В доме продолжались буйство и самая разнузданная вакханалия – медведь вымещал злобу за все предшествующие страдания и свою, можно так выразиться, поломанную жизнь… Среди воплей, топота и грохота вдруг громыхнул гулкий выстрел. «Ого!» – подумала Ольга, торопливо застегивая перламутровые пуговицы управительской рубашки. Кто-то из обитателей дома пришел в себя настолько, что вспомнил об оружии, да еще ухитрился пустить его в ход… Правда, судя по тому, что буйство продолжалось с прежним размахом и неистовством, стрелявший то ли промахнулся, то ли не нанес медведю серьезных повреждений – это вообще-то трудновато сделать, Ольга с ее охотничьим опытом сие прекрасно знала…
Не было ни смысла, ни времени возиться с жилетом и галстуком – не на прогулку по Невскому собиралась… Застегнув сюртук, Ольга оглянулась в поисках шляпы, но нигде не могла ее высмотреть. Досадливо выругавшись про себя, схватила с ночного столика вязаный кошелек – приятно тяжелый – засунула его в карман панталон и кинулась в коридор. Сапоги велики, болтаются на ногах, одежда висит мешком, как на пугале огородном, но это лучше, чем ничего, сойдет для ночной поры, лучше, чем голышом…
Переполох переместился на самый верхний этаж – видимо, именно там искали спасения заполошно разбегавшиеся обитатели дома. Ольга направилась вниз. Управительской шляпы не оказалось и в обширной прихожей, обставленной с той же старомодной роскошью, зато там обнаружилось сразу несколько мужицких гречневиков – высоких, конусообразных. С барским платьем они категорически не гармонировали, но что прикажете делать? Быстренько скрутив волосы в узел, Ольга нахлобучила шапку до ушей, глянула на себя в высоченное зеркало: облик, кончено, самый комический, но, используя прошлый навык, есть возможность предстать перед посторонними в образе юного городского обывателя мужского пола, по каким-то своим причинам одетого странновато, в наряд с чужого плеча. Большой город привычен ко всевозможным чудакам и эксцентрикам, насмотрелись…
Не колеблясь, она взялась за массивную бронзовую ручку, бесшумно распахнула дверь и вышла в ночную прохладу. Перед ней открылся большой двор, обнесенный высокой, обстоятельной каменной стеной. Каретный сарай, ворота, немощеное пространство…
Едва Ольга спустилась с крыльца, слева нечто метнулось ей наперерез – спешившее то на двух, то на четырех конечностях, похожее на светившуюся тускло-зеленым гнилушечьим светом скрюченную обезьяну…
Ольга от всей души, от всей злости врезала по созданию, исполнявшему роль дворового пса. Удар, нанесенный в промежутке меж двумя приступами мерцания, что кратковременно лишали силы, оказался весьма неплохим. Неизвестное создание с жалобным воем покатилось по земле, словно тряпка, подхваченная порывом штормового ветра, улетело в темное место за угол каретного сарая, откуда более не показывалось, посверкивало только алыми глазками и орало на манер рассерженного кота.
И стена, и ворота оказались достаточно высокими, так что нельзя рассмотреть улицу. Ольга подошла к воротам, запертым на внушительный замок размером с человеческую голову – ну вот, и калитка на замке…
Ольга уже приготовилась было разнести какой-нибудь из замков, но ощутила, что с мерцанием происходят новые метаморфозы и ее бессилие необычно затягивается.
Как только сила вернулась, Ольга, не размениваясь на возню с замками, оттолкнулась от земли и взмыла вертикально вверх, стремясь одним прыжком оказаться по ту сторону ворот. Почувствовала, как сапоги сползают с ног. Через мгновение они глухо упали во двор, а возвращаться за ними категорически не тянуло – и Ольга, босая, повисла над воротами…
И рухнула на них, ударившись грудью так, что дыхание сперло, а пронзительная боль разлилась по всему телу. Уцепившись руками за каменный козырек над воротами, Ольга повисла на них со стороны улицы. Если разжать пальцы и спрыгнуть – грянешься с приличной высоты, можно ноги переломать, расшибиться… Почему сила не возвращается? Ну вот, кажется…
Ощутив прилив прежнего умения, она все-таки рискнула отпустить холодный камень. Полетела над землей, горизонтально – и, повинуясь некоему чутью, поторопилась спуститься ниже, еще ниже…
Вовремя. Колдовские способности внезапно пропали, начисто… Ольгу потянуло вниз, как брошенный с крыши кирпич, но она уже была достаточно низко, так что словно бы спрыгнула всего-то с пары ступенек лестницы… Обошлось.
Она стояла на узкой немощеной улочке. Насколько удавалось рассмотреть, оказавшись в положении самого обычного человека, не наделенного колдовской способностью видеть во тьме, как днем, на другой стороне улицы тянулись сплошной линией какие-то неприглядные строения, ничуть не похожие на жилые: кирпич и камень, глухие стены, только под самой крышей кое-где имеются узкие горизонтальные окошечки – скорее уж щели, забранные железными прутьями. Купеческие лабазы? Казармы? Какие-то иные казенные здания?
Справа тускло горел на полосатом столбе один-единственный уличный фонарь. Других поблизости не усматривалось. Ольга совершенно не представляла, где очутилась, не настолько хорошо она знала Петербург, чтобы моментально сориентироваться по столь скудным приметам.
Кругом ни единой живой души. Что же это за место? Охта? Где-то на Васильевском? Выборгская сторона? Захолустье, одним словом, а вот точнее определить невозможно…
Как бы там ни было, не стоит здесь далее задерживаться – во избежание возможных неприятных сюрпризов. Ситуация тем более опасная, что исчезнувшая только что сила все не возвращается, хоть ты тресни, от прежнего умения не осталось ничегошеньки, ни крохотной капельки…
Ольга так и стояла возле высоченных ворот, поеживаясь от ночного холода и переступая босыми ногами: ждала, когда кончится очередной прилив бессилия и вернется прежнее умение.
Не дождалась. Как ни пыталась, результат был всегда один… точнее, совершеннейшее отсутствие какого бы то ни было результата. Слезы наворачивались на глаза от столь печального оборота дел.
Наверху, в доме, раздался громкий выстрел – и еще один, а за ним и третий. После этого уже не было слышно ни адского шума, ни медвежьего рыка – да и прочие звуки прекратились. Ольга поняла, что с косолапым мстителем покончено, а значит, уцелевшие начнут осматривать дом, первым делом спустятся в подвал и обнаружат, что птичка упорхнула…
Как-то не хотелось даже думать о том, что может быть потом, насколько быстро поставят в известность господ и что предпримут граф с камергером. Следовало побыстрее отсюда убираться, вот и все, а попечалиться над своей жалкой участью можно и позже, уже в безопасности. Собственно говоря, ее участь не следует пока что именовать жалкой: она на свободе, вольная, как птичка, а босые ноги и неизвестная окраина города – это, право же, не особенно и тяжкие беды после того, что пришлось перенести… а также и того, что может произойти, если она вновь угодит в те же руки…
И Ольга, не раздумывая, двинулась быстрым шагом в ту сторону, где на столбе еле теплился фонарь, предпочтя именно это направление совершеннейшей темноте справа. Фонарь – это все же некоторым образом признак цивилизации, в то время как тьма кромешная – безусловное ее отсутствие…
Брести босиком было, конечно, трудновато с непривычки, но все же и с этим, как оказалось, можно свыкнуться: земля достаточно мягкая, пока что не попадалось ни битого стекла, ни прочего опасного мусора… ч-черт!
Судя по ощущениям и запаху, в этом уголке города обитало несметное количество собак и кошек. Хорошо еще, что в кармане панталон управителя отыскался достаточных размеров носовой платок. Стоя на одной ноге, будто цапля, ругаясь сквозь зубы не столь уж и цветисто, но безусловно ядрено, Ольга кое-как справилась с дорожной неприятностью, отбросила перепачканный платок и зашагала в прежнем направлении. Подойдя ближе к полосатому столбу, она убедилась, что ход догадок был верным: поодаль столь же скудно теплился еще один фонарь, а там и другой, а слабый огонек третьего вырывал из мрака нечто похожее на дом вполне обитаемого облика. И вроде бы даже человеческая фигура мелькнула…
Ольга направилась в ту сторону. Человек стоял спиной к ней, привалившись плечом к полосатому столбу и вроде бы мурлыча что-то под нос. От всей его фигуры так и веяло самой заматерелой скукой. Судя по одежде, перед ней оказался не мужик, а субъект в обычном городском платье, носившем даже некоторые признаки сближения с последней модой, правда, стоявший, надо полагать, не особенно и высоко на общественной лестнице.
– Прошу прощения, – издали сказала Ольга. – Не подскажете ли, сударь, какая это часть?
Человек обернулся без испуга и удивления, осмотрел ее с ног до головы, покачал головой, свистнул, крякнул:
– Фу-ты ну-ты! Откуда ж вы такой выбрели… сударь?
Голос у него был веселый, сам он выглядел довольно молодо и, судя по устойчивому запаху какого-то скверного алкоголя, был выпивши – но только слегка. Ольга не почувствовала в нем ни опасности, ни угрозы для себя.
– Какая это часть? – терпеливо повторила Ольга.
– Часть? Да как все прочие, полицейская, – незнакомец, все так же посвистывая сквозь зубы, разглядывал ее с откровенной насмешкой. – Шалан на талан? Онвад то аватсирп? Ах, не разумеете, ваше сиятельство… Это где ж вас в такой вид привели, милсдарь?
– Неважно, – сказала Ольга. – Послушайте… Здесь где-нибудь можно найти подходящие башмаки?
– Башмаки? Да здесь, скажу вам по чести, сударь, можно и натуральнейшего персидского слона найти, хоть в живом виде, хоть в чучельном. При соблюдении одного непременнейшего условия… – и он выразительно потер большой и указательный пальцы, подняв их к самому Ольгиному лицу. – Ежели соображаете, о каких я высоких материях…
Все было понятно, и Ольга, поколебавшись, полезла в карман панталон, нащупала там вязаный кошелек управителя, запустила пальцы, не рискуя извлекать кошелек на свет божий в присутствии столь непонятного субъекта. В щепоть ей упрямо подворачивались довольно маленькие монетки, которые с равным успехом могли оказаться как серебряными пятиалтынными, так и золотым империалами, кои извлекать сейчас было бы и вовсе неблагоразумно. Наконец она нашарила солидных размеров денежку, которая, ну что за напасть, являла собою серебряный рубль. Многовато, конечно, но не перебирать же деньги на ладони…
– Извольте.
– Тысяча благодарностей, милсдарь! – незнакомец, оживившись, проворно попробовал рубль на зуб, подбросил, ловко поймал. – Теперь видно, что я имею дело с благороднейшим человеком, коему, согласно правилам чести, отслужить готов всей душою… Изволите пройти со мной в ресторан? Там мы в два счета сыщем оборотистых людей, которые вам за смешные суммы любое содействие окажут… – он расхохотался, заметив, что Ольга принялась недоуменно озираться. – Рестораны тут непрезентабельны, зато открыты круглосуточно… Не угодно ли?
Он подошел к дому, постучал в полуподвальное окошко. Отдернулась занавеска, изнутри забрезжил неяркий свет, распахнулась форточка, и к ней прижалась ухом какая-то физиономия. Незнакомец, согнувшись в три погибели, что-то сказал – похоже, на том самом тарабарском языке, на котором совсем недавно обращался к Ольге, – и, выслушав невнятный ответ, выпрямился, улыбаясь во весь рот:
– Не извольте беспокоиться, все сладилось. Здесь, конечно, вам не Аглицкий клуб, но место, приятное во всех отношениях, ежели у вас в кармане позванивает нечто, имеющее хождение на всем пространстве империи Российской… Прошу-с! – и он указал на крыльцо.
Ольга последовала за ним – не без некоторой тревоги, но что еще оставалось делать, как не рискнуть в очередной раз?
В небольших сенях, где пахло кислой капустой и вениками, горел на стене крошечный фонарик. Ольгин провожатый уверенно распахнул дверь слева, за которой обнаружилась скудно освещенная лестница, ведущая вниз.
– После вас, – вежливо сказала Ольга.
– Как угодно-с, – пожал плечами незнакомец и без промедления, с видимым нетерпением стал спускаться первым.
Ничего жуткого внизу не обнаружилось. На зловещее логово разбойников помещение никак не походило: довольно большой подвал со сводчатым потолком, слабо освещенный полудюжиной свечей в извозчичьих фонариках, прикрепленных там и сям. Посреди протянулись два длинных пустых стола, окруженных разнокалиберными табуретами и стульями грубой работы, а вдоль стен размещались отгороженные дощатыми стенками клетушки. Большая их часть тонула во мраке, и никого там не было, только в одной вокруг неказистого стола сидели несколько человек и о чем-то толковали воодушевленно-пьяными голосами. На вновь прибывших они, кажется, и внимания не обратили.
Совершенно непонятно откуда вдруг возник здоровенный мужичина в полосатых шароварах, смазных сапогах и черной плисовой жилетке поверх розовой рубахи в белый горошек. Волосы его, смоченные репейным маслом, были тщательно уложены на прямой пробор, борода опрятно расчесана, а поперек жилетки тянулась толстая часовая цепочка с целой пригоршней разнообразнейших брелоков и печаток. Вполне мужицкий вид, вот только глазки чересчур прыткие и пронзительные для простой деревенщины.
– Здорово, Грек, – сказал он не без настороженности. – Я ж тебе говорил, что нынче у нас все за деньги, а в долг не иначе как завтра, так что завтра и приходи…
– Не испытываю потребности, – гордо ответил названный Греком, извлек полученный от Ольги рубль и торжественно поводил им перед лицом трактирщика. – Сам видишь, нынче мы королю кумовья…
– Дай-ка, – трактирщик отобрал у него монету, попробовал на зуб, подкинул на ладони, вернул. – Надо ж, разжился… Вроде б и не слышно было поблизости, чтоб орал кто-то: «Караул, грабят!»…
– Обижаешь, Фома, – с принужденным смешком сказал Грек. – Мы деревянной иглой не шьем, сам знаешь, мы безобидные… Приютить бы нас, Фомушка, накормить, напоить и обогреть… а кроме того, башмаки бы по ноге подобрать молодому человеку из самого что ни на есть приличного семейства…
– Ох, не похож… – сказал, как отрубил, трактирщик, окинув Ольгу колючим взглядом.
– Что ж ты, Фомушка, не зная человека, обижаешь… – затараторил Грек. – Молодой человек, надобно тебе знать, будучи в гостях у предмета своей пылкой страсти – чье имя тебе знать вовсе даже и необязательно, – был застигнут врасплох не то что злобным мужем, а еще и двумя альгвасилами с пистолетами. Вот и пришлось по ночному Петербургу скрываться в том, что под руку подвернулось… Смекаешь?
«Он, кончено, первостатейный прохвост, пробы ставить негде, – подумала Ольга. – Но мысль подкинул замечательную. Чем не объяснение для окружающих?»
Фома глянул на Ольгу:
– А деньги тоже забыл, сбегая от… предмета, или все ж успел прихватить?
Вновь запустив руку в кошелек, Ольга, на сей раз уже не медля, вытащила сразу три монетки (поскольку ни одного рубля более не нашарила). На ладони у нее оказались золотой десятирублевик и два серебряных полтинника, почти не потертые.
– Сойдет, – веско промолвил Фома. – Садитесь вон туда, а я чего-нибудь соображу. В нашем деле чихать на… предметы и прочие несообразности, лишь бы деньги были государственной печати, а не гуслицкого чекана…
Он снял с гвоздя один из фонариков и поставил его на стол в ближайшем закутке. Ольга и ее спутник уселись на корявые табуреты. В тусклом свете фонарика все же удалось хорошенько разглядеть незнакомца: чернявый, с кудряшками на лбу и тонкими усиками (за каковой облик, надо полагать, и получил прозвище), лицо молодое, но испитое, да и весь он какой-то… изрядно потасканный. Ольга достаточно ориентировалась в жизни, чтобы сделать вывод: пьянчужка и бездельник, конечно, с сомнительными источниками существования… но на грабителя все же не похож, слишком суетлив и несерьезен. Не чувствуется в нем смелости напасть и отобрать… зато ясно, что горит желанием выманить столько денег, сколько удастся. Ну и черт с ним, бескорыстные подвижники тут, надо полагать, вообще не водятся, можно и пожертвовать содержимым чужого кошелька, лишь бы раздобыть башмаки и выяснить наконец, где она, собственно, находится…
Вернулся трактирщик, поставил на стол квадратный штоф темного стекла с двумя надетыми на горлышко стаканчиками и оловянный поднос со снедью. Воззрился вопросительно.
– Мне бы башмаки… или сапоги, – сказала Ольга.
– Чего ж, поищем… – он присмотрелся к Ольгиной босой ступне, определенно прикидывая размер. – Ножка маловата, чисто дамская, ну да чего не сделаешь, когда платят… Шапочку не желаете в придачу? А то, осмелюсь заметить, нынешний ваш мужицкий гречневик со всем остальным слабо сочетается…
– Пожалуй, – согласилась Ольга.
При посторонних, конечно, шапку менять не стоит, но кто мешает это сделать потом, на улице? Шапка, и впрямь, не сочетается с приличной, безусловно барской, пусть и не по мерке, одеждой…
Трактирщик кивнул и степенно удалился. Грек немедленно потянулся к штофу и наполнил стаканчики. Потер руки – лицо у него стало нетерпеливым, ноздри усиленно втягивали аромат скверной сивухи:
– Ну, за приятное знакомство?
И, подавая пример, схватил стаканчик, опрокинул его со сноровкой, выдававшей многолетнюю практику, перекосился, яростно кривя лицо, выражавшее сложную смесь отвращения и удовольствия. Схватил с блюда соленый огурец, откусил половину и хрустко зачавкал.
– Божья слеза! – сказал он, прожевав. – Ну а вы что ж, сударь?
Ольга рискнула. В жизни не пробовала такой дряни – но, в конце концов, однажды в гусарской компании не удалось отвертеться от гораздо большей чарки коньяка, и ничего, осталась жива, даже ресторацию покинула на своих ногах…
Горло обожгло нечто настолько омерзительное, что ее едва не вывернуло наизнанку. Ольга торопливо, на ощупь схватила огурец и чуть ли не целиком сжевала, торопясь смыть терпким соленым соком поганейший привкус во рту.
Перевела дух. Что ж, все обстояло не худшим образом – сивуха кое-как устроилась в желудке, назад вроде бы не просилась, а Ольга осталась жива, мало того, по телу разлилось приятное тепло. Следовало признать, что в пресловутом мужицком «сугреве» с помощью водки есть все же смысл и толк… Хотя увлекаться, безусловно, не следует – хмель и в голову уже ударил, есть симптомы…
Грек, выразительно поглядывая, наполнил стаканчики.
– Благодарствуйте, я пока обожду, – сказала Ольга. – А вы, если угодно, не пренебрегайте, сударь…
Не заставив себя просить дважды, новый знакомец проворно опрокинул и второй стаканчик. Ольга потянулась к блюду, выбрала себе кусок ветчины – кажется, не припахивает, хоть и определенно лежалая, взяла кусок черного хлеба и стала есть. Только теперь поняла, насколько проголодалась – вмиг расправилась с непритязательной закуской, на которую в другое время и не взглянула бы…
Бросив взгляд через ее плечо, Грек вдруг напрягся, даже втянул голову в плечи, его глазки забегали, то ли испуганно, то ли просительно.
Тогда и Ольга обернулась, уже предчувствуя какой-то нехороший оборот дела. Те, из соседнего закутка, стояли возле их столика: четверо крепких, высоких мужиков, хотя и одетых простонародно, но мало походивших на крестьян. От них веяло не только силой, но и угрозой, хотя выглядели они вполне мирно – но не зря же Грек так ерзает и ежится…
– Иди-ка, погуляй в уголок, – сказал один, черный, как цыган, с аккуратно подстриженной бородой.
– Кудеяр, да я… да ты…
Тот, кого назвали Кудеяром, протянул над столом руку, одним пальцем, как крючком, зацепил Грека за воротник, поднял с табурета, нисколечко не напрягаясь. Другой рукой взял со стола штоф, сунул ему в ладонь и, толчком отправив шага на три в сторону, сказал уже с откровенной угрозой:
– Ты что, не понял? Тебя погулять шлют…
Один из его компании шагнул вперед, молча оттесняя Грека крутым плечом – да так и теснил до стола посреди комнаты, за который и усадил, а сам остался над ним на манер часового.
Кудеяр присел рядом с Ольгой, не оборачиваясь, щелкнул пальцами. Один из его спутников бегом притащил с их стола сразу парочку штофов и гораздо более богатую закуску, нежели та, которой удостоили Грека. Кудеяр плеснул себе в стаканчик, легонько стукнул им об Ольгин полный:
– Ну что, отрок, сведем знакомство? Меня Кудеяром кличут, слышал, небось? Имечко не вполне христианское, однако ж известное… Не слыхивал?
Ольга мотнула головой.
– А тебя как звать-величать, красавчик?
– Андрей, – нашлась она.
– Тоже неплохо. Ну, Андрейка, выпьем?
– Я…
– Выпьем, малой, – произнес Кудеяр так внушительно и властно, что у Ольги не оставалось другого выхода.
На сей раз она уже чуточку легче перенесла омерзительный на вкус ожог в глотке и желудке. Поторопилась ухватить огурец.
– Привычки, кажется, не имеешь… – заключил Кудеяр (двое его друзей так и стояли возле стола, словно статуи). – Или привык к сладенькому винцу? Ладно, не в том дело… Так что, не слышал про Кудеяра?
Ольга пожала плечами. Подумав, осторожно спросила:
– Чем заниматься изволите?
– Мы-то? – Кудеяр быстро, улыбчиво глянул на дружков. – Мы, Андрюшенька, известные кровельных дел мастера. Марсово поле кровлей кроем и потолки красим…
Происходящее Ольге не нравилось все больше и больше. Любой, самую малость проживший в Петербурге, прекрасно знал, что не может быть над Марсовым полем ни кровли, ни требующих покраски потолков…
– И знаешь ли, Андрюша, друг разлюбезный… – продолжал Кудеяр непринужденно. – Мы – я и вот они – все тутошние. Сызмальства произрастаем-обитаем, так сказать. А потому имеем живой интерес ко всему тут происходящему. Очень нам, извини, любопытно, что за странная персона объявилась…
– Высмотрень, – мрачно сказал один из стоявших. – Сыщик.
– Скажешь тоже, – отмахнулся Кудеяр с улыбочкой. – Хороший сыщик должен быть неприметным, а не изображать этакое вот чучело, которое за версту видно… Тут ты, любезный, пальцем в небо… Ты откуда будешь, Андрюша, чьих и почему?
– Это уж мое дело, – сказала Ольга, уже прекрасно понимая, что просто так встать и уйти, пожалуй, не удастся.
Лихорадочно проверила себя – нет, ничего не вернулось… На заступничество трактирщика вряд ли стоит полагаться – кто она для него? Положеньице…
Кудеяр, наклонившись к ней, сказал доверительно:
– Ох, не люблю я непонятностей у себя под носом… А знаешь что? Лень мне голову ломать и загадки разгадывать, поэтому, не мудрствуя, пошлю-ка я Фому за полицией. Есть у нас тут такие… прикормленные. Сведут тебя в часть, посмотрят, что ты за птица и нет ли чего насчет тебя в казенных бумагах, коими предписывается сыскать и представить…
– От оно! – торжествующе воскликнул один их стоявших. – Задергался, барчонок…
– Задергался, – кивнул Кудеяр. – На сей раз ты, соколик, не пальцем в небо угодил, а проник в самую суть… – он придвинулся, положил Ольге на плечо тяжеленную лапищу и заглянул в глаза так цепко, что она поневоле отодвинулась. – Никак тебе нельзя в часть, Андрюшенька, а? Нюхом чую, а нюх у меня… Вот сейчас так и вещует, что в полиции про тебя много интересного имеется, достаточно, чтоб ты вдоль стен шмыгал зайчиком… Верно? Верно, ишь, ёжишься, как горничная, когда ее в первый раз барин притиснет… Да ты не переживай, чудак! – улыбнулся он неожиданно мирно и широко. – Мы и сами, можно сказать… в часть если и пойдем, так только на аркане да в железах… Так что ты, милый, удачно сюда зашел… красавчик, – ухмыльнулся он, оглядывая Ольгу с непонятным ей выражением. – Хочешь, я попытаюсь отгадать, в чем твоя загадка? На мужика ты не похож, ручки нежные, кость тоненькая… А знаешь что? Голову можно прозакладывать, что служил ты, касатик, в хорошем доме … может, и не вольным наймом, а в крепостном состоянии… и натворил, сокол ясный, чего-то… Такого, что теперь тебе от полиции всю жизнь бегать… Угадал? Да ведь угадал, видел бы ты свою рожицу…
Ольга молчала, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь выход.
– Да ты не переживай, – хохотнул Кудеяр. – Насчет полиции – это я так, пошутковал. Она хоть и прикормленная, а лишний раз с ней тереться нет желания… Повезло тебе, мальчишечка. Попал к хорошим людям. Нам, в нашем… кровельном деле, скажу тебе по секрету, новый человек весьма даже не помешает, в особенности молодой, смышленый, да вдобавок такой, который может без особого труда барина из себя изображать. Ну и, самое, пожалуй-то, главное – от полиции бегающий по веским причинам. Кланяйся в ножки, олух царя небесного, благодари дядю Кудеяра. Беру в подмастерья. Потолки белить на Марсовом поле – дело нехитрое и денежное, ежели учителя вроде нас, все премудрости прошедшие…
Это разбойники, подумала Ольга. Или как там они именуются в городе. Может, это и выход? Не все ли равно, к кому прибиться на первых порах? А там посмотрим…
Кудеяр неторопливо наполнил стаканчики:
– Ну что, за новое ремесло? – он одним махом осушил свой, дождался, пока Ольга выпьет и закусит. Продолжал спокойно: – Ну как, договорились мы, Андрюша?
– Договорились, – сказала Ольга, с беспокойством ощущая, что перед глазами все уже чуточку колыхается и расплывается. – Деваться некуда, тут вы правы…
– Значит, ищут?
– Ищут.
– Не переживай. Искать всю жизнь можно, дело житейское… Вот хоть этих красавцев взять… – он небрежно кивнул на товарищей. – Этого, с бородавкою, искать начинали еще при позапрошлом государе императоре Павле Петровиче, и ничего, как видишь… – он, не снимая тяжелой руки с Ольгиного плеча, заговорил вкрадчиво: – Только тут такое дело, Андрюшенька… С тебя, братец ты мой, следует, как у нас говорят, вступительный вклад…
Ольга полезла в карман, вытащила кошелек и распустила завязки:
– Сколько?
Кудеяр осторожно взял у нее кошелек и положил на стол, не заглядывая внутрь, презрительно морщась:
– Я не про то… Тут такое дело, Андрюша… Такая у меня непоседливость в утробе, что не могу и дня прожить без веселой девки. А сегодня с девками плохо, так уж сложилось, Фома все окрестности обрыскал, да представить не смог, и обычных не появилось, здешних… Придется тебе, касатик, мне службишку и сослужить. Парнишка ты красивенький, приятный весь из себя, разок за девку сойдешь…
Ольга отпрянула – не от оскорбления, а, скорее, из-за комизма ситуации, но Кудеяр, придвинувшись к ней вплотную и оттеснив в самый угол, сказал без улыбки:
– Милый, ты уж не барахтайся, не люблю, когда фордыбачат в твоем положении сопляки на вроде тебя… Не тот у тебя расклад, чтобы корчить гордого. Да ты не пугайся, дурачок, я ж не собираюсь, прости господи, панталоны с тебя стягивать, на корму твою покушаться. Можно и попроще. В Париже бывать не доводилось? А я вот бывал, когда был молодой вроде тебя и носил еще мундир, – в ту пору наши после смерти Бонапартия Париж заняли… Там, скажу тебе по совести, в веселых домах и нахватался. Это мы, лапотные, тонкого обращения не понимаем, а вот в Париже любая девка в рот хватает сам понимаешь что и, значит, как леденчик… Дело нехитрое, Андрюша, право слово. Ублажишь атамана и будешь при хороших людях, при денежном ремесле. Если что, эти отвернутся… Ну?
Вольготно расположившись на лавке, он положил ладонь Ольге на шею и стал пригибать ее голову. Никакими шутками уже совершенно и не пахло, его рука завозилась с пуговицами шаровар… Ольга отчаянно дернулась, так, что свалилась в промежуток между стеной и столом.
– Давай сюда, красавчик, – нетерпеливо сказал Кудеяр, покончивший со всеми пуговицами. – Невтерпеж, честное слово…
Сильным рывком Ольга опрокинула стол и бросилась бежать. Ее перехватили двое молчаливых, вытащили в комнату, ударом под коленки заставили упасть на колени, выкрутили руки. Как она ни рвалась, освободиться не могла.
Кудеяр вышел из закутка, остановился напротив нее и дернул верхнюю пуговицу. Шаровары упали, известный предмет во всей красе оказался в непосредственной близости от Ольгиного лица. Она попыталась откинуть голову, но чья-то ладонь подперла ее затылок.
– Ну, это ж на вроде леденца, красавчик, – сказал Кудеяр хрипло. – А ты, я тебе скажу, приятный на личико. Пожалуй что, я тебя потом по-всякому попользую. Я свое слово держу, будешь потом при мне состоять, исключительно, вот только будешь ты не Андрюша, а, пожалуй что, Анечка… Или уж Аннет, если совсем на парижский лад. Ну, Анюта, открывай ротик…
Глядя на него с ненавистью снизу вверх, Ольга сказала как можно убедительнее:
– Откушу… Как бог свят, откушу под корень…
– Кудеяр, – сказал один из тех, что крепко ее держали. – Ты это… Ишь, как зыркает, волчонок… Такой может…
– Да глупости, – сказал Кудеяр, ухмыляясь. – Службу забыл, простота? Живо!
Слева к Ольгиной шее плотно прижалась полоса холодной стали, и над ухом раздался злой, приглушенный голос:
– Шевельнешься, сопляк, горло перехвачу. А если зубами вздумаешь – кожу буду драть с живого… Уяснил?
– Ты, Анюта, накрепко возьми себе в голову, – почти беззаботно произнес Кудеяр. – Место тут глухое, полиции не бывает, заходят разве что чарку опрокинуть, но время сейчас для этого неурочное. Хозяин болтать не будет, знает свое положение, да и этот шут, что тебя притащил, не пискнет. И всплывешь ты, ежели что, в Неве очень даже далеко отсюда… если только всплывешь. Покойничком больше, покойничком меньше. Эка невидаль для Питера… Так что ты уж нас не серди, боком выйдет… Рот открывай, сучонок!
Глава двенадцатая
Человек с тростью
– Бог в помощь, господа затейнички! – раздался мужской голос, молодой, веселый, дерзкий.
Что-то определенно произошло, ситуация переменилась – Ольга почувствовала, как от ее горла отодвинулось холодное лезвие ножа, а давившая на затылок широкая жесткая ладонь словно бы обмякла. За руки ее держали по-прежнему, но хватка значительно ослабла.
Некогда было рассуждать и гадать, следовало использовать малейший шанс – и она рванулась, вскочила на ноги, выбросив вперед колено. Каковое и вступило в соприкосновение с той частью тела Кудеяра, что требовала ублажения на гнусный манер. К сожалению, колено угодило именно туда, а не куда-нибудь еще, где могло нанести гораздо больший урон – Ольга, уже давно не причислявшая себя к невинным цветикам, знала о мужчинах достаточно, чтобы понять, куда их в случае чего следует бить.
Однако и так определенные достижения налицо: Кудеяр отпрыгнул, ругаясь, Ольга шарахнулась в сторону, прижалась к дощатой перегородке, схватила со стола единственное, что годилось в качестве импровизированного оружия – массивный штоф синего стекла с выпуклым двуглавым орлом, занесла его над головой, пренебрегая тем, что на одежду ей пролилась вонючая дешевая сивуха.
Теперь появилась возможность осмотреться, выяснить, в чем причина перемен…
Причина эта имела конкретный облик незнакомого молодого человека, стоявшего посреди сводчатой комнаты с видом вовсе не угрожающим, наоборот, он выглядел так, словно ему ужасно скучно, в полном соответствии с последней светской модой, требовавшей показной меланхолии. У Ольги моментально сложилось твердое убеждение, что это человек из общества: одет безукоризненно, в точнейшем соответствии с последними веяниями прихотливой парижской моды, моментально перенимавшейся в империи, завит и причесан столь же идеально. Косые бачки и закрученные на гусарский манер усы придавали ему вид офицера, одетого в статское. Лицо решительное и, что греха таить, красивое, свидетельствующее о недюжинной силе воли – молодой человек, если верить физиономистике, нимало не походил на вялого светского бездельника. Одну руку он держал как-то странно, под полой сюртука, а другой небрежно опирался на толстую черную трость с круглым золотым набалдашником.
Немая сцена, в тех же декорациях и с теми же персонажами, продолжалась еще какое-то время: все присутствующие выглядели растерянными, а изящный молодой человек, посверкивая великолепными зубами, озирал их со спокойной, даже чуточку хищной улыбочкой человека, чувствующего свое превосходство. Неизвестно, в чем тут секрет, но Ольга намеревалась использовать перемены в свою пользу, елико возможно…
– Ох… – с досадой сказал Кудеяр, заправляя в шаровары свое неублаженное мужское достоинство (впрочем, касаемо «достоинств», подумала Ольга, вопрос дискуссионный). – Фельдмаршал, ну что ты суешься в чужие дела? Я тебе что, лакированные чуни оттоптал? Мы в твои дела не лезем, так что изволь и ты в наши того… стороною…
Молодой человек, которого назвали Фельдмаршалом, сделал несколько шагов в его сторону – в его походке определенно чувствовалась офицерская выправка.
– Дела, Кудеяр, бывают разные, – сказал он ровно и вежливо. – В иные и вмешаться не грех. Создалось у меня впечатление, что юношу вы в свои предосудительные забавы втягиваете определенно силком… А ты же знаешь, что я такого не люблю и не одобряю. По согласию твори что хочешь, а вот устраивать гнусь с принудиловкой – нет-с…
– Твое какое дело?
– Ну, Кудеяр… – улыбнулся молодой человек уже без тени веселости в серых глазах. – Сам должен прекрасно понимать…
– Это мои места, – сказал Кудеяр, глядя исподлобья.
– Неправильно, – ответил Фельдмаршал. – Верный ответ – «и твои тоже». Но уж никак не безраздельно твои. Это и мои места, голубчик. И поскольку я в этих местах давненько уже обосновался, имею право голоса… А?
– Это как посмотреть…
– Да? – глаза молодого человека метнули молнии. – Вот это ты мне брось, а то осерчать могу. Если тебе не нравится что-то, всегда можно выйти на улицу, поговорить ладком, обстоятельно… Есть желание?
Судя по насупленно-унылому виду Кудеяра, у него не было ни малейшего желания покидать гостеприимное помещение.
Тот из его дружков, что стерег забившегося в угол Грека, вдруг кинулся с кулаком из своего закутка, налетая на молодого человека сзади. Фельдмаршал словно бы этого и не заметил, но в последний миг проворно отступил в сторону, так что нападавший обрушил кулак на пустое место, ловко сбил подножкой незадачливого воителя, который забарахтался на полу, ругаясь и упираясь кулаками в грязные доски.
Фельдмаршал быстрым движением отбросил в сторону трость… точнее, ножны в виде трости, и в руке у него остался длинный четырехгранный клинок, сверкнувший в тусклом свете остро и грозно. Приставил острие к шее ворочавшегося, и тот моментально застыл в нелепой позе.
– Ванюха! – досадливо рявкнул Кудеяр. – Фельдмаршал, ты уж не серчай, недавно он тут…
Чуть отодвинув острие, Фельдмаршал сказал без всякой злобы:
– Ты уж лежи и дальше, чадушко, так оно покойнее… Ну так как, Кудеяр? Забавы в сторону?
– Иди ты! – сказал Кудеяр сердито. – Говорю тебе, дело чистое, этот сопляк мне только что проигрался вчистую, вон свидетелей куча… Играли честно: деньги против парижских штучек, он и проигрался…
– Брешет, как сивый мерин! – сказала Ольга, не опуская штофа.
– Кудеяр, – сказал Фельдмаршал. – Сравнивая ваши физиономии, скажу тебе сразу, что доверия у меня больше этому юноше, чем тебе… Хотя бы… Во что играли? В карты, в зернь? Что-то я нигде не вижу ни карт, ни кубиков, ничего подобного… Прикажешь верить, что вы их прибрали аккуратно, а уж потом начали парижские нравы тут разводить? Врешь неубедительно.
Теперь Ольга рассмотрела, отчего молодой человек держал свободную руку так странно, – под сюртуком у него виднелась темная рукоятка оправленного в серебро пистолета.
Окинув ее внимательным взглядом, Фельдмаршал сказал:
– Юноша, у меня сложилось впечатление, что вы не прочь покинуть это гостеприимное заведение как можно скорее?
– Именно, сударь, – сказала Ольга.
– Что же, имею честь предложить себя в попутчики… – он присмотрелся к Ольгиным ногам. – Господа кровельщики с Марсова поля, верните юноше обувь.
– Да ничего мы у него не отбирали, таким и приперся…
– Не врут?
– Нет, – сказала Ольга. – Так… получилось.
– Фома, – не повышая голоса, произнес Фельдмаршал. – А ну, как лист перед травой…
Неизвестно откуда вновь возник трактирщик, державшийся с самым подобострастным видом. Казалось, что его медведопобная фигура сейчас согнется пополам в почтительном поклоне.
– Живенько подбери молодому человеку обувь получше, – сказал Фельдмаршал, все так же не оборачиваясь к хозяину трактира. – У тебя в закладе чего только нет… Одна нога там, другая… тоже. А вы, кровельных дел мастера, отойдите-ка к той стеночке, вящего спокойствия ради…
Он хищно ухмылялся, поигрывая клинком, держа другую руку возле пистолета. Кудеяр и все прочие кучкой отступили к дальней стене, за ними заторопился Грек. Поймав сердитый взгляд Ольги, вымученно, криво улыбнулся, развел руками:
– Я ж не знал… Где мне против них!
Отбросив штоф, Ольга незамедлительно вернулась к столу и заботливо прибрала в карман кошелек, составлявший теперь все ее достояние. Появился Фома, несущий перед собой на вытянутой руке лакированные сапоги, сразу видно, принадлежавшие не мужику и не мелкому чиновничку.
Сапоги оказались чуть великоваты, но, в общем, пришлись по ноге. Завидев, что Ольга полезла за кошельком, Фельдмаршал энергично возразил:
– Не вздумайте, юноша. Сей экземпляр в накладе не останется при любой погоде. Это еще он вам должен за понесенные неприятности. Черт-те что развел в заведении…
– Фельдмаршал! – умоляющим тоном прогудел трактирщик. – Ну что ты с проповедями… Я ж не нанимался за нравственностью следить, кабацкое дело известное – знай приноси, за что платят, да дружи со всеми подряд…
– Ладно, ладно, амфитрион ты недопеченный… Ну что, юноша, идемте?
Кудеяр мрачно подал голос из угла:
– Смотри, Фельдмаршал, жизнь наша переменчива…
– Я тебя тоже люблю, хоть и чуть поменее, чем родную матушку… – блеснул зубами Фельдмаршал. – Ворчать ворчи, но смотри у меня!
Ольга первой бросилась наверх по скудно освещенной лестнице, так, что избавитель за ней едва поспевал. Полной грудью вдохнула ночной воздух. Заметила, что неподалеку стоит запряженная парой гнедых темная карета.
– Ну, и что же дальше, юноша? – спросил Фельдмаршал не без любопытства.
– Я вам так благодарен!
– Вот об этих пустяках давайте никогда более не заговаривать. Я, да будет вам известно, отнюдь не ангел и уж никак не странствующий рыцарь из романов, но некоторых вещей не люблю, вот и приходится поневоле… пресекать. Я другое имел в виду. Куда собираетесь направиться? – он кивнул в сторону кареты. – Я вас, разумеется, готов подвезти, чтобы не обрывать благотворительность на полдороге. Филантропические поступки следует доводить до логического конца… Куда изволите?
– Не знаю, – искренне сказала Ольга. – Мне… мне просто некуда идти.
– Случается, – с самым невозмутимым видом ответил Фельдмаршал. – Случается, что и в столь большом городе совершенно некуда идти… – он засмеялся. – Ну, право же, как ни стараешься избегать ситуаций, целиком заимствованных из дурацких французских романов, а они сами настигают и хватают за шиворот, словно будочник – мелкого воришку… Придется звать вас к себе в гости… Не боитесь воспользоваться моим гостеприимством?
– Нисколечко, – сказала Ольга.
– Вы так доверчивы?
– Не особенно, – сказала она. – Просто… Конечно, вы сразу производите впечатление благородного человека… но внешность обманчива, и это еще ни о чем не говорит… Тут, скорее, точный расчет. И некоторый житейский опыт. Вы дали себе труд отбить меня у этих…
– Ну, это было несложно.
– И все же… – сказала Ольга. – Корыстной выгоды, каковую вы можете иметь, тут что-то не просматривается. Конечно, уж простите великодушно, сразу чувствуется, что человек вы, как бы это изящнее выразиться…
– А вы не деликатничайте, друг мой, не деликатничайте, – сказал Фельдмаршал поощряюще. – Называйте вещи своими именами и высказывайте все предположения, какие имеете… Ну-ка?
– Сдается мне, что вы – человек, имеющий некоторое отношение…
– К жизни ночной и не особенно благонравной?
– Вы же сами просили откровенности…
– Ну разумеется. Вы, юноша, правы… отчасти. Образ жизни мой не особенно благонравный, но отсюда еще не исходит, что он ночной. Скорее уж – дневной… Но в общем и целом вы угадали верно. Полагаю, поопасаетесь теперь садиться ко мне в карету?
– Ну что вы, – сказала Ольга и первой сделала шаг к экипажу с кучером на козлах, казавшимся отрешенным от всего сущего, ничего не видевшим вокруг, кроме лошадей и вожжей. – Зачем же вас опасаться? К забавам определенного рода вы вряд ли склонны – там, в подвале, у вас читалась откровенная брезгливость на лице. Что до денег, их у меня весьма мало – а вы, судя по карете и общему впечатлению, не занимаетесь мелочами. Сдается мне, самое большее, что может угрожать в вашем обществе, – это возможность войти в коллизии с законом. Но возможность таковая меня не особенно и пугает…
Ловко запрыгнув следом за ней в карету, тотчас же тронувшуюся, Фельдмаршал спросил деловито:
– Вас разыскивают?
– Полицию имеете в виду?
– Ну не дворников же…
– Разыскивают, – сказала Ольга. – Наверняка… Теперь ваша очередь поопастись, а?
– В одном-единственном случае: если вы, милейший, хоть как-то связаны с политикой, ну, вы понимаете. Политические интриги и прочие заговоры – это то, от чего я шарахаюсь, как черт от ладана. Выигрыш порой может оказаться невероятно высок, но и шансы на проигрыш не в пример больше, нежели во всех других… ремеслах. Так что политики я стерегусь. Если имеете отношение к политике, я, конечно, вас довезу, куда вам нужно, но вот домой к себе приглашать, простите великодушно, не стану.
– Никакой политики, – сказала Ольга грустно. – Сплошные житейские неурядицы…
– Понятно. На этом пока и остановимся. А каковы же ваши дальнейшие планы? При том, что идти вам некуда, вас ищут и ваше состояние умещается в дрянном немецком кошельке?
– Честно сказать, сегодня мне было некогда над этим задумываться, – сказала Ольга. – Чересчур быстро развивались события. Я обязательно подумаю о будущем, не откладывая, но сейчас хотелось бы отдохнуть…
– Ну, простите мою навязчивость, – ответил Фельдмаршал. – Я и не намерен вас допрашивать, и слово это, да и саму процедуру, терпеть не могу. Значит, житейские неурядицы. Ну, в эту категорию слишком многое укладывается. Один мой знакомый, добрейшей души человек, именно что житейскими неурядицами называл времена, когда полиция его усиленно разыскивала за шалости с пистолетом, повлекшие смерть…
Ольга сверкнула на него глазами:
– Я никого не убивал!
– Вы знаете, мой юный друг, я тоже, – ухмыльнулся Фельдмаршал. – До сих пор как-то обходилось. А не позволено ли мне будет поинтересоваться вашим именем?
– Андрей… – сказала Ольга. – Андрей Степанович Каразин.
– Очень приятно. Гауф Григорий Петрович, из обрусевших германцев… Давайте сразу внесем некоторую ясность, Андрей Степанович. Поскольку то, что я вам скажу, право же, можно спокойно произносить и в присутствии полиции. Я – авантюрист, знаете ли. Классический, можно бы даже выразиться – патентованный образец. Как в восемнадцатом столетии, когда такое занятие почиталось едва ли не почтенным ремеслом и уж безусловно имело широкое распространение…
– Вот как? – с любопытством сказала Ольга. – Я полагала, что в девятнадцатом столетии авантюристы образца прошлого века перевелись…
– Смешно, но именно так полагают многие, большая часть человечества. А это, уточню не без цинизма, как раз и помогает работать…
– Ага, – сказала Ольга, в голове у которой еще бродил хмель. – Граф Калиостро, барон Рейнак… Вы, стало быть, вроде них?
– Меня больше привлекает барон Рейнак, – серьезно сказал Гауф. – Поскольку он был мастер измышлять сложнейшие, изящнейшие, красивые комбинации, приносившие немалый доход. Комбинации без малейшей мистической подоплеки. А Калиостро… Он чересчур уж грешил мистицизмом, выдавал себя за мага, повелителя духов и прочего… Такие методы мне отчего-то не нравятся, господин Каразин. Я себя отношу к приверженцам старых добрых традиций: придумать и провести в жизнь некий насквозь приземленный план, не требующий подпорок вроде мистического вранья… и обернуть все так, чтобы тот, кто понес урон, ни за что не обратился бы в полицию…
Ольга, отодвинув занавеску на окне, посмотрела на улицу. Оказалось, что карета едет по Моховой. Выходит, берлога камергера все же располагалась довольно близко от центра города: ну конечно, ведь это еще в старину был барский дом, следовало догадаться…
На Моховой же они и остановились. Гауф, небрежно помахивая тростью, провел Ольгу в парадное, они поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где провожатый своим ключом отпер входную дверь, и они оказались в прихожей, слабо совещенной огоньком единственной лампы.
– Мой единственный человек дрыхнет, кончено, – сказал Гауф вполголоса. – Будьте, как дома, Андрей Степанович. Если желаете вина или холодных закусок…
– Мне, откровенно говоря, чертовски хочется спать, – сказала Ольга.
– О, как хотите. Пожалуйте вот сюда. Дверь, как видите, снабжена замком, так что можете запереться на ключ.
– Ну что вы, – сказала Ольга. – Я вам доверяю…
Однако, едва хозяин вышел, она скинула сапоги, на цыпочках прокралась к двери и повернула ключ в замке, стараясь не произвести ни малейшего шума. Замок оказался хорошо смазан, и это удалось. Кое-как сбросив одежду, она рухнула в постель и провалилась в сон так быстро, что показалось, будто это кровать вместе с ней с невероятной скоростью обрушивается куда-то в недра земли.
…Она всегда просыпалась быстро и моментально – вот и теперь, едва открыв глаза, четко осознала себя в реальном мире, помнила происшедшее вчера. Гауф…
Господин Гауф как ни в чем не бывало сидел в изголовье ее постели и с видом легкой задумчивости разглядывал Ольгу – рассыпавшиеся на подушке волосы и…
Удержавшись от вскрика, она ограничилась тем, что схватила простыню, проворно прикрылась ею до горла и, стараясь не показать растерянности, сказала сердито:
– Вы же уверяли, что я здесь в полной безопасности…
– Но вы и в самом деле в полной безопасности… мадемуазель, – с легкой улыбкой ответил Гауф. – Могу вас заверить честным словом, что я вовсе не собираюсь на вас набрасываться на манер дикого черкеса. У меня есть кое-какие принципы… а впрочем, дело не в принципах. Брезгаю я силой добиваться любви, вот и все. Тем более что ситуация, вот смех, как две капли воды напоминает классический французский роман: несчастная красавица, выдающая себя за юношу, оказывается в крайне стесненных обстоятельствах и встречает благородного разбойника… Я, как уже говорил, не разбойник, да и благородство мое действует сугубо в ограниченных пределах… но вы-то и в самом деле красавица. Это не комплименты и не приставанья, а просто, говоря ученым языком, констатация очевидного факта…
– Вы… только сейчас…
– Узнал? Да что вы. Я еще вчера догадался, там, в подвале. Местные обезьяниусы не дошли своим куцым умишком, а вот я как-то сразу угадал переодетую девушку…
– То есть… – сказала Ольга. – Окажись я и в самом деле незадачливым юнцом, вы бы не вмешались?
– Хотите чистую правду? Я не знаю. Как видите, я не пытаюсь себя приукрашивать. Каков есть… Монстр, верно?
– Да что вы, – сказала Ольга устало. – Монстров-то я повидала… Зачем же вы ломали комедию до самого дома?
– Я любопытен. Адски любопытен. Очень распространенный порок. А вы чем дальше, тем больше меня интриговали. Никак не похоже, что вы врете… разумеется, если не считать вымышленного имени. Вам и в самом деле некуда идти, не удивлюсь, если вас и впрямь ищет полиция… но вы никак не похожи на закоснелую в преступлениях особу – хотя и среди них встречаются очаровательнейшие создания, но вы не похожи на опытную нарушительницу закона. А вот на самую что ни на есть благородную девицу из весьма хорошего дома вы очень похожи. Это ощущается во всем: манеры, внешность, речь, еще нечто трудно уловимое… И я сгораю от любопытства. Что могло произойти с такой девушкой, как вы, чтобы…
– А вы? – спросила Ольга, глядя на него строго. – Вы и в самом деле…
– Увы, да. Я и в самом деле авантюрист высокого полета, признаюсь без ложной скромности. Несколько лет уже занимаюсь сим увлекательным ремеслом, но пока что не пойман и не притянут к суду – хотя на счету у полиции, подозреваю, с некоторых пор и состою. Но это уж неизбежные издержки… Итак, вы, конечно же, не Андрей…
– Меня зовут Полина, – сказала Ольга.
– Вот это уже гораздо ближе к истине… по крайней мере более соответствует тому зрелищу, что я сейчас наблюдаю… Хотите, чтобы я вышел и дал вам одеться?
– Не спешите, – сказала Ольга. – Я устала так, что охотно полежу еще, если вы не против… У вас сейчас интересное лицо – на нем нет, сдается мне, никаких вожделеющих чувств, вы усиленно о чем-то думаете… О чем?
Господи, подумала она с тоской, как просто я совсем недавно решала такие коллизии, не задавала вопросов: один взгляд – и сразу ясно, о чем примерно человек думает… Ничего так и не вернулось, вот незадача…
– Кто вы, Полина?
– Ну хорошо, – сказала Ольга. – Вы меня наверняка не выдадите, не могу похвастать, что прекрасно в вас разобралась, но некоторое впечатление все же составила… Хорошо. В конце концов мне некуда податься, мне просто не обойтись без человека, которому я могу довериться… Вы совершенно правы. Я была девушкой из общества… вплоть до позавчерашнего дня. А потом оказалось, что мой опекун так и не вывел меня из крепостного состояния, и, когда он внезапно умер, оказалось, что я – никакая не мадемуазель и не барышня, а обычная девка, крепостная, и мой новый хозяин… – она передернулась так, словно осушила одним духом немалую чарку уксуса.
Фельдмаршал внимательно смотрел на нее, в задумчивости пощипывая правый ус.
– Вот это – другое дело, – сказал он медленно. – У вас стало такое лицо, что поневоле приходится верить. Что ж, история для Российской империи пусть и не каждодневная, но все же не редкая… Вы внезапно оказались крепостной… и ударились в бега…
– Не верите?
– Верю. Честное слово, верю, хотя вы не до конца искренни, верно?
– А вы? – спросила Ольга тихо.
Фельдмаршал встал с кресел и долго прохаживался по комнате, заложив руки за спину. За окном стоял уже белый день, долетали обычные городские звуки: стук колес, негромкие разговоры прохожих, крик чухонской молочницы…
Вдруг он решительно обернулся, подошел к постели и сел в кресло таким движением, словно бросался в холодную воду прямо в одежде.
– Не перейти ли нам на «ты»? Без немецких выдумок вроде брудершафта? Разумеется, я не собираюсь неволить… но, думается, мы и так некоторым образом сообщники…
– Почему бы и нет? – пожала плечами Ольга. – Хорошо. Если уж нас так неожиданно свела судьба, глупо соблюдать церемонии, Григорий… Или ты никакой не Григорий?
– Угадала, – сказал Фельдмаршал с кривой улыбочкой. – Анатоль Стрешнев…
– Из тех Стрешневых? – спросила Ольга, уже достаточно освоившаяся в петербургском свете.
– Представь себе. Неужели доводилось слышать о моей скромной персоне?
– Ни разу. Но фамилия, согласись, довольно известная…
– Ну да. А позор фамилии, – он ткнул себя большим пальцем в грудь, – соответственно, малоизвестен…
– Прости…
– Да будет тебе, – сказал Фельдмаршал. – Так уж вышло, что позором фамилии я себя сделал сам… без тени усилий со стороны внешнего мира. Никакого рокового стечения обстоятельств, никаких совратителей. Я даже не «оступался». Я… Понимаешь ли, Полина, я с определенного времени понял, что не могу жить так.
– Как?
– Как другие. Я не мог больше служить в гвардейской кавалерии, не мог бывать в обществе, вести благонравную жизнь светского человека, думать о карьере, о мнении окружающих… Мне все это осточертело. Враз. Решительно и навсегда. Мне захотелось жить ярко. Пусть и не законопослушно. Я, наверное, таким создан, и место мне в том самом восемнадцатом веке… В общем, я задумал свою первую комбинацию, и, не хвастаясь, в жизнь она была проведена изящно… И жизнь началась другая. Меня она полностью устраивает. У тебя, конечно, другой случай, ну, а я… Я живу так, как мне нравится. Не убиваю, не граблю, а те деньги, которыми завладеваю право же, никак не назовешь вдовьими или сиротскими.
– Интересно, – протянула Ольга.
– Осуждаешь?
– Да господи, по какому праву? У меня просто другая жизненная ситуация, вот и все. Да и вообще, в нынешнем моем положении мне не с руки кого бы то ни было осуждать, чем бы то ни было брезговать… – она поторопилась добавить: – Нет, конечно, с большими оговорками…
– Понимаю… Значит, тебя будут искать…
– Уже ищут. И не только полиция.
– И это я прекрасно понимаю… – его тон был серьезным, хотя в глазах поневоле мелькнула игривость. – Полина… ты готова выслушать интересное предложение?
– Готова, – не раздумывая, ответила Ольга. – Речь ведь пойдет вовсе не о… шалостях?
– Безусловно, – кивнул Фельдмаршал. – Прости великодушно, ты очаровательна, ты просто прекрасна, но так уж сложилось, что думаю я в первую очередь о деле… против чего ты, полагаю, возражать не станешь?
– Никоим образом, – сказала Ольга, улыбаясь во весь рот. – Тебе и не понять, насколько порой угнетает девушку, когда всякий начинает… изъясняться. Момент как-то… не особенно способствует. Так что… Слушаю.
– Я в любом случае постараюсь помочь тебе, чем смогу, согласишься ты или нет…
– Именно потому, что я не юноша, угодивший в неприятности, а… нечто иное?
– Именно потому, – очень серьезно сказал Фельдмаршал. – Мужчина в конце концов, должен из серьезных хлопот выбираться сам. А девушке, да еще такой, помогать приходится поневоле, чтобы не чувствовать себя потом… Так вот, Полина… Мне давно уж нужен… кто-то… Не хочу употреблять вульгарное словцо «сообщник», но другое что-то не идет на ум…
– Ничего, – сказала Ольга. – Меня и «сообщник» как-то не особенно удручает.
– Прекрасно. Понимаешь ли, в моем ремесле чертовски трудно подобрать… сообщника. Животным вроде нашего общего знакомого Кудеяра гораздо легче. А я… Не сочти за похвальбу, но я свое ремесло сравнил бы с ювелирным делом. Подручные у меня есть, как же без них, но это именно подручные, на манер лакеев, оказывающие мелкие услуги во второстепенном… Ты – другое дело. Во-первых, ты до самого последнего времени была барышней из общества, что подразумевает определенное воспитание, знание языков и прочее… Ты знаешь языки? Вот и прекрасно. Значит, тебе нет нужды играть светскую даму, ты ею будешь… Понятно?