. В любом случае, если картина исчезла, нужно этим делом заняться. Боттандо никогда не упускал случая прогуляться по Риму, поэтому спустился на второй этаж, позвал Флавию, и вместе они отправились к церкви Святой Варвары.
Я подошел к ближайшей сосне, потрогал шершавую кору, чтобы убедиться, что дерево настоящее, и убедился, и…
Больно! Или только кажется, что больно, а на деле просто плывешь куда-то, и непонятно, что существует, а что мерещится, и адская боль в висках, да и тела вроде бы уже нет, растворилось паром…
«Одним из преимуществ нашей работы, — размышлял Боттандо дорогой, — является возможность жить в Риме». Он родился в маленьком городке, но, прожив в Риме тридцать лет, считал себя настоящим римлянином. Прежде он служил в Милане и был недоволен не столько работой, сколько самим городом — считал его бездушным и бесцветным.
…Тридцать третьего апреля я ехал к себе в офис. Стояли белые ночи, ослепительные ночи, когда светло, как днем, когда можно читать газету в подворотне, вообще можно все, кроме одного – укрыться в тени. Тяжелое время для воров. Белая ночь не прячет, с головой выдает и бульдогу-полицейскому, и скучающему обывателю, для которого первое развлечение – погнаться за карманником. У собора Святого Меркурия стоял на коленях хилый золотушный вор и молился, вернее, проклинал покровителя за эти ночи и за шагнувшую наперекос судьбу.
Но в один прекрасный день Боттандо получил новое назначение — его пригласили в Рим возглавить управление по борьбе с кражами произведений искусства, которые на тот момент стали настоящим бедствием для Италии. Образованию управления предшествовала пропажа двенадцати знаменитых полотен из лучшего — и теоретически лучше всего охраняемого — музея страны. Полицейские, как обычно, не знали, с какого конца подступиться к расследованию. У них не было связей в мире искусства, они не знали потенциальных заказчиков и не имели никаких зацепок для начала поиска.
Я поехал дальше. Перекресток был пуст, только у светофора скучал себе часовой в блестящей кирасе, зевал и чесал пятку древком алебарды. Заметив мою машину, он оживился и заорал:
В стране, где любовь к искусству — черта национального характера, дело грозило перерасти в политический скандал. Небольшие партии в правящей коалиции стали выступать с речами о защите национального наследия от алчных иностранцев, стремясь этим пошатнуть ряды более многочисленной партии христианских демократов. В какой-то момент даже показалось, что социалисты выйдут из коалиции, правительство подаст в отставку и благодаря любви к искусству страна возьмет новый политический курс.
– Эй, приятель, огоньку не най-дется?
Но ничего этого не случилось. Полиция углядела в ситуации возможность разрастись до размеров своего вечного соперника — карабинерии и предложила объявить борьбу с кражами произведений искусства общенациональной задачей. Министр внутренних дел поддержал предложение, организовал новое управление и на должность начальника пригласил Боттандо, который в то время вел неравную и заранее проигранную борьбу с преступниками в белых воротничках, заправлявшими в финансовых кругах Милана.
Я равнодушно щелкнул зажигалкой.
Перевод в Рим стал одним из самых радостных событий в карьере Боттандо. Все вечера напролет он бродил по улицам древнего города, любуясь достопримечательностями, посещал величественные развалины Императорского форума, наслаждался тишиной и умиротворением средневековых храмов, восхищался экстравагантными памятниками барокко. Он мог бродить, сколько хотел, и благословлял свой статус холостяка, даривший ему такую свободу.
– Вурдалак? – лениво поинтересовался он.
Вот и сейчас, шагая рядом с Флавией, Боттандо постоянно смотрел по сторонам и повел ее к церкви Святой Варвары кружным путем — дело, по которому они шли, было не особенно срочным, и лишние пять минут не имели значения. Стояла ранняя весна, светило утреннее солнце, и просыпающийся Рим, несмотря на дорожные пробки, мусор и шум толпы, казался Боттандо волшебным местом. Желтые здания упирались в чистое голубое небо, из открытых дверей баров и ресторанов неслись изумительные ароматы кофе и готовящейся еды, без умолку болтающие официанты в безупречно чистых рубашках выносили на улицу столики, расстилали на них хрустящие белые скатерти и расставляли миниатюрные вазы с цветами. В поле зрения Боттандо попали несколько туристов, как всегда, утомленных и в своей обычной униформе — мятая одежда и рюкзак за спиной. К счастью, туристов в это время года еще немного, основной наплыв начнется лишь через несколько недель. А пока Рим принадлежал только римлянам, и Боттандо чувствовал себя в нем как в раю.
– Бюро «Геродот», – сказал я, наслаждаясь его страхом. Бюро «Геродот» уважают все, мы достаточно цивилизованны для того, чтобы заставить себя уважать…
Наперерез мне промчалась длинная открытая машина – добрый старый «дюзенберг», набитый до отказа хохочущими мохнорылыми чертями и ведьмами в джинсах – торопились на шабаш, плясать под луной и хаять бога. Я лично ничего не имею против бога, хотя он и создал этот сволочной мир. Правда, ходят, и давно уже, упорные слухи, что старик тут ни при чем – ни сном ни духом (абсолютно непричастен), а на самом деле наш клятый шарик – результат безответственных пьяных забав двух профессоров физики (одного из Гарварда, второго из «Аненэрбе»), хозяина публичного дома из Атлантиды, боливийского алкоголика-сантехника и китайского философа Кво-Пинга. Утверждают, будто эта никогда не просыхавшая компания, перепробовав все обычные шутки, в поисках чего-нибудь пикантного сотворила наш мир за трое суток и два часа, а потом, испугавшись последствий и судебного преследования, свалила все на бога, и как-то обошлось. Все может быть. После водородных бомб и лазерного оружия от физиков можно ожидать любой пакости…
Их путь к церкви Святой Варвары пролегал через рынок на Кампо-дей-Фьори. С восточной стороны он выходил на виа Джиуббонари — узкую прямую улочку с магазинами, торгующими обувью и одеждой. Она была слишком узкой, чтобы по ней могли ездить машины, но несколько «фиатов» все же сумели протиснуться и теперь медленно ползли, оглушительно сигналя пешеходам и заставляя их передвигаться, прижимаясь к зданиям. Боттандо с Флавией спустились по улице, свернули налево и, обогнув магазин «сэконд-хэнда», оказались перед церковью Святой Варвары.
Черти пронеслись, оставив запах серы и бензиновой гари, я выругался им вслед и хотел тронуть машину, но кто-то махнул мне рукой. Я опустил стекло. Ко мне подбежала девушка, нагнулась к окну и попросила:
Это была крошечная церковь, которую не удостоил вниманием даже Боттандо. Она выглядела совершенно заброшенной и по размерам вполне могла сойти за макет. Но генерал знал, что в отличие от больших городских базилик эта церковь имела свой приход и священника. Датировалась она приблизительно семнадцатым веком, ее архитектура была традиционной, и даже самый внимательный турист прошел бы мимо нее, не заметив.
– Подвезите.
– Садись, – сказал я.
Зайдя внутрь, Боттандо подумал, что не стоит винить туристов за подобное небрежение. Потолок церкви был отделан серым пластиком, а утварь отличалась редким однообразием. Но даже здесь он испытал чувство, которое всегда посещало его даже в самых скромных церквах Рима. Когда его охватил холод, идущий от древних стен, ноздри уловили слабый аромат фимиама, а глаза привыкли к полумраку, Боттандо вдруг почувствовал, что проваливается в прошлое, на много веков назад. Но современный алтарь — абсолютно чужеродный элемент в этом старинном здании — быстро заставил его очнуться. Боттандо услышал, как Флавия неодобрительно фыркнула.
Она села, чинно сложив руки на коленях. Я искоса разглядывал ее: джинсы, ало-черная рубашка, черные волосы и зеленые глаза, в общем-то красивая, но нужно быть начеку – черный и зеленый издревле были исконными цветами дьявола, а нынче белые ночи, в белые ночи нужно бояться всего, каждый может оказаться нежитью, стремящейся перегрызть тебе глотку или зачаровать, берегись белых ночей, пилигрим… Я был начеку, под левым локтем пистолет с серебряными пулями для вурдалаков, под правым – со свинцовыми пулями для людей, нужно только не перепутать, за какую рукоятку хвататься. Оплошавший рискует головой – как мой друг Клай, которого загрызли вурдалаки у Черной Межи, и теперь шатается парень с их бандой, видел я его недавно в баре «У Гришеньки Распутина», где вечно собирается всякая шваль – попы-расстриги, агенты ЦРУ, инкубы и тролли.
— Шагая в ногу со временем, священники надеются заманить к себе молодежь, — заметила она.
Но нет, с девчонкой все в порядке – на запястье у нее я увидел серебряный браслет, и от сердца сразу отлегло. Вурдалаки боятся серебра, если здесь серебро, кровососом и не пахнет, стоп, парень, стоп…
— Возможно. Но у них нет другого выхода. Согласись, неприятно проснуться однажды утром и узнать, что вся паства рассыпалась от старости.
– Ты кто? – спросил я.
— Наверное. Я никогда не разделяла клерикальный энтузиазм. Под пристальным взглядом священника мне становится неуютно. И вообще я предпочитаю ловить жирных коррупционеров, а не вести душеспасительные беседы с пастором.
– Ольга, – сказала она. – Просто Ольга. Восемнадцать лет. Любовника нет. Работы тоже. Здесь – второй день. Мне здесь странно.
Боттандо подумал, что Флавия никогда не выказывала особой любви к священникам. Он уже собирался выразить опасения относительно нравственного здоровья своей помощницы, когда предмет их дискуссии неслышно появился из-за двери за старым алтарем.
– У нас всегда так, – сказал я. – Такой уж у нас город – обычный европейский городишко в большинство дней и дикая химера в белые ночи. Здесь собрано все иррациональное, и мы этим гордимся, ведь ни у кого ничего подобного нет. Значит, ищешь работу? Ну разумеется, лейтмотив века… Придумаем что-нибудь. Люблю иногда для развлечения поиграть в благотворительность, знаешь ли…
На первый взгляд он ничем не напоминал карикатурный образ мрачного худого иезуита, нарисованный воображением Флавии, и не походил на человека, который может несколько лет провести в трущобах, творя богоугодные дела, а затем огорчить Ватикан, рванув в Южную Америку торговать оружием. Небольшого роста, с полным румяным лицом, он как нельзя лучше подходил для синекуры
[1] в Ватикане. Но с этими священниками никогда не угадаешь, подумал Боттандо. Во всяком случае, приветствовал их он достаточно любезно.
– Это кто? – спросила Ольга.
— Насколько мне известно, у вас пропала картина, — начал генерал после взаимного представления. — И поскольку факт кражи налицо, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.
Священник нахмурился, в задумчивости сложив ладони на груди.
По тротуару шел огромный черный кот, вальяжный, блестящий, с пронзительными зелеными глазами.
— Не представляю, откуда у вас такие сведения. Над алтарем действительно висела картина, но мы продали ее около месяца назад.
– Это Кот, – сказал я. – Слуга Короля Черных Котов профессора Хименесчера. Их у него штук с полсотни. Он рассылает их повсюду, и они делают все, что он захочет, а что он захочет завтра – никому не известно. Может быть, ему самому тоже. Вчера он захотел самую красивую гимназистку города, позавчера Коты украли памятник королю Юргену Раколову, а третьего дня забросали яйцами тенора из мальтийской оперы. – Я опустил стекло и крикнул: – Эй, котяра, куда идешь?
— Продали? Кому? Разве это не собственность прихода? Я полагал, такие сделки заключаются с разрешения Ватикана. А они обычно информируют нас.
Священник выглядел смущенным.
– Как знать, – сказал Кот. – Может быть, я и не иду вовсе, а стою себе потихоньку. Мир наш, старик, полон парадоксов…
— Да, верно. — Он помолчал. — Вам обязательно нужно составить рапорт? Дело в том, что мне хотелось бы избежать бюрократических проволочек.
– Без ссылок на Зенона, – поморщился я. – Куда ты стоишь?
— Пока я не знаю. У нас появились сведения, что картина украдена. Если вы ее продали, нас это больше не интересует. Улаживайте свои дела с Ватиканом сами.
– Да Королю новая идея в башку стукнула, – оглянувшись по сторонам, признался Кот. – Потому как он Черный Король, то и гарем должен иметь из одних брюнеток. Вот я и шлындаю, как последний бродяга. Продай свою, а?
— Она не украдена. — Священник немного подумал и счел необходимым дать разъяснение. — У меня есть программа помощи наркоманам в округе Кампо — мы даем им кров, пищу, пытаемся отучить от наркотиков и помогаем наладить новую жизнь.
– А кол осиновый не хочешь? Мы вам пока не по зубам, кисонька, шлепай себе дальше…
Боттандо кивнул. Он знал о подобных программах еще по работе в Милане. Как правило, их проводили в жизнь священники из богатых приходов. Конечно, они не решали проблему, но правительство не занималось ею вообще.
И Кот пошел искать брюнеток, а мы уехали.
— На это требуется много денег, а у нас, как видите, небогатый приход. Мы не получаем пожертвований от посетителей, ни единой лиры от епархии и из бюджета города. Около месяца назад у нас появился человек, который выразил желание купить надалтарную картину. Он предложил сумму, на которую — наша программа может существовать целый год, и я согласился. Сделка не была зарегистрирована в Ватикане, потому что в этом случае они забрали бы большую часть денег себе. Я решил, что моим заблудшим овцам эти деньги нужнее.
Боттандо снова кивнул. Он уже привык к тому, что все действуют в обход правил, хотя это и затрудняло его работу.
Когда мы шли к входу в бюро, над головой свистнула пуля. Как всегда.
— Сколько он заплатил?
— Десять миллионов лир, — ответил священник. — Конечно, картина не стоит таких денег, и я счел своим долгом сообщить ему об этом, но он сказал, что некий коллекционер мечтает приобрести картину Мантини и готов заплатить за нее больше реальной стоимости.
– Глупости, – сказал я Ольге. – Мелочи. Забавляется кто-нибудь, серьезные дела так не делаются…
— Он дал вам расписку?
Мы вошли в огромный холл с бассейном посередине. Бассейн был облицован черно-красными камнями, в нем плескалась зеленая, сплошь в сердцевидных листьях кувшинок вода, а в воде плавала русалка Барбара, постреливая по сторонам блудливыми глазами цвета ряски. Рядом примостился ее сожитель, осьминог Амбруаз, забулдыга, похабник и куклуксклановец. Вышвырнули бы мы его давно, да мешают его широкие связи…
— Разумеется, все было оформлено как положено. Если хотите, я принесу копию квитанции.
В углу ржала над затасканными «бородатыми» анекдотами толпа полупрозрачных призраков – почетно погибшие при исполнении бывшие агенты тянулись сюда по старой памяти, потому что разведка привлекает души во сто раз сильнее пения сирен. Завидев меня, все рывком сдернули кепочки и отвесили церемонные поклоны.
Он поспешно удалился в ризницу и вернулся с большим листом белой линованной бумаги, в верхнем правом углу которого стоял штамп.
Мы поднялись на второй этаж и сразу же услышали выстрелы – утренняя зарядка Бака-младшего, разминка в стиле «ретро».
— Вот. «Продан „Отдых на пути в Египет“ Мантини из церкви Святой Варвары в Риме за десять миллионов лир». Дата — пятнадцатое февраля, а здесь подписи — моя и покупателя, Эдварда Бирнеса. Я смотрю, он не указал своего адреса. Как же я сразу не заметил? Но он заплатил наличными и дал щедрое пожертвование на мою программу, так что это, наверное, не имеет большого значения?
В длинном зале у обитой войлоком стены стояли картины, мраморная статуя, чернофигурные и краснофигурные амфоры, толстые фолианты в объеденных мышами кожаных переплетах, а у противоположной стены лежал на поролоновом матраце Бак-младший и, закусив сигаретку, целился из «эм-шестнадцатой».
ГЛАВА 2
Около восьми вечера Флавия ди Стефано вздохнула, бросила взгляд на оставшуюся работу и бодрой походкой вышла из офиса. День выдался трудный и не особенно плодотворный.
Бах! И чернофигурная амфора разлетелась в черепки.
После посещения церкви Святой Варвары она провела остаток дня, делая запросы о Мантини, — не особенно занимательная работа для человека, мечтающего разоблачить коррупционеров в правительственной верхушке. Обзвонив уйму госучреждений, Флавия убедилась, что сделка была абсолютно законной. Владелец добровольно продал картину, а покупатель легально вывез ее в Англию, сообщив о своих намерениях всем заинтересованным органам. Он заполнил необходимые бланки и квитанции, получил разрешение министерства культуры, казначейства, миновал все таможенные препоны.
Бах! И отлетел в сторону пробитый насквозь фолиант.
Обычные действия добропорядочного торговца произведениями искусства. За исключением того маленького факта, что король лондонских дельцов от искусства мог заинтересоваться Рафаэлем, но никак не Мантини. Просмотрев Уголовный кодекс, Флавия так и не нашла зацепки для заведения уголовного дела. Если бы Бирнес сам спрятал Рафаэля под своей мазней и скрыл данный факт, это было бы преступлением. Если бы вывез картину контрабандой — тоже. Если бы украл — нет проблем. Во всех этих случаях у Флавии был бы шанс вернуть картину в Италию. Но нет никакой возможности привлечь человека к ответственности, если он сам не является лицом, скрывшим Рафаэля под другим изображением. А Бирнес скажет, что ни о чем таком не подозревал. Конечно, это будет откровенной ложью, но как докажешь?
Бах! И у статуи появилась во лбу черная рваная дыра.
Флавию душил гнев от сознания своего бессилия. Она была убеждена, что абсолютно все торговцы картинами — жулики. Они скупают работы по дешевке, заведомо зная, что смогут перепродать их в десятки, а то и в сотни раз дороже. Но Бирнес являлся в этом смысле исключением — он часто передавал картины в дар итальянским музеям или предоставлял их на время проведения выставок и, кстати, отлично владел итальянским. За свои заслуги он имел награды от итальянского и французского правительств, а английская королева пожаловала ему рыцарское звание. Имея репутацию безупречно честного и компетентного в своей области человека, Бирнес никогда не был замечен даже в незначительных нарушениях закона, не говоря уж о серьезных преступлениях. Все это свидетельствовало о том, что он слишком умен и изворотлив, чтобы дать себя поймать, и это-то и приводило Флавию в ярость.
Бах! И пейзаж в стиле Барбизонской шко…
Отчасти ее гнев объяснялся тем, что она, как и все итальянки, была страстной патриоткой. На протяжении столетий весь мир хищной птицей реял над Италией, отнимая у нее лучшие ее сокровища. В Италии не осталось ни одного музея, который мог бы соперничать с Национальными галереями в Лондоне и в Вашингтоне или с парижским Лувром. Многие живописные произведения остались в Италии только потому, что были написаны на стенах. Правда, в двадцатых годах нашелся американский миллионер, который ради обладания фресками Джотто готов был купить здание церкви в Ассизах, чтобы по частям переправить его пароходом в Аризону. Потеря еще одного Рафаэля стала бы для итальянцев трагедией, даже если ранее они не знали, что он у них был.
Погруженная в эти мысли, Флавия быстро шагала по улицам, направляясь к пьяцца Навона. Она пригласила пообедать экс-заключенного, надеясь в более непринужденной обстановке разговорить его и выведать больше подробностей об интересующем ее деле. Флавия не сомневалась, что Аргайл рассказал правду, но после ночи, проведенной в камере, человек всегда может упустить какие-то мелочи.
Флавия торопилась: она чуть не забыла о встрече. На ходу она открыла сумочку, которую, по римской моде, носила на шее, чтобы уберечься от карманных воров. Денег должно было хватить на обед для двоих. Флавия догадывалась, что ей придется оплатить обед своего спутника, и эта перспектива ее нисколько не смущала — она была современной девушкой. Но вот ее мать ни за что бы не пошла в ресторан за свой счет и, несмотря на либеральное отношение к новым веяниям, была бы шокирована, узнав, что Флавия платит за мужчину.
…Я вновь стоял у сосны и гладил шершавую кору. Я вновь стал самим собой, прекрасно помнил, кто я такой, кто меня сюда послал и зачем. Все помнил. Но эта фантасмагория с белыми ночами, черными котами и пальбой по картинам еще секунду назад была реальностью, и я тогда находился в чьем-то чужом теле. Еще один сюрприз, но анализом заниматься рановато. И поворачивать назад рановато. Так что я отправился дальше.
Они договорились встретиться в ближайшей траттории, ничем не выдающейся, но зато расположенной недалеко от дома Флавии. К тому же она знала, что кормят там более или менее прилично. Как и в любом другом заведении Рима, там подавали изумительную пасту и соусы к ней, но ужасно готовили все остальные блюда. В Турине, где Флавия выросла, повара понимали толк в мясе, римляне же довольствовались куском подошвы под разными соусами. Со временем она привыкла к такой еде, но все же часто, выйдя из ресторана, испытывала тоску по родине.
Аргайл расположился за угловым столиком, откуда вежливо помахал ей рукой. По английским меркам он, наверное, считался красивым, но Флавию такой тип мужчин не привлекал. Высокий, светловолосый, одетый старомодно и довольно безвкусно. Наиболее примечательной чертой его внешности были ладони и пальцы — очень длинные и изящные. На допросе Аргайл все время заламывал руки, поэтому Флавия обратила на них внимание и подумала, что ему подошло бы играть на скрипке или на каком-нибудь другом музыкальном инструменте.
Глава вторая
Сейчас молодой человек был совершенно спокоен, свобода определенно пошла ему на пользу.
Минут через десять я вышел на дорогу, черную десятирядную автостраду. Судя по полустершейся разметке, ездили по ней долго. Никаких автострад земляне здесь не строили – к чему какая бы то ни было дорога на необитаемом островке размером два на пять с половиной километров? Да и сами автомобили здесь абсолютно не нужны…
— Для человека, у которого увели из-под носа Рафаэля, вы выглядите слишком хорошо, — заметила Флавия.
Я пошел вправо – вправо просто потому, что нужно же было куда-то идти. Труп я увидел, свернув за поворот. Он лежал на обочине, руки были связаны белой нейлоновой веревкой, а спина буквально изрешечена пулями – в него продолжали стрелять, когда он уже умер, стреляли без нужды, пока не кончился магазин. Стрелявший был охвачен злобой и ненавистью, ему мало было просто убить… Неуютный мир.
Он счастливо улыбнулся:
Я встал на колени и без колебаний перевернул его на спину. Такая работа – не бойся испачкаться в крови, не бойся испачкаться в дерьме, вообще ничего не бойся, кроме того, чего необходимо бояться. Лапидарная истина. Вот только никто до сих пор так и не определил в циркулярно-уставном порядке, чего же следует бояться. Решать это предстоит самому, на месте…
— Наверное, я не должен радоваться. Но ведь я убедился, что мои догадки верны, хотя все произошло совсем не так, как мне представлялось. А побывать под арестом тоже по-своему занятно.
— Как с вами обращались?
Молодой парень, рослый и симпатичный… Я собрал и сосчитал гильзы – сорок штук, как раз автоматный магазин, калибр 6,85. Судя по пятнам крови и трупному окоченению, убили его час-полтора назад, никак не позже. Из-за деревьев выглядывали крабы, ждали, когда я уйду. Мне стало противно, я запустил в них пригоршней гильз, оставив одну себе в качестве вещественного доказательства, и ушел восвояси, пошел себе дальше по краешку великолепной автострады.
— Прекрасно. Очаровательные люди. Они даже отпустили меня на ленч, взяв обещание вернуться через три часа. Наши лондонские тюремщики вряд ли были бы со мной так любезны.
— Вас не отпустили бы, если бы вы представляли опасность для общества. Скажите, вы очень расстроились из-за картины?
Значит, здесь еще и убивают. Куда-то делось солнце, откуда-то взялась автострада, и наплывают неизвестно куда переносящие галлюцинации. И еще здесь стреляют в людей… Слева раздался рев, душераздирающий, страшный, какой-то первобытно могучий, и вдруг оказалось, что я уже залег за деревом на обочине, рот полон песка, пистолет направлен в сторону рева, и хочется раствориться, стать малюсеньким, крохотулечкой такой, песчинкой, и шапку-невидимку хочется до слез… Чудовище ревело далеко, но все равно чувствовалось, какое оно огромное, страшное, чувствовалось, что ему ничего не стоит проглотить какого-то там пигмейчика не жуя.
— Да, чего уж скрывать, — пробормотал Аргайл, тыкая вилкой в тарелку с макаронами. — Я мечтал, что все будет по-другому: я восстановлю картину и объявлю о ней миру в каком-нибудь известном научном издании. Мое сообщение станет сенсацией. Я сделаю на этом деле карьеру, счастливый священник возблагодарит Бога за дар, ниспосланный его приходу, а мир станет богаче еще на одного Рафаэля.
Я был подавлен страхом, но не настолько, чтобы стать затравленным животным, думающим только о бегстве. Павлин, между прочим, тоже орет мерзко и страшно, тот, кто услышит его впервые, не видя, может не на шутку испугаться… И еще. Ясно, что это не наша автострада, не наш мир, однако автострада предполагает наличие крупных городов, развитой цивилизации, а какая цивилизация позволит крупным хищникам бесчинствовать в районах своих дорог и городов? Хотя… Возможно, зверюга вовсе не хищник, возможно, это заповедник… в котором расстреливают? Стоп. Самое опасное – с первых минут, с ходу подгонять окружающее под привычные стереотипы, привлекать гео-, антропо– и прочие центризмы. Будем обходиться простой констатацией фактов. Дорога идет через лес. В лесу лежит труп. Вдали кто-то ревет. Вот и все…
Он говорил по-итальянски с небольшими ошибками и сильным акцентом, но вполне сносно. Флавия из принципа разговаривала с иностранцами только на своем родном языке. Это было трудно, поскольку почти никто из них не владел итальянским, они мучительно искали нужные слова в разговорниках, тыкали в уличные вывески, но Флавия была неумолима и считала, что оказывает им услугу, предоставляя возможность попрактиковаться. Она потратила несколько лет на изучение английского и не видела причины, почему бы другим людям ни приложить такие же усилия, чтобы выучить ее родной язык.
Но «кто-то» заревел уже ближе, и я приготовился к бегу на длинную дистанцию. Очень может быть, что при ближайшем рассмотрении инспектор МСБ вполне подойдет как строчка в меню…
— Вам пришлось спуститься на землю: картину перехватил Бирнес, а ваши догадки так и не получили своего подтверждения.
И тут, словно в плохом фильме, я услышал рокот мощного мотора – очень быстро приближалась какая-то машина. Выбора у меня не было. В конце концов, люди, пусть даже вооруженные, – это уже не чудовище, а старый, насквозь знакомый противник, так что не известно еще, кто кого возьмет в плен…
— Я потратил уйму денег, чтобы приехать сюда и лично во всем убедиться, несколько месяцев копил деньги на билет. Представьте, что со мной было, когда я увидел, что картины нет на месте. Я стоял перед алтарем, не зная, что думать. И вдруг на меня налетел этот ваш тупоголовый полицейский и потащил в участок. Но теперь у меня не осталось сомнений: такой человек, как Бирнес, не стал бы покупать картину, если бы она не была действительно ценной.
Взвесив все шансы, я вышел на обочину и скрестил руки на груди, чтобы моя поза не показалась им угрожающей. Напряг мускулы, изготовился и облюбовал хорошее толстое дерево, из-за которого в случае надобности можно было бы удачно отстреливаться.
— Знаете, что меня удивляет? Почему вы сразу не написали приходскому священнику о своих подозрениях? Он отправил бы ее на экспертизу и не стал бы продавать, не дождавшись результатов.
Из-за поворота вылетел зеленый джип. Кроме водителя, никого в нем не было, он затормозил с визгом и скрежетом, развернувшись градусов на сорок, и я не изменил позы – уж одного-то, будь он и прекрасно подготовлен, я возьму, как грудного…
— Конечно, я поступил как последний идиот. — Аргайл помрачнел и отложил вилку. — Видите ли, искусствовед — неблагодарная профессия, даже жестокая. Я боялся, что если скажу кому-нибудь о своем открытии, то в церковь сразу приедет какая-нибудь шишка из Национального музея и припишет находку себе. Судите сами: разве кто-нибудь устоит перед таким искушением?
За рулем сидела девушка, симпатичная такая девчонка лет двадцати, в брезентовых брючках и зеленой, похожей на форменную, рубашке, но без погон и эмблем. Я стоял и смотрел на нее. Очаровательная такая лапочка, зеленоглазая, с длинными черными волосами. Эстетическую прелесть портрета портила одна-единственная деталь: в руке лапочка держала солидный крупнокалиберный пистолет, и ствол был направлен прямехонько мне в сердце, а лицо у нее стало раздумчивым, словно она решала, пристрелить ли меня на месте или стоит подождать – вдруг обнаружатся смягчающие обстоятельства.
Флавия начала проникаться сочувствием к Аргайлу. В конце концов, в чем его вина? В том, что он хотел немного славы и небольшого продвижения в профессии, в которой так трудно отвоевать свою нишу? Как жаль, что его мечты не сбылись — Бирнес в своей ненасытной жажде денег заграбастал картину, чтобы заработать еще больше, хотя куда уж больше?!
– Ну, что нужно? – спросила она резко. Язык этот не был моим родным, но я прекрасно им владел. – Руки вверх, ты!
— По крайней мере вы можете написать статью о своем открытии. Кстати, зачем вы рассказали о нем Бирнесу? Вы и так проявили себя неважным стратегом, но этот ваш поступок…
– Слушай, а ты симпатичная, – сказал я, из вежливости подняв руки.
— Да ничего я ему не рассказывал! — возмутился Аргайл. — Я, конечно, несколько рассеян, но не сошел с ума. О Мантини-Рафаэле не знала ни одна душа, кроме моего научного руководителя, но ему я не мог не сказать. К тому же он очень порядочный человек, ненавидит спекулянтов и последние годы живет затворником в Тоскане. Нет, Трамертон не мог выдать мой секрет. — Аргайл покачал головой. — Наверное, нужно написать ему о случившемся. История о том, как я пострадал за науку, оказавшись за решеткой, произведет впечатление даже на него. А статья… я, конечно, напишу ее. Но, понимаете, мне необходимо успеть застолбить заявку, а для этого нужно немедленно предпринять какие-то действия. Публикации в приличном журнале можно прождать несколько месяцев. К тому времени всем уже осточертеет слушать про этого Рафаэля. Как только Бирнес удостоверится, что картина настоящая, он сразу же сделает сенсационное заявление для прессы. Прикормленные им искусствоведы начнут публиковать статейки о великолепных шедеврах старых мастеров, и когда интерес просвещенной публики достигнет своего апогея, Бирнес выставит Рафаэля на аукционе «Кристи».
– Ну да?
Официант убрал тарелки и принес следующее блюдо. Аргайл посмотрел на него с подозрением.
– Ага. Прямо-таки очаровательная. Вот только пистолет тебе не идет. Он, между прочим, стреляет. Ты об этом знаешь?
— На торги съедутся денежные мешки со всего мира, там будут представители самых известных музеев. Какой-нибудь тип вроде Гетти продаст собственную мать, лишь бы заполучить картину. Вы можете представить, по какой цене уйдет Рафаэль? В сравнении с ней цена, по которой были проданы «Подсолнухи» Ван Гога, покажется смехотворной.
– Что тебе нужно? – спросила она тоном, показавшим, что всякое балагурство здесь неуместно.
– Куда ты едешь?
— Почему вы так думаете? Ведь это не единственное произведение Рафаэля, он написал десятки полотен.
– В город.
— Да, но все они с незапамятных времен находятся в собственности музеев или Ватикана и не продаются. И если на аукционе появится новая картина Рафаэля, спрос на нее будет колоссальный. А спрос формирует цену. Даже если это не шедевр, она все равно принесет Бирнесу целое состояние. Тем более с такой романтичной судьбой.
– Подвезешь?
— Следует признать: Бирнес очень удачно вложил свои десять миллионов лир, — заметила Флавия.
– А ты, случайно, не вурдалак? – спросила она совершенно серьезно.
— Это деньги, которые он заплатил за картину?! — Аргайл застыл, потрясенный несправедливостью судьбы. — Лучше бы вы мне не говорили. Ведь за такую сумму даже я смог бы ее купить. Ну, пусть не смог бы, но…
– Ну знаешь! – без всякого наигрыша обиделся я. – За кого только не принимали, но чтобы за вурдалака…
Флавия подумала, что у англичанина хорошо развито чувство юмора, хотя и с мрачноватым оттенком. Он был самокритичен и хорошо воспитан, но почему-то пытался скрыть это. Деловой ужин плавно перешел в доверительную беседу. Флавия решила, что с удовольствием встретилась бы с молодым человеком еще раз.
– Покажи зубы.
Аргайл наконец сообразил, что слишком долго говорит о себе, и сделал попытку сменить тему:
Это было приказано столь же серьезно, и я старательно оскалился. Вид у меня в эту минуту был не самый привлекательный и наверняка смешной, но под дулом пистолета иногда выгодно казаться смешным… Она смотрела мне в рот с таким вниманием, что я забеспокоился – кто знает, каковы здешние критерии и эталоны…
— Расскажите мне о своей работе. Получаете вы от нее какое-нибудь удовлетворение?
– Кажется, не похож, – заключила она. – Садись, но смотри у меня…
Флавия состроила легкую гримаску.
— Работы невпроворот. Подсчитано, что каждые десять минут пропадает какое-нибудь произведение искусства. При таком положении дел удивительно, как еще остается что красть.
Я прыгнул на сиденье рядом с ней, и джип помчался на дикой скорости. Лес скоро кончился, теперь справа и слева была степь, необозримые пространства, заросшие пучками жесткой высокой травы. Я взглянул на спидометр – знакомые приборы, знакомая модель машины. От того места, где я сел в машину, спидометр накрутил уже двенадцать миль. Это уже не остров, это неизвестный мир. В нем тоже есть джипы, в нем говорят на одном из языков Земли. А солнца над головой по-прежнему нет, но тень летит следом за машиной, как ей и полагается, небо синее-синее, и высоко в синеве маячит черная черточка-орел?
Аргайл заметил, что в Италии, похоже, еще много чего осталось.
Я уже вспомнил, где видел эту девушку – в той галлюцинации. Там ее звали Ольгой, и одета она была по-другому, но серебряный браслет был тот же самый, и про вурдалаков там тоже шла речь… Пора было и поэкспериментировать, тем более что ее пистолет мирно лежал на сиденье между нами, словно меч из арабских сказок.
— Это-то и плохо. По всей стране разбросаны полуразрушенные церкви и старые виллы, где хранятся никем не учтенные вещи. Но хуже всего то, что в половине случаев пострадавшие даже не заявляют о кражах.
Аргайл обрадовался, когда Флавия достала из сумки сигарету и закурила. Выудив из кармана мятую пачку, он тоже закурил.
– Слушай, а почему ты при распознавании вурдалаков пользуешься таким примитивным методом? – спросил я. (Она бросила на меня быстрый взгляд, пока спокойный.) – Может быть, я вурдалак новейшей формации, мутант с нормальными зуба…
— А почему? Что им мешает заявить в полицию?
Взвизгнули тормоза, джип развернуло поперек дороги, девушка бросила руль, но я успел раньше, и вырываться ей было бессмысленно – этим приемом я в свое время упаковал не кого-нибудь, а Большого Ольсена… Я хотел сказать, чтобы она не барахталась, что это только шутка, но меня удивил ее взгляд – она смотрела на меня полными ужаса глазами, дрожала, словно вокруг был трескучий лапландский мороз, и как-то странно втягивала голову в плечи.
Она начала перечислять причины, загибая пальцы:
– Нет… – прошептала она, и я почувствовал, как безвольно обмякло в слепом ужасе ее тело. – Не надо…
— Во-первых, общая неприязнь к полиции. Во-вторых, неверие в то, что вещь вернут, даже если она найдется. В-третьих, люди боятся, что власти заинтересуются их имуществом и обложат дополнительным налогом. В-четвертых, угрозы со стороны грабителей. А как вы думаете? Если мне предложат выбирать между жизнью и картиной, я предпочту распрощаться с картиной.
Горло, сообразил я. Она защищала горло, словно я и впрямь был вурдалаком из прабабушкиных сказок и жаждал крови. Что-то серьезное и страшное таилось за всем этим, какая-то дикая сказка, ставшая, несмотря на свою дикость, частицей здешней жизни, и я окончательно распрощался с уютной гипотезой, будто меня через какой-то пространственный туннель, неведомо откуда здесь взявшийся, забросило в какую-нибудь Бразилию. Ничего подобного. Здесь жили вурдалаки, они выглядели, как обыкновенные люди, но их выдавали зубы…
Вечер оказался приятным. Флавии уже порядком надоело встречаться с мужчинами, которые ждали, что на протяжении всей встречи она будет восхищенно смотреть им в рот, слушая, какие они замечательные. Этот молодой человек слушал ее с неподдельным интересом, с легкостью вел диалог и развлекал ее весьма забавными анекдотами. Был только один неприятный момент, когда она расплатилась за них обоих, и Аргайл, засунув руки между коленей и раскачиваясь взад и вперед, уставился в потолок и промямлил что-то вроде: «Полагаю, это не значит, что…», потом глупо улыбнулся и умолк.
Она уронила голову на грудь – самый настоящий обморок. Моя аптечка с лекарствами мгновенного действия оказалась как нельзя кстати. Девушка хлопнула ресницами, открыла глаза, взглянула осмысленно и зло, и щеку мне обожгла увесистая пощечина. Вторая, третья. После третьей мне надоело, я снова скрутил ее и держал, пока не перестала вырываться – на этот раз обошлось без обмороков.
По итальянским меркам, это не значило ничего. Один пылкий поклонник, расценивший этот жест иначе, получил от Флавии сковородкой по голове. С англичанами она тоже была знакома не понаслышке и помнила, что они выражают свои чувства более сдержанно, иногда настолько сдержанно, что их можно просто не заметить. Стараясь разрядить неловкость, Флавия предложила прогуляться и съесть мороженого. Молодой человек воспринял это предложение с явным облегчением.
– Пошутили, и будет, – сказал я миролюбиво. – Отпускать?
– Отпусти.
Они дважды обошли площадь Монтечиторио и свернули к Джиолитти. Флавия была истинной итальянкой, Аргайл достаточно хорошо знал страну и разделял мнение итальянцев, что день без мороженого — пропащий день. Со стаканчиками в руках они медленно шли по улицам, смешавшись с толпой, и Аргайл снова чувствовал, что жизнь прекрасна, несмотря ни на что.
И она снова направила на меня пистолет.
– Может, хватит?
ГЛАВА 3
– Выйди из машины.
– Слушай, девочка, – сказал я. – Я здесь чужой, понимаешь? Если ты все же хочешь меня пристрелить, объясни сначала за что. Согласен, шутка была глупая, но не до такой же степени…
Аргайл распахнул дверь дома на виа Кондотти, неторопливо миновал швейцара, по-свойски помахав ему рукой, и быстро взбежал по ступенькам. В принципе он должен был показать швейцару удостоверение, подтверждающее его право посещать римский клуб иностранной прессы, но итальянские швейцары не особенно придирчивы к таким мелочам.
– Да не нужен ты мне. Просто проваливай.
Возле нас остановился колесный бронетранспортер – я и не заметил, когда он подъехал. Зеленый запыленный броневик незнакомой модели, бортовой номер пятьдесят восемь. Из люков высунулись головы в пятнисто-зеленых беретах, и кто-то спросил офицерским тоном:
Аргайл направился в бар — неуютное помещение, отделанное металлом и пластиком под дерево, — сел и заказал аперитив. Потом осмотрелся и отыскал взглядом нужного ему человека в соседнем зале. Тот одиноко сидел за столиком, поглощая поздний ленч. Перед ним стоял полный бокал виски. Аргайл подошел и сел рядом.
– Что происходит?
— О, Джонатан. — Беккет хлопнул приятеля по плечу и энергично потряс ему руку.
– Ничего, – сказала девушка быстро. – Проезжайте.
Головы хмыкнули, исчезли в люках, и броневик тронулся не спеша. У меня пересохло во рту – за ним на длинных веревках волочились три трупа, привязанные за ноги, мотались, раскинув руки, и на асфальте оставался извилистый алый след…
Они познакомились около года назад, когда Аргайл жил в Риме, и успели близко сдружиться. Их знакомство состоялось на небольшой вечеринке для дипломатов на виа Джулиа. Оба чувствовали себя неудобно и большую часть вечера налегали на спиртное, пренебрегая обществом остальных гостей. По окончании вечера они решили продолжить знакомство в соседнем баре, где выпили еще. Это окончательно укрепило дружбу.
Девушка сказала с ноткой злорад-ства:
Как ни странно, у них не было ничего общего. Спокойный и замкнутый Аргайл был типичным представителем своего народа. Беккет же являлся полной его противоположностью — сумасшедший трудоголик, который постоянно трясся — от выпивки, недосыпания и вечных переживаний по поводу очередной статьи, очередного чека и от мысли, любит ли его хоть кто-нибудь. В отличие от Аргайла Беккет был вспыльчив и не считал нужным сдерживать свои внезапные вспышки, отчего многие коллеги остерегались его компании.
– Достаточно было одного моего слова, и ты стал бы четвертым, ясно?
— Каким ветром тебя занесло в Рим?
– Приятная перспектива, – сказал я. – А кто те трое?
— Прилетел с дикими гусями, — улыбнулся Аргайл. — На самом деле меня только что выпустили из тюрьмы.
– Вурдалаки, кто же еще?
Беккет издал смешок.
– Там, где я к тебе подсел, неподалеку от того места, тоже лежал труп…
— Не иронизируй, пожалуйста, — попросил Аргайл, видя, что журналист уже готов разразиться градом шуток на эту тему. — Я еще недостаточно пришел в себя, чтобы отнестись к своему заключению с юмором. Скажи, тебе нужна пикантная история?
– Ну да. Сегодня Команда прочесывала тот участок.
— О том, что папа — католик? Конечно, нужна. Только у меня нет денег, чтобы заплатить за нее.