— Я пешеход-турист! Моя задача обойти весь Союз, чтобы воочию убедиться во всех достижениях. Интересуюсь этнографией. Нет ли у вас каких-нибудь этнографических диковин?

— Есть! Чем мы хуже других? — ответил туземец, пожелавший поразить туриста. — Вон напротив, где коза стоит, дворец культуры, а налево будет столовая. Опять же ветеринарный врач у нас герой труда и много прочей этнографии.

Лимонадов записал все это и продолжал:

— А любопытно было бы узнать, как у вас поставлено народное питание? За все время своего путешествия я видел всего одну образцовую столовую. Это было на Памире…

— Зря вперед хулите! — обиделся туземец. — Пойдемте в наш нарпит. Накормим, что надо.

В столовке пешеход привлек всеобщее внимание. Но исполкомовец, втайне гордившийся тем, что он первый обнаружил Лимонадова, отгонял назойливых соседей.

— Приходите во дворец культуры! Там товарищ пешеход поделится своими впечатлениями.

И все последовали за Лимонадовым во дворец.

— Разуйтесь, товарищ пешеход! — заинтересовался кто-то из уголка безбожника. — Небось от ходьбы мозолищи в кулак вскочили.

— А, извиняюсь, какая температура в тайге, и есть ли там кенгуру? — спросил счетовод Зыбин.

— Может быть, в буфет пройдете? — предложил заведующий дворцом.

Лимонадов, окруженный толпой, направился к буфетной стойке, где буфетчица налила ему стакан вкусного кофе и, смущаясь, попросила:

— Напишите мне ваше факсимиле. У меня такой альбом имеется. Можно?

Лимонадов с шиком расписался:

«Пересекая этот кантон, я в восторге от местных бытовых условий. Пешеход по СССР Лимонадов».

— Товарищ пешеход! — обратился к Лимонадову уисполкомовец. — А не прочтете ли вы нам лекцию о вашем путешествии?

Лимонадов согласился и вечером предстал перед огромной аудиторией, которая жадно ловила каждое слово пешехода. О чем только он не говорил!

Он говорил о крымских толчках и о нежинских огурцах, о том, как гостеприимны абхазцы, подарившие ему в дорогу три четверти вина, и о том, как алданские старатели делились с ним последним куском хлеба. Ах, как чутко относится население к отважным пешеходам!

А закончил он свою речь так:

— Не только своей собственной рукой, но и собственной ногой можно расширить свой кругозор!

После этого раздались аплодисменты, и заведующий дворцом сказал:

— Если где-то в медвежьих уголках население так горячо приняло нашего гостя, то неужели же мы, находящиеся в пятидесяти верстах от культурной столицы, не покажем своего одобрения?

И снова все приветствовали Лимонадова.

А рано утром Лимонадов с полным мешком на спине и распухшими от серебра карманами сел в поезд, который быстро довез его до следующей станции, где все повторилось со вчерашними подробностями.

И вряд ли думал Лимонадов о том, что буфетчица из дворца культуры всю ночь рассматривала его автограф и что ей чудились глухая ночь, тайга, северное сияние и безумно смелый пешеход, убивающий голой рукой королевского тигра… [См 22.1928].

2. Тридцать сыновей лейтенанта Шмидта

2//1

По главной улице на раздвинутых крестьянских ходах везли длинную синюю рельсу. Такой звон и пенье стояли на главной улице, будто возчик… вез не рельсу, а оглушительную музыкальную ноту. — Провоз рельс — старая уличная сценка, часто и почти одинаково описываемая в литературе. «Лязг железных полос, везомых в телеге по дурной мостовой» [Тургенев, Степной король Лир]. «Било в самую душу, когда страшные ломовики везли по булыжной мостовой адски грохочущие рельсы» [о Петербурге 1880-х гг.; Добужинский, Воспоминания, 31]. В начале XX в. они же «ехали медленно и грузно, ударяя по лбатым камням мостовой — и длинные полосы железа, свисая сзади, почти касаясь мостовой, дребезжали неистово. Внезапно всю улицу наполнял этот лязгающий стук железных полос, немилосердный и громыхающий… Иногда длинные полосы просто свисали сзади телеги, подпрыгивая по мостовой…» [Горный, Санкт-Петербург (Видения), 2000, 75]. «Сотрясая мостовую, с звенящим грохотом везлись на дрогах куда-то железные рельсы» [Романов, Товарищ Кисляков, гл. 1]. Такой элемент городской сценки, как длинные предметы, провозимые по узким улицам, встречается уже в римской сатире: Целую ель везут на телеге, сосну на повозке: /Длинных деревьев концы, качаясь, бьют по народу [Ювенал, сат. III.255–256] — и у Г. Флобера: «Проехала телега, груженая длинными полосами железа, сотрясая стены домов оглушительным звоном» [Мадам Бовари, Ш.6].

2//12

…Пионерские барабаны, которые своей молодцеватой раскраской наводили на мысль о том, что пуля — дура, а штык — молодец… — Пионеры, шагающие по городу с барабанами, — повсеместная картинка жизни 20-х гг. «Через дорогу под барабан важно проходил отряд пионеров» [Катаев, Растратчики, гл 12]. «Пуля дура…» — изречение А. В. Суворова из его «Науки побеждать»: «Стреляй редко, да метко, штыком коли крепко; пуля обмишулится, штык не обмишулится; пуля дура, а штык — молодец!» Эта цитата могла ассоциироваться с трубами, барабанами и другими выставленными в магазинной витрине военно-музыкальными инструментами, поскольку упоминалась в солдатских песнях, например: Князь Суворов нам сказал, что штык наш удалец, / пуля дура, сказал, штык молодец [Песнь 2-го Гренадерского Фанагорийского полка (Семеновский марш), в кн.: Мантулин, Песенник российского воина, т. 1: 34].

Другие возможные коннотации суворовской цитаты восходят к русско-японской войне и к учению видного военного теоретика тех лет генерала М. И. Драгомирова. О Драгомирове и недооценке им современной техники см. статью БСЭ [3-е изд.] «Противники считали его чуть ли не главным виновником нашего поражения в Маньчжурии», — пишет А. И. Деникин. «Это он, — говорили и писали они, — с проповедью устаревшего суворовского афоризма «пуля — дура, штык — молодец» — воспитывал войска в пренебрежении к фактору, решающему на поле боя, — огню» [Старая армия, 184]. Таким образом, цитата пронизана темой «кустарщины», «технологической устарелости». Это согласуется и с тут же выставленными «свежесрубленными, величиной в избу, балалайками, и свернувшимися от солнечного жара граммофонными пластинками». Издевательства над провинциальной отсталостью типичны для соавторов [см. Ведение, начало].

Полководческие, «генеральские» мотивы в образе Бендера отмечаются неоднократно. При этом он имеет турецкие и «янычарские» черты и нередко ассоциируется с русско-турецким фронтом. Ср. далее в этой же главе: «Нам предстоят великие бои… трубите марш!» и т. п., а также «Бендер-Задунайский» [см. ЗТ 35//20], «Я — как Суворов!..» [ДС 39]. Память о русско-турецких войнах была жива в культуре Одессы, часть населения которой происходила от солдат полководцев Румянцева, Суворова, Репнина, Потемкина [см.: А. де Рибас, Старая Одесса, 1913,86; цит. по кн.: Скорино, Писатель и его время, гл. VI]. Эти мотивы часто окрашиваются у Бендера в патриотические тона: «Слуга царю, отец солдатам», «…взвейтесь, соколы, орлами…» [ЗТ 8], «Спите, орлы боевые!», «Соловей, соловей, пташечка…» [ЗТ 23] и др. О переоформлении плутовских мотивов в военные см. ниже, примечание 30.

Вопрос огоньковской «Викторины»: «Какому полководцу принадлежат слова «Пуля дура, а штык молодец?»». Ответ: «Суворову» [Ог 12.08.28].

2//3

Финансовая пропасть — самая глубокая из всех пропастей, в нее можно падать всю жизнь. — Афоризм этот есть в ИЗК, 233. Ср.: «У души человеческой… может быть вечным паденье» [Белый, Серебряный голубь, 1.4: Происшествия].

2//4

…По случаю учета шницелей столовая закрыта навсегда. — Фраза, по словам В. Ардова, была придумана Ильфом, который «долго повторял ее, веселясь и сердясь в одно и то же время на нерадивых нарпитовцев» [Ильф, Петров: Воспоминания и мысли, 129; см. ИЗК, 243]. Ср. у В. Катаева: «По случаю ремонта уборная закрыта» [Случай с Бабушкиной (1925)].

2//5

ПИВО ОТПУСКАЕТСЯ ТОЛЬКО ЧЛЕНАМ ПРОФСОЮЗА. — Товарное голодание в 1930 отражено многими современниками. Установка на индустриализацию и свертывание нэпа привели к резкому снижению жизненного уровня, дефициту товаров и услуг и введению карточек. По воспоминаниям иностранного наблюдателя, список тогдашних дефицитных промтоваров бесконечен, включая почтовые конверты, ножницы, мыло, иголки и нитки, чулки, бумагу, пуговицы, пеленки, пишущие машинки, ножницы, консервные ключи, галоши, простыни и т. д. Тем не менее, среди населения все еще остается много энтузиазма революционных лет [Fischer, Му Lives in Russia, 35–37]. Во втором романе эта двойственность прочерчена весьма резко: сатира на нелепости социалистического быта в «земном», материальном плане здесь куда сильнее, чем в ДС, но зато гораздо заметнее и романтико-идеализирующий пафос строительства новой жизни, перекрывающий и искупающий эти недостатки.

Иностранный специалист отмечает в 1930 дефицит продуктов питания: плохое пиво, искусственный кофе и одно мясное блюдо на все меню — даже в ресторанах при лучших отелях [Rukeyser, Working for the Soviets, 217]. Советский журналист А. Гарри, рассказывая о своей поездке по стране с группой известных людей (в которой был герой-летчик Б. Чухновский), пишет: «В каждом городе мы всегда встречали какой-нибудь кризис: в Самаре — чайный, в Астрахани — сахарный, в Пензе — спичечный, в Покровске — мыльный и т. п.». Когда автор пытается купить в кооперативе чай, завкооперативом требует у него документы, причем командировочного удостоверения Осоавиа-хима оказывается недостаточно: ««Ваша личность меня не интересует. Принесите справку, что вы действительно разъезжаете по делу, из ваших бумаг этого не видно, а также справку о том, что вы действительно нуждаетесь в чае. Без этого я вам выдать ничего не могу»… Чай мы пили из моркови» [А. Гарри, О хорошем и плохом, КН11.1929]. О дефиците различных товаров см. также ЗТ 7//14-15; ЗТ 12//7; хлебные карточки упоминаются в ЗТ 13.

Что касается объявления «Пиво отпускается только членам профсоюза», то соавторы, по-видимому, позаимствовали его из журнала «Бузотер» [24.1925], где указывалось, что такое объявление висело в буфете Гаврилово-Посадского театра [Вулис, И. Ильф и Е. Петров, 146]. В записной книжке Ильфа оно цитируется как «объявление в саду» [ИЗК, 181].

2//6

Тем более… что местные квасы изготовляются артелью частников, сочувствующих советской власти. — Видимо, пародийная травестия квасов и медов, изготовлявшихся благочестивыми руками монахов.

«Артель частников» — оксюморон, очевидно отражающий попытки частников прикрываться кооперативной вывеской [см. ЗТ 5//9]. Ср.: «Пальма в салоне под ведром с квасом, который изготовлен артелью…» и т. д. [ИЗК, 237]. Замечание Остапа намекает на процессы свертывания нэпа и нажима на частников. Из записной книжки Ильфа за июнь-сентябрь 1929: «Частникам не дают делать даже презервативов. Им оставили только квас» [ИЗК, 245].

«Беспартийный, но сочувствующий» — одна из категорий граждан по степени политической надежности в 20-е гг. Ср. в фельетонах М. Булгакова: «Он не партийный, но он сочувствующий. Коммунист в душе» или: «В партию еще не записался? — Никак нет. — Ну, а все-таки сочувствуешь ведь?» [Московские сцены, Ранняя неизданная проза; Кондуктор и член императорской фамилии, там же]. Хорошая каламбурная переделка данного штампа на задушевный народный лад — в фельетоне Р. Волженина, где мужик говорит: «Мы хоть и беспартейные, да сочувствие иметь можем» [См 01.1926].

2//7

Актер поедет в Омск только тогда, когда точно выяснит, что ему нечего опасаться конкуренции, и что на его амплуа холодного любовника или «кушать подано» нет других претендентов. — Фраза навеяна объявлением, которое И. Ильф вклеил в свой альбом газетных вырезок в 1925–1926: «Требуются: В Вологду — в коллектив: любовник, инженю, героиня, комик; в Севастополь— 2-й резонер; в Омск — любовник…» [Яновская, 131]. Распределение актеров по провинциальным театрам осуществлялось актерской биржей труда при Рабисе («Посредрабисом»; см. ДС 31//10, а также ТД 08.1927: 90). Холодный любовник — видимо, по аналогии с «холодным сапожником».

2//8

Железнодорожников опекают родные им учкпрофсожи… — Профсож — профсоюз железнодорожников; учкпрофсож — участковый комитет профсожа.

2//9

По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина. — Генеалогические и семейные связи были немаловажным критерием оценки человека в революционную и советскую эпоху. Это ярко проявилось, с одной стороны, в анкетах, чистках и отмежеваниях от классово чуждых родственников, с другой — в приписывании себе пролетарской и революционной родни. На этой почве и созревала курьезная промышленность «детей лейтенанта Шмидта» и им подобных.

Как сообщает И. Кремлев, «в стране в годы гражданской войны и сразу же после нее подвизалось немало различных самозванцев… жулики и арапы, выдававшие себя за старых революционеров и героев пятого года. Все это было отлично известно Ильфу и Петрову» [В литературном строю, 189–190]. О человеке, выдававшем себя за брата наркома А. В. Луначарского, см. фельетон М. Булгакова «Лжедмитрий Луначарский». В провинциальное учреждение явился хорошо одетый молодой человек, заявил, что он — брат Луначарского, что он назначен сюда заведующим («А заведующего нашего как раз вызвали в Москву… и мы знаем, что другой будет») и что у него в дороге украли документы, деньги и чемодан с бельем. Сотрудники учреждения щедро снабдили самозванца деньгами, одеждой и предметами первой необходимости и выписали 50 рублей авансом в счет жалованья, после чего «Дмитрий Васильевич» скрылся в неизвестном направлении [Ранняя несобранная проза; опубл. в 1926 в кн.: Булгаков, Рассказы]. В фельетоне Л. Сосновского «Знатный путешественник» сообщалось о том, как жулик, выдавая себя за председателя Узбекского ЦИКа Файзуллу Ходжаева ¹, получал деньги у доверчивых председателей горисполкомов Ялты, Новороссийска, Полтавы [Пр 1925; Сатирический чтец-декламатор]. Кроме этих самозванцев под политической и революционной маской, по стране бродило множество лжезнаменитостей, среди которых, по-видимому, особенно многочисленной была рать имперсонаторов М. Зощенко [об этом см., например: Каверин, Вечерний день, 36 и другие мемуары о писателе].

В 1926 в журнале «Бегемот» появилась повесть Свэна (И. Кремлева) «Сын Чичерина», где жулик, выдавая себя за сына наркома иностранных дел СССР, орудует в городе Верхне-Глуповске [см. ЗТ 1//16]. Как писал автор в своих позднейших мемуарах:


«несмотря на отдельные совпадения, авторы «Золотого теленка» и «Двенадцати стульев» не только не заимствовали у меня моего героя, но ни мне, ни им это и в голову не приходило… Но я хорошо знаю, кто послужил мне прототипом проходимца, выдающего себя в повести за «сына Чичерина», и так как им был живой человек, а не плод моего воображения, то с тем же успехом, что и я, им воспользовались Ильф и Петров, работавшие тогда в «Гудке»… В 25-м г. в «Известиях»… сообщалось о том, как в Верховную прокуратору явился молодой человек лет двадцати пяти и, выложив на стол кучу всевозможных билетов и мандатов, сказал:
— Не могу больше! Устал от дураков! Делайте со мной что хотите, но они мне осточертели… Среди предъявленных им документов оказался и партийный билет с дореволюционным стажем, и профсоюзный с неменьшим, и такой же, выданный Обществом старых большевиков, и еще один — от «политических каторжан». Было немало и всевозможных мандатов и удостоверений, в большинстве своем… выданных теми, кто обладал этим правом, но не имел головы, чтобы разобраться в [том], что вошедший к ним в доверие аферист должен был угодить на каторгу восьмилетним мальчиком, а участником революции пятого года стал четырех лет от роду… Вот этот-то предприимчивый молодой человек и стал прототипом и сына Чичерина из повести того же названия, и Остапа Бендера из «ДС» и «ЗТ»» [Кремлев, В литературном строю, 189–190] ².


Князь Петр Александрович Кропоткин (1842–1921) — один из патриархов русского и международного революционного движения. В отличие от своих сидевших по тюрьмам последователей-анархистов, пользовался после 1917 иммунитетом, переписывался и встречался с В. И. Лениным. Вождь большевистской партии лично ценил престарелого вождя анархистов, а его историю Французской революции считал классикой и считал нужным напечатать массовым тиражом [см. об этом воспоминания В. Бонч-Бруевича, Ог 28.03.26]. После смерти Кропоткин стал культовой фигурой; его сочинения переиздавались; сохранялась (правда, превращенная в избу-читальню) его усадьба в Калужской губернии, его именем были названы улицы, города, горные хребты и вулканы. В статье к десятилетию смерти князя Бонч-Бруевич называет гениальными его исследования по геологии и географии [Памяти Кропоткина, КН 05.1931]. Шутку соавторов о Кропоткине следует понимать в ряду других причудливых казусов советского самозванства, как «сын лейтенанта Шмидта» [ЗТ 1//17] или «сын Крепыша» [ЗТ 6//13]. Княжеское происхождение в 1930 было благоразумнее скрывать и уж во всяком случае не предъявлять как мандат на привилегии. (Так скрывает его один из персонажей пьесы Булгакова «Иван Васильевич»; пьеса написана в 1935–1936, но, как часто у Булгакова, в ней слиты черты разных советских десятилетий.) Кропоткин — уникальный случай, когда такой необычный вид самозванства оказывается возможным, поскольку в его лице совмещены князь и уважаемая фигура революционного пантеона. «Потомки князя Кропоткина» — не менее выисканная, экзотическая комбинация, чем «тридцать сыновей лейтенанта Шмидта».

Вопрос огоньковской «Викторины»: «42. Какой русский князь был революционером?» Ответ: «Князь Кропоткин» [Ог 29.01.28].

2//10

Нахичевань на Араксе. — Центр Нахичеванской автономной республики, называвшийся так для отличения от Нахичевани-на-Дону — пригорода Ростова.

2//11

Дети подобрались какие-то грубые, жадные, строптивые и мешали друг другу собирать в житницы. — Из Священного писания: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш небесный питает их» [Мф. 6.26].

2//12

Я, наконец, семейный человек, у меня две семьи. — Из одесского юмора? У Л. Никулина видный негоциант отвечает на просьбу о пожертвовании: «Дорогой мой, я говорю открыто перед нашим чудесным городом и скажу перед целым миром: у меня три семьи, десять человек детей… прежде, чем я поднесу к губам ложку супа, я должен накормить десять человек «[Время, пространство, движение, т. 2:165–166]. Шутку эту находим и у Тэффи: «…человек серьезный и весьма семейный… имел целых две семьи сразу» [Банальная история].

2//13

После долгих криков решено было делить участки по жребию. Были нарезаны тридцать четыре бумажки, и на каждую из них нанесено географическое название. — «Раздел России» — запись Ильфа, следующая за «20 сыновей лейтенанта Шмидта» [ИЗК, 242].

Похоже, что в сцене дележа сыновьями лейтенанта Шмидта областей и городов СССР (см. также чуть выше: «Никто не хотел брать университетских центров… — Вы мне дайте Среднерусскую возвышенность… — А не дать ли тебе еще Мелитополь впридачу? Или Бобруйск?» и т. п.) мы имеем дело с определенным литературным мотивом. Общий мотив раздела чужого добра хорошо известен. Но не единичен и более конкретный мотив жеребьевки, пускаемой в ход для дележа чего-то сугубо абстрактного и недвижимого. Уже в апокрифах рассказывалось, что «во время оно апостолы собрались в Иерусалим делить между собою страны, куда кому идти проповедовать» [А. С. Орлов, Древнерусская литература, изд. АН СССР, 1945, 21]. В новой литературе нам известна по крайней мере одна развернутая метонимия такого рода: в романе Ж. Жироду «Зигфрид и Лимузэн» (рус. перевод С. Я. Парнок и 3. А. Вершининой, Л., 1927), где два друга, немец и француз, обмениваются подарками — различными частями разрезанной по округам карты Эльзаса (тогда спорной франко-немецкой территории). Игра эта описана шуточными выражениями того же типа, что и раздел Союза в ЗТ: «Он сунул мне в руку свой первый дар — округ Труттерсгейм… Я не уступил ни Баара, ни Заарбрюка, ни Брумата… Он [подсовывал мне]… немецкие города, презираемые им, как, например, Геттинген или Борхум. Страсбург он сдал раньше Метца… [В конце концов] я получил Метц…» и т. д. [гл. 1].

Знакомство соавторов с современной западной литературой, в те годы весьма оперативно переводившейся на русский язык, можно предположить, среди прочего, из слов Анри Барбюса, который в 1930 сокрушался, что советская элита — les milieux eclaires — читает М. Пруста, Ж. Кокто и Ж. Жироду [Barbusse, Russie, 171]. В записной книжке И. Ильфа за осень 1927 [ИЗК, 131] среди книг, одолженных знакомым, значатся — без уточнения названий — Ж. Жироду (4 раза) и П. Мак-Орлан. Другие возможные заимствования из «Зигфрида и Лимузэна» см. в ЗТ 27//1; ЗТ 30//5.

Ср., с другой стороны, рассказ А. Аверченко, где сходным методом работает путешествующий донжуан: «Я первым долгом разбиваю мысленно город на участки и начинаю работу планомерно, от участка к участку…» [Сердце под скальпелем].

2//14

Ему [Паниковскому]досталось Поволжье… — Я поеду, — кричал он, — но предупреждаю: если плохо ко мне отнесутся, я конвенцию нарушу, я перейду границу! — Это место носит следы цензорских ножниц — этногеографическое разнообразие было урезано по политическим соображениям. В довоенных изданиях Паниковскому «досталась бесплодная и мстительная Республика немцев Поволжья». Ранее, после слов «…видавшие виды Москва, Ленинград и Харьков», шло:


«Все единогласно отказывались от Республики немцев Поволжья. — А что, разве это такая плохая республика? — невинно спрашивал Балаганов. — Знаем, знаем! — кричали разволновавшиеся дети. — У немцев возьмешь! — Видимо, не один из собравшихся сидел у недоверчивых немцев-колонистов в тюремном плену» [ «в плену у немцев» — возможно, шутливая аллюзия на воспоминания о германском, австрийском или польском плене, которых немало печаталось в советских журналах 20-х гг.].


2//15

«Эх, прокачу!» — Источник надписи на борту машины — традиционные выкрики русских извозчиков в неизменном футуруме совершенного вида.

«На иноходце прокачу, ваше сиятельство», — предлагал московский лихач 1840-х гг.

«Резвая лошадка — прокачу!» — кричали петербургские «ваньки» в 1880-е гг.

«С Дмитрием поезжайте, барин! Во как прокачу, довольны будете!»; «Васятельство, а вот домчу!»; «Я свезу, а вот я свезу!» — кричали бравые кучера кануна революции.

«Пожа! пожа! А вот прокачу на резвой!» или просто: «Довезу!» — зазывали седоков возродившиеся лихачи эпохи нэпа.

[И. Кокорев. Извозчики-лихачи и Ваньки // Русские очерки, т. 1; Добужинский, Воспоминания, 33; Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути, 113; Гиацинтова, С памятью наедине, 410; Успенский, Записки старого петербуржца, 105; Катаев, Алмазный мой венец, 73; А. Мариенгоф, Мой век, моя молодость // А. Мариенгоф, Роман без вранья…, 370].

Восклицания «эх», «ах», «ух» идр. типичны для дореволюционной и нэповской рекламы. Ср. афиши в Одессе 1890-х гг: «Ух, как хорошо в бассейне Исаковича!»; надписи на камнях ялтинского пляжа: «Ах, дамский фотограф Андреади. / Ах, надо снятца на память / В Крыму. Спешите не опоздать. / Андреади может хорошо вас снять»; выкрики мальчишек в начале нэпа: «Эх, ванильный шоколад!». Встречается также в речи извозчиков: «Овес, эх, нынче дорог стал, барин, — заметил извозчик вскользь» [Чуковский, Серебряный герб, 540; Жаров, Под солнцем юга (очерк), ТД 06.1927; Панова, Времена года, Собр. соч., т. 3: 45; Катаев, Растратчики, гл. 5].

Лозунг на машине Козлевича мог напоминать также о знаменитых надписях на махновских тачанках: спереди — «Эх, не уйдешь», сзади — «Эх, не догонишь» [указал Д. Аране].

В. Болен, видимо, первым обратил внимание на то, что машина Адама Козлевича постоянно стилизуется под лошадь и телегу: «автотелега», «верный «лорен-дитрих»» [ЗТ 3], как «верный конь», «крики и понукания» [ЗТ 6] и т. п. [Bolen, 59]. Извозчичьи мотивы были популярным элементом тогдашнего юмора [см. ЗТ 13//23] ³. Одновременно — как своеобразный романтико-иронический противовес — «Антилопе» сопутствуют морские, навигационные метафоры [см. ЗТ 3//22].

Тема злоключений Козлевича намечена в записи Ильфа: «Шофер блуждал на своей машине в поисках потребителя» [ИЗК, 238].

2//16

Вы, я вижу, бескорыстно любите деньги. — Эту фразу, в которой реализуется архиострота «материальное как духовное», «корысть как любовь» [см. Щеглов, Семиотический анализ…, 179], мы находим также в романе И. Эренбурга «Любовь Жанны Ней» (1924): «Он любил деньги, любил преданно, нежно, можно сказать, бескорыстно» [Где именно водятся ангелы].

2//17

— Может, все-таки возьмете частями? — спросил мстительный Балаганов. Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно серьезно ответил: — Я бы взял частями. Но мне нужно сразу. — Ср. диалог Раскольникова и Настасьи: «— Что на копейки сделаешь?.. — А тебе бы сразу весь капитал?.. Он странно посмотрел на нее. — Да, весь капитал, — твердо отвечал он, помолчав» [Преступление и наказание, I. 3; курсив мой. — Ю. Щ.].

2//18

Глаза сверкали грозным весельем. — Возможно, навеяно У. Бабелем: «Глаза апостолов сверкают мудростью, решимостью, весельем…» [У святого Валента], хотя в конечном счете восходит к XIX в. [Пушкин: Его глаза / Сияют… или: «Пробегая письмо, глаза его сверкали» (Полтава; Выстрел)].

2//19

…Пятьсот тысяч полновесных ориентировочных рублей. — «Ориентировочные рубли» — из современной ЗТ финансовой терминологии, ср.: «Составлена смета на 194 тысячи ориентировочных рублей» [Ильф, Петров, Хотелось болтать]. Сатиру на эпитет «ориентировочный» находим и у других писателей: «Сколько вам лет? — Ориентировочно семнадцать» [В. Инбер, запись 1930, в ее кн.: За много лет, 306].

2//20

Полтора миллиона человек, и все поголовно в белых штанах. — Здесь и выше («Граждане были, по-видимому, поголовно членами союза, потому что пили одно только пиво…») употреблен советский штамп, о котором см. ЗТ 19//3.

Данное место соотносится также с многократными упоминаниями в Новом Завете о старцах, юношах, ангелах и т. п., облеченных в белые одежды [см. Апокалипсис 3.4–5, 18; 4.4; 7.13; Деяния 1.10; Мк. 16.5 и др.]. Штаны, как предмет в 1930 вожделенный и недоступный, а к тому же символический, репрезентирующий одежду вообще [см. ЗТ 7//14], могли подразумеваться как пародийный субститут евангельских «одежд». Ср. и более явные отсылки к библейскому тексту: «[Счастье]…бродит по стране в длинных белых одеждах…»(ЗТ 7 — именно та глава, где речь идет об одежде и где «Штанов нет»), а также: «Тело облачено в незапятнанные белые одежды…» [ДС 35].

2//21

У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу. Мне скучно строить социализм. — «Разногласия» — термин марксистского языка, применявшийся издавна и в разных контекстах, от «Наших разногласий» Плеханова до дискуссии «Творческие разногласия в РАППе» в 1930, но особенно актуальный во второй половине 20-х гг., отмеченной борьбой с оппозициями и уклонами в компартии. В 1929–1930 упоминания о былых разногласиях и расхождениях с ЦК то и дело мелькают в прессе в письмах оппозиционеров, отказывающихся от своих ошибок. С другой стороны, на карикатурах служащие, боясь чистки за неправильное происхождение или прошлую деятельность, подают заявление о выходе из партии из-за «некоторых политических разногласий» [КН 10.1929; Чу 06.1929]. Иносказательная и ироническая цитация этих понятий, их бытовое применение были обычны в те годы. Ср. «маленькое принципиальное расхождение» [Романов, Товарищ Кисляков, гл. 26 — о любовной размолвке]; «[Приехал] по маленькому делу… с кое-какими претензиями к советской власти» [Слезкин, Столовая гора (1922), IV.5].

Не лишено иронии, что Бендер заявляет о своих разногласиях с советской властью в 1930, когда господствует обратная тенденция — все, кто имел хоть малейшие расхождения с «генеральной линией», спешат в них покаяться.

В первоначальной редакции романа за словами «мне скучно строить социализм» следовало: «Что я, каменщик, каменщик в фартуке белом?» — цитата из известного стихотворения В. Брюсова, где, кстати, уточнен и строящийся объект: Строим мы, строим тюрьму. Как и другие купюры, фраза эта восстановлена в издании полного текста романа под редакцией Одесского и Фельдмана (М.: Вагриус, 2000, 86).

2//22

У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. — Ср.: Правила чту, уважаю милицию… [В. Лебедев-Кумач, Чего пристали? Кр 1927, цит. по: Стыкалин, Кременская, Советская сатирическая печать, 389]; «Я, товарищ, всегда почитал кодекс труда» [Среди хозяйственников, страничка юмора ТД 01.1927]. Один из примеров того, как непритязательные, носившиеся в воздухе того времени шутки и речения, получая у соавторов ДС/ ЗТ соответствующую «оправу», превращались в классические афоризмы.

2//23

У меня лично есть четыреста сравнительно честных способов отъема [денег]. — Ср.: «[Панург] знал 63 способа добывания денег, из которых самым честным и самым обычным являлась незаметная кража» [Рабле, Гаргантюа и Пантагрюэль, гл. 16]. В ЗТ 14 Бендер укажет Балаганову и на свое отличие от Панурга: «В мои четыреста честных способов отъема денег ограбление не входит, как-то не укладывается».

2//24

Уж я так устрою, что он свои деньги мне сам принесет, на блюдечке с голубой каемкой. — Мотив «блюдечка» и «тарелочки» (ср. «…вынет… тарелочку…» [ЗТ10]; «Неужели тарелочка?» [ЗТ 32]) неоднократно встречается в речах и статьях В. И. Ленина: «Кто думал, что мира достигнуть легко… [что] буржуазия поднесет его нам на тарелочке, тот совсем наивный человек»; «Представлять себе социализм так, что нам господа социалисты преподнесут его на тарелочке… — этого не будет»; «А если кто-нибудь хочет… чтобы богатые поднесли на тарелочке признание в любви и обещание мирно отдать все излишки…»; «Эксплуататоры, не имеющие желания преподнести рабочим и крестьянам на блюде свои права помещиков, свои права капиталистов» [Речь на 1-м всероссийском съезде военного флота (1917); доклад на 3-м съезде Советов (1918); доклад на заседании Петроградского Совета (1919, опубл. в 1950); доклад на 9-м всероссийском съезде Советов (1921) — Поли. собр. соч., т. 35:116,265; т. 38:10; т. 44: 328]. Ленин это образное выражение, конечно, не придумал, а, как это было для него типично, лишь использовал уже бывшее в употреблении клише; ср.: «Свободу не поднесут обывателям, как облупленное яичко на блюдечке» [Н. О-въ, Когда обман обнаружится: Освобождение, Париж, 63.1905 (07.01.05); указал К. В. Душенко].

2//25

Лицо его сразу же затвердело и снова приняло медальные очертания. — Эту характеристику Бендера, равно как и упоминания о его «точеном, словно выбитом на монете лице» (выше) и о «медальном лице» [ЗТ 24], можно сопоставить со строчками раннего Э. Багрицкого: И профиль сумрачный сияет на заре, / Как будто выбитый на огненной медали [Полководец (1916)]. Сверстники поэта цитировали эти стихи наизусть [см. Шишова, 192]. Ср. также стихи И. Сельвинского о физиономии белого негра, / собранной под медальный лик [Пушторг (1927) 1.36] и А. Адалис: Медальный профиль Юрия Олеши… [стихотворение нам найти не удалось; цит. по 3. Шишовой в кн.: Воспоминания о Ю. Олеше, 29]. Дважды употребляет этот троп А. Мариенгоф, применяя его к себе («[в зеркале]…удлиненный профиль, как вычеканенный на античной монете») и к В. Шершеневичу («…словно сошедший с римской монеты времен Августа» [Мой век… // А. Мариенгоф, Роман без вранья…, 245, 350]).

Черты, близкие к медальному типу, имеют восточные и демонические персонажи: у ростовщика Петромихали лицо неподвижное, темно-оливкового или бронзового цвета [Гоголь, Поли. собр. соч., т. 3: 82,431]; у Шишнарфнэ «черный профиль» [Белый, Петербург, гл. 6: Нехорошо…]; «бронзовый лик юго-восточного человека» упоминается у Булгакова [Под стеклянным небом, Ранняя неизвестная проза]. Сходными метафорами характеризуются родственные Бендеру романтические носители власти и превосходства: «Этот человек имел бронзовое сердце и мраморный лик» [Дюма, Граф Монте-Кристо, гл. 88, 105]; другие сходства Бендера с этим героем Дюма, выдающие их типологическое родство, отмечаются в ЗТ 6//10; ЗТ 14//5; ЗТ 36//11, а также во Ведении, разделы 3 и 6.

2//26

Он живет в Черноморске. — ЗТ — не первое произведение, где Одесса именуется Черноморском: она называлась так уже в одесских очерках Шолом-Алейхема «Типы «Малой биржи»», напечатанных на русском языке в 1892 в «Одесском листке» [см. его Собр. соч., т. 6]. В ЗТ это имя ассоциируется с пушкинским волшебником Черномором в рамках инфернальной метафорики романа. Губернский город Черноземск описывается в романе Г. П. Данилевского «Новые места».

2//27

Великий комбинатор чувствовал себя в положении хирурга, которому предстоит произвести весьма серьезную операцию… блестят медицинский фаянс и никель… Хирург с растопыренными руками подходит к операционному столу… — Сравнение высокого профессионализма в каком-либо деле с хирургией, сложной и деликатной акции — с ответственной медицинской операцией — древний троп со множеством применений. В одной из моралий Плутарха с хирургией сравнивается благородное искусство откровенной речи, противоположное лести [Как отличить льстеца от друга, 27]. В восьмой сатире А. Д. Кантемира поэт-сатирик по тонкости и рискованности своей работы сравнивает себя с искусным кровопускателем («рудометом»). Толстой говорит о Наполеоне перед Бородиным: «Он… небрежно болтал так, как это делает знаменитый, уверенный и знающий свое дело оператор, в то время как он засучивает рукава и надевает фартук, а больного привязывают к койке» [Война и мир, Ш.2.29]. В рассказе А. Чехова «Пьяные» (сцена кутежа) ресторанные лакеи, «давно уже привыкшие к кабацким катастрофам, прдбежали к столу и серьезно, хладнокровно, как хирурги во время операции, стали подбирать осколки». С хирургом неоднократно сравнивается Шерлок Холмс (например, в рассказах «Загадка Торского моста» и «Конец Чарльза Огастеса Милвертона»). В «Петербурге» А. Белого предстоящий «разговор по поводу странного поведения сына Аполлон Аполлонович рассматривал как тягостный хирургический акт. Как хирург, подбегающий к операционному столику, на котором разложены ножички, палочки, сверла, — Аполлон Аполлонович, потирая желтые пальцы, подошел вплотную тут к Nicolas» [гл. 5: Дурной знак]. В рассказе И. Бабеля «Мой первый гонорар» этим сравнением подчеркивается профессионализм проститутки: «Приготовления ее были похожи на приготовления доктора к операции». Другому советскому писателю данная метафора помогает выразить потребительский шик нэповской Москвы: «В вечернем гастрономическом магазине, хирургически белея, приказчик лихо оперировал окорок» [Лидин, Отступник, гл. 17]. В романе Ж. Дюамеля «Дневник Салавена» [русский перевод 1927, запись от 29 ноября] пастор, к которому обращается за помощью герой, «похож на хирурга, принимающего решение об операции». В одном из «Римских рассказов» А. Моравиа читаем: «Глаз взломщика — как глаз хирурга: ему с первого взгляда видно, где и на сколько миллиметров он ошибается» [II Naso].

Обратное сравнение — хирурга с полководцем — находим у Флобера: «Аптекарь сравнил хладнокровие хирурга с тем, которое свойственно военачальнику» [Мадам Бовари, II.11].

В пассаже о Бендере-хирурге особенно весомы толстовские ассоциации, поскольку они ставят данное место в один лейтмотивный ряд с двумя другими поворотными моментами ЗТ, где Остап также характеризуется сравнениями, имеющими параллели в наполеоновской линии «Войны и мира» (о наполеоновском лейтмотиве Бендера см. ДС 5//5). По завершении «дела Корейко» торжествующий Бендер уподобляется выигравшему карточному игроку [ЗТ 20//8]. Потерпев затем крушение в попытке добиться престижа и власти с помощью богатства, Остап сравнивается с удачливым доселе полководцем, внезапно утратившим силу [ЗТ 32//8]. Оба последних сравнения имеют близкие соответствия в толстовском пассаже, рисующем триумф и поражение Наполеона [Война и мир, III.2.34]. Перед нами пример типичного для соавторов возвращения одних и тех же мотивов в ключевых местах романа, особенно в его начале и конце (кольцевые повторения — см. ЗТ 1//32, сноска 2).

2//28

Весь мой капитал, основной, оборотный и запасный, исчисляется пятью рублями… — Фраза из современной переводной литературы. Ср.: «Через две минуты запасный капитал равнялся двум фунтам шести шиллингам» [П. Водхаус, Синдикат несчастных случаев, ТД 10.1927].

2//29

Но Пружанский… будет сидеть в тюрьме еще года три. Если б вы только видели, как он убивался и плакал, когда я выходил на волю. Он, видно, чувствовал, что мне не надо было рассказывать про Корейко. — Тайна спрятанного сокровища (или, как здесь, информация о подпольном богаче), которую герой узнает в тюрьме от товарища-заключенного, — мотив, особенно известный по «Графу Монте-Кристо» А. Дюма (аббат Фариа открывает тайну Эдмону Дантесу). В современной литературе случай такого рода описан в документальной повести Т. Капоте «Хладнокровное убийство» (заключенный дает выходящему на свободу сокамернику адрес богатого фермера, чей дом можно без труда ограбить). Родственный мотив «тайны, открываемой умирающим», использован в первом романе [см. ДС 2//5].

Фамилия «Корейко» встречается в фельетоне В. Ардова «Двенадцать афиш» как принадлежащая дореволюционному куплетисту [в его кн.: И смех и грех, 159–161].

2//30

Нам предстоят великие бои. — Описание плутовских операций в политических, военных или иных профессиональных выражениях, с упоминанием великих полководцев и государственных мужей, как Наполеон, Суворов, Румянцев-Задунайский [см. выше, примечания 2 и 27, а также ДС 5//5; ЗТ 14//24; ЗТ 35//20], восходит к «ирои-комическим» словесным травестиям плутовства, столь же древним, как и сама фигура плута в литературе. «Батально-плутовская» риторика нередка, например, у Плавта — в комедиях «Привидение», где раб-трикстер Транион сравнивает себя с Александром Македонским [774–777], «Псевдол», где заглавный герой говорит о своих махинациях военным языком [578–592], «Хвастливый воин» и др. Сходная по духу фраза: «Нас ждут великие дела» (из биографии графа А. де Сен-Симона) — дважды фигурирует в романе [см. ЗТ 18// 9, ЗТ 32//2].

Частям прибыть в город Черноморск в наикратчайший срок. — Из системы команд, употребляемых в пожарном деле (с чем, как мы знаем из ЗТ 8//7, Бендер был хорошо знаком). Терминология пожарных применялась в шуточном фольклоре, отечественном или эмигрантском, для придания торжественности разного рода коллективным акциям, собраниям, играм. Примеры из Дон-Аминадо: Дождик, дождик, перестань, / Мы отправимся в Бретань, / Всем составом всех частей, / С полным выводком детей [Песенка, 1928];Теперь, как в пожарной команде, / Можно устроить сбор всех частей [1926].



Примечания к комментариям

¹ [к 2//9]. Так у Л. Сосновского; в действительности Ф. Ходжаев был председателем СНК Бухары (в 1920–1924) и Узбекской ССР (с 1925), а также одним из председателей ЦИК СССР [БСЭ, изд. 3, т. 28]. См. ДС 22//13.

² [к 2//9]. Этот эпизод, изложенный И. Кремлевым, подозрительно сходен с сообщением В. Г. Короленко о самозванце Хинелеве. Вызванный в полицию, тот «очень гордо выложил, вместо паспорта, целую массу «записок от княгинь, князей, инженеров и присяжных поверенных». Это оказалось очень внушительно» [В. Короленко, Современная самозванщина, 323, курсив мой. — Ю. Щ.]. Как мы не раз отмечали, многие «фирменные» явления советской культуры и быта в ДС/ЗТ (а иногда и у других авторов, как видно на этом примере) имеют дореволюционный субстрат.

³ [к 2//15]. Шофер воспринимался как преемник извозчика, и шутки, основанные на их тождестве, были обычны. Ср. в «Воре» Л. Леонова (1928): «На углу стоял таксомотор. Шофер, стародавний хитрый московский Ванька, лишь одетый в шубу да вступивший в профсоюз, поглядел на Митьку беспечным оком. Митька влез в поношенный кузов машины. Тем же броском, с каким раньше ударял по кляче, шофер дернул скоростные рычаги, и машина тряско двинулась по снегу» [440].

3. Бензин ваш — идеи наши

3//1

Он [Козлевич] писал разоблачительные стихи в тюремной газете «Солнце всходит и заходит»… — Пресса с торжеством сообщала о том, как советская пенитенциарная система превращает правонарушителей в полноценных членов общества. В противовес описывались негуманные условия содержания «узников капитала» в тюрьмах Америки и Европы. Согласно четкой формулировке журналиста, «наш заключенный — не отверженный, а поскользнувшийся на пути труда и закона человек. Тюрьма должна перевоспитать его». Поскольку тема эта — в параллель к переделке беспризорных — занимала большое место в средствах информации как одна из наиболее эффектных линий сравнения новой и старой жизни, естественно, что она нашла свое отражение (хотя и не без иронии) и в антологической дилогии Ильфа и Петрова.

Места заключения стремятся превратить в своего рода витрину революционного преобразования общества, в первую очередь, формирования нового человека. В стенах исправдомов насаждаются все мыслимые виды позитивной деятельности: «сотни стенных газет, десятки журналов, радиоприемники в камерах, занятия физкультурой, клубная работа, ликвидация безграмотности и многое другое». В московском Таганском домзаке (бывшей тюрьме с тем же названием) бывшие воры, растратчики, взяточники занимаются в кружках, смотрят кино, слушают лекции, дают концерты и спектакли, увлекаются радиолюбительством, берут в библиотеке Горького, Октава Мирбо и А. Франса… Образцовым заключенным разрешаются по разным поводам поездки в город (например, для закупки книг в библиотеку). Газета «К трудовому общежитию» печатает материалы камкоров (камерных корреспондентов, к каковым, очевидно, принадлежал и Козлевич). Бывший заключенный в рассказе Б. Левина вспоминает: «Первый месяц мне там было очень худо. А потом не замечал, как и время проходило. Учился, читал, в стенгазете работал, в драмкружке участвовал. У нас там кино было. Театр. Библиотека. Марксистский кружок. Анти-Дюринг». «Фейербах»». В одном фельетоне выведен растратчик-артельщик, который попав в исправдом, занялся люто / Физкультурой, учебой, театральным кружком… / Начальство довольно — не человек, а валюта. / Такого бесспорно исправит исправдом… [Л. Сангурский, Мысль за решеткой (творчество заключенных), ТД 06.1929; Д. Фибих, Жизнь за решеткой, КН 40.1929; Первый женский исправдом, КН 38.1926; А. Клименко, Люди за решеткой, КП 02.1930; Б. Левин, Ревматизм (рассказ, 1929); А. Д’Актиль, Наполеон // Сатирический чтец-декламатор, и др.].

Политику «научного» перевоспитания правонарушителей — с важной оговоркой, что она не касается политических — отмечают и иностранные посетители СССР [Wicksteed, 78; Rukeyser, 102]. Несколькими годами спустя эта тема будет с большой помпой подхвачена пропагандистами Беломорканала и других строек, возводившихся в СССР руками заключенных.

Следует заметить, что и в самых хвалебных статьях о «нашей советской тюрьме» признается некоторая утопичность рисуемой ими картины. «Да, наша исправительно-трудовая система превосходна. Но система осуществляется людьми, а люди растут медленно и неохотно. Вот почему и о недостатках заключенческой жизни можно написать очерк не короче этого» [А. Клименко].

«Солнце всходит и заходит» — слова из народной песни: Солнце всходит и заходит, / А в тюрьме моей темно. / Дни и ночи часовые / Стерегут мое окно… (на мотив песни «Черный ворон, что ты вьешься…»). По словам И. А. Бунина, «эту острожную песню пела чуть не вся Россия» [Из записей, СС, т. 9: 350]. Два куплета ее вошли в «На дне» М. Горького, которому иногда приписывалось авторство песни. [Разные варианты — в кн.: Песни русских рабочих, 143; Песни и романсы русских поэтов, 913, 959.]

3//2

Козлевич… вышел из тюрьмы честным человеком. — Тюрьма, темница — одно из мест, архетипически связываемых с темой нового рождения [о других таких местах см. ЗТ 23//4].

3//3

После двух лет работы в одном из московских гаражей он купил по случаю такой старый автомобиль, что появление его на рынке можно было объяснить только ликвидацией автомобильного музея. — Старая автоколымага, собранная из разрозненных частей, в народе именуемая «примусом на колесах», — характерное приспособление на российских дорогах 20-х гг., когда отечественная автомобильная промышленность еще не родилась, а потребность в быстрой езде вспыхнула с необычайной силой. «И старые, и не совсем доломанные машины сейчас настолько крепко въехали в самый быт раскинутой страны, что если бы вырезать их или если они сами доломаются, то… у нас будет застой крови, и мы не сможем шевелить пальцами» [Шкловский, Гамбургский счет, 220]. Личных автомашин у советских граждан в 1927–1930 практически не было. «Роллс-ройсы» и «паккарды» новых марок, встречавшиеся на улицах больших городов, принадлежали госучреждениям. Таксомоторный сервис с импортными машинами постепенно развивался в больших городах (такси «рено» имелись в Москве уже в 1925), но далеко не удовлетворял всех нужд. В литературе эпохи ДС/ЗТ все сюжетные функции автомобиля, даже в столицах, все еще выполняет извозчик. Герои катаевских «Растратчиков» в 1926 ездят по злачным местам Ленинграда на извозчике; Бендер, пытаясь отпраздновать успех «Союза меча и орала», разыскивает старгородские рестораны на извозчике; покупатели стульев развозят их с аукциона на извозчике; Остап на Театральной площади попадает под извозчика; инженер-летун Талмудовский спасается от преследования на извозчике; милиция доставляет арестантов в допр на извозчике [см. ДС 14; ДС 18; ДС 25; ЗТ 21; ЗТ 23; Слонимский, Средний проспект, 114 и др].

В провинции такси и автобусы находятся в руках частного проката, перебивающегося старьем. М. Булгаков в 1925 рассказывает, как он воспользовался в Ялте услугами артели шоферов, вместо того, чтобы поехать на автобусе Крымкурсо: «Когда подали машину, я ахнул. Сказать, какой это фирмы машина, не может ни один специалист, ибо в ней не было двух частей с одной и той же фабрики. Правое переднее колесо было «Мерседеса», два задних были «Пеуса», мотор фордовский, кузов черт знает какой! Вероятно, просто русский. Вместо резиновых камер — какая-то рвань. Все это громыхало, свистело, и передние колеса ехали не просто вперед, а разъезжались, как пьяные. Шофер нагло, упорно и мрачно улыбается и уверяет, что это лучшая машина в Крыму по своей быстроходности» [Путешествие по Крыму, Ранняя неизвестная проза]. В Севастополе, по словам иностранного журналиста, в 1931 было всего два такси допотопного вида [Вéгаud, Се que j’ai vu a Moscou, 39–40; Darling, Ding Goes to Russia, 177].

Такси, похожее на «Антилопу», описано в очерке Б. Кушнера «Ливень»:


«В Ростове поездка на автомобиле является, разумеется, верхом буржуазного излишества. Цены находились в полном соответствии с такого рода взглядом на вещи. Машина, участвовавшая в войне империалистической и гражданской, побывавшая на автомобильном кладбище и воскрешенная шоферской предприимчивостью, требовала червонец за двухчасовую поездку [такова же такса Козлевича — 5 рублей в час]. Она была на трех колесах, со стержневым рулем, с двухцилиндровым мотором на рулевом стержне, с легкой рамой из стальных труб. Измятая, изжеванная, облупленная самым варварским образом. Этой странной конструкции было присвоено кокетливое название «циклонэт». По преданию, три машины подобного рода были привезены в Ростов с австрийского фронта во время оккупации Украины немцами… По форме кузов, в котором я сидел, напоминал корыто, в каких бабы стирают белье» [НЛ 06.1927].


В эпоху действия первого романа иностранные гости Москвы видели повсюду «гиппомобили» (извозчиков), «громоздкие, цвета майского жука автобусы», увешанные людскими гроздьями трамваи, такси, грузовики и вообще довольно густое уличное движение, искусно регулируемое милиционерами, но почти не видели автомобилей [Viollis, 25–26; London, 20–21]. Это положение, видимо, лишь в малой степени изменилось к эпохе второго романа, о чем свидетельствует американский профессор, совершивший на своем «форде» обширное путешествие по СССР летом 1929:


«Во время своей почти пятисотмильной поездки из Ленинграда в Москву по одной из лучших в стране дорог, вне черты городов, через которые пролегал мой путь, я видел лишь два автомобиля. Ни тот ни другой не следовал из одной столицы в другую: первый катал близ Новгорода искателей развлечений, а на втором ехал инженер, которому предстояло обследовать какую-то стройку… На протяжении почти тысячемильного пути от Одессы до Москвы я встретил лишь шесть машин, из которых четыре были грузовики и автобусы. На шоссейных дорогах России автомашину видишь так же редко, как большой пассажирский лайнер в океане. Лошадей, телег, коров, овец, свиней, пеших крестьян можно встретить повсюду, но автомобили проходят с огромными интервалами» [Counts, A Ford Crosses Soviet Russia, 77]. Тот же факт отражен в романе 25 писателей «Большие пожары», где появление автомобиля на шоссе служит сюжетным событием: «[Провинциальное] шоссе было ровно как стрелка, и через несколько минут очень далеко впереди появилась на нем черная точка автомобиля…» [Ог 13.03.27, глава А. Зорича].


В романе О. Савича «Воображаемый собеседник» (1928) герой пешком возвращается с загородного пикника и, пройдя десять километров по совершенно пустому шоссе, встречает лишь одну телегу [гл. 11]. Американец Рукейзер в 1929 отмечает почти полное отсутствие автомобилей в Москве:


«[Приехав в Москву], мы ощутили что-то любопытно странное в облике улиц, по которым мы ехали, отсутствие чего-то, знакомого нам, американцам, настолько прочно и подсознательно, что некоторое время нам даже трудно было определить, в чем состоит разница. Наконец, мы сообразили и воскликнули: «Да ведь здесь нет автомобилей!» Не было выхлопных газов в воздухе, не было резкого звука рожков, не было транспортных пробок на перекрестках. Уличное движение почти отсутствовало, если не считать там и здесь телег с пивными бочками или дровами; довольно часто — дрожки, с большой скоростью несущиеся на своих маленьких колесах среди булыжников и выбоин; иногда — велосипеды, еще реже — мотоциклы; очень редко — автомобиль, причем обычно того же довоенного типа, как и то… [такси «рено»], на котором ехали мы» [Rukeyser, Working for the Soviets, 21].


Иные впечатления складывались у неизбалованных отечественных наблюдателей. Н. Асееву, например, московская Мясницкая улица уже в 1926 (т. е. в эпоху, предшествующую обоим романам) представляется перегруженной автотранспортом: «Самая деловая, самая современная улица Москвы… Гудит сотнями автомобилей, переливается с краев тротуаров прохожими, отчаянно верещит трамваями… Кажется, скоро авто и экипажи будут муравьями вползать друг на друга» [Московские улицы, КН 09.1926].

Год действия второго романа во всяком случае уже знаменует начало автомобильной эры — по крайней мере в крупных центрах. Тот же Рукейзер, приехав в Москву в 1930, говорит, что «найти такси уже не проблема, и, говоря относительно, улицы «кишат» «фордами». Их имеет каждый трест, и даже государственные такси изготовлены в Дирборне. Высокопоставленные чиновники то и дело проносятся в блестящих новых «паккардах», «кадиллаках», «бьюиках», а иной раз и в «роллс-ройсе»» [Ruckeyser, 220].

3//4

Автомобиль почему-то продавался вместе с искусственной пальмой в зеленой кадке. — Мода на пальмы, живые и искусственные, удерживалась с довоенных времен. При старом режиме пальмы служили украшением самых различных помещений, от бального зала Зимнего дворца до вокзального буфета, адвокатской конторы и частной квартиры. В советское время пальмами убирались эстрады съездов (Товарищ Бухарин / из-под замызганных пальм // говорит — потеряли кого… — Маяковский, о конгрессе Коминтерна) и катафалки вождей («…под жестяно-перистыми опахалами пальм кусок красного гроба…» — из отчета о похоронах Ленина ¹). Пальмы можно было встретить в клубной столовой, в заводском цеху, в учрежденческом кабинете, в панихидной зале крематория. Наконец, пальмы — живые или каучуковые, с войлочным стволом — непременная принадлежность ресторанов и питейных заведений любого класса, часто упоминаемая в зарисовках богемной жизни эпохи нэпа. [Маяковский, Дом Союзов 17 июля 1928 г.; Д. Фибих, Какой-то дом // Д. Фибих, Дикое мясо; и др.]

3//5

В Москву прибыли 120 маленьких черных, похожих на браунинги таксомоторов «рено». Козлевич даже и не пытался с ними конкурировать… — Из фотохроники: «21-го июня в Москве открылось движение такси. Всех таксомоторов 15 [sic], системы Рено. Такса 40 коп. за километр» [Ог 05.07.25]. Появление первых такси в столице отмечает Э. Т. Кренкель, пользуясь тем же сравнением, что и соавторы, но с уточнением признака сравнения: «Была куплена партия автомобилей «рено». Черные, похожие на револьверы «браунинг», рукояткой вверх, они все еще тонули среди множества извозчиков» [RAEM, 104]. Видимо, о тех же машинах говорит американский инженер, отмечая в Москве 1929 года «высокие довоенные такси «рено»» [Rukeyser, 20; курсивы мои. — Ю. Щ.].

3//6

Трубя в рожок, Козлевич мчит пассажиров в Дом крестьянина. — Подтекстом, конечно, является торжествующее «трубя в рог».

Дом крестьянина — в городах советской России гостиница-общежитие для приезжих из села, одно из знамений нэповской политики «лицом к деревне». По замыслу правительства, дома крестьянина должны были служить не только жильем, но также клубом и очагом политико-просветительной работы. В их задачи входило предоставлять гостям ночлег, дешевый чай и стол, баню, «безопасное и удобное место для пребывания лошади» и иные бытовые услуги, а также медицинское и юридическое обслуживание, консультации по агрономическим и ветеринарным вопросам и т. п. Помимо этого, в ДК предусматривались всякого рода культурные центры и мероприятия: читальни, выставки, антирелигиозные, военные, бытовые и музыкальные уголки, экскурсии в музеи, лекции, киносеансы и проч.

Наиболее близким к этому идеалу был Центральный дом крестьянина в Москве (открыт в июне 1925) — образцово-показательное заведение, открытое для экскурсантов и иностранцев. Размещенный в бывшем ресторане «Эрмитаж-Оливье» на Трубной площади, «где когда-то помещики прокучивали деньги, добытые народным трудом», ЦДК впечатлял посетителей широкими мраморными лестницами и расписными потолками.

Гостям демонстрировали библиотеку в 5 тысяч томов, выставку сельскохозяйственных продуктов, электрические табло, внушительные фотоэкспозиции. Силами приезжих крестьян здесь устраивались привлекавшие фольклористов концерты народной песни, игрались спектакли. Театральная самодеятельность в ЦДК имела во многом просветительный уклон, ставя в пестром авангардном стиле пьесы типа «Толока-Морока», «Увеличивай доход», «Смерть засухе» ит. п. [КН 27.1925; Пж 30.06.25; КН 14.1928; Dreiser, Dreiser Looks at Russia, 143–146; Viollis, Seule en Russie, 182–184; Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 28–31; McWilliams, Russia in 1926, 58, и др.].

В рядовых и провинциальных домах крестьянина картина была более тусклой. «В настоящее время ДК в большинстве своем являются просто заезжими дворами, где в лучшем случае имеется читальня, — таково резюме доклада о состоянии ДК и красных чайных на заседании Главполитпросвета. Тов. Крупская рассказала о своем посещении Тверского ДК. Этот дом делился на два этажа: в верхнем находились кабинеты агитпропаганды, внизу — чайная с водкой. Верхний этаж был всегда заперт на ключ, его открыли только при приходе тов. Крупской и сразу же закрыли после ее посещения» [Дом крестьянина или постоялый двор? Пр 06.06.29]. На заседании Президиума ВЦИК в сентябре 1929 констатировалось, что количество мест в ДК недостаточно и крестьяне массами останавливаются на частных постоялых и заезжих дворах, где подвергаются «антисоветской агитации кулака». Необходимо оздоровить систему ДК, чтобы «вырвать из лап кулацких постоялых дворов десятки миллионов пребывающих там крестьян» [Пр 10.09.29].

3//7

В Арбатове под свадебные процессии привыкли нанимать извозчиков, которые в таких случаях вплетали в лошадиные гривы бумажные розы и хризантемы, что очень нравилось посаженным отцам. — Этот старинный обычай многократно упоминается в описаниях старого быта: «[На масленицу]…происходили смотрины купеческих дочек и сынков, чтобы поженить их после Пасхи. По городу мчались тройки, разряженные цветными лентами и бумажными цветами, с бубенчиками и колокольчиками…» [Белоусов, Ушедшая Москва, 351]; «В этот субботний день [в неделю так называемой «красной Пасхи» — период свадеб] некоторые извозчики… украшали цветами и лентами гривы своих кляч и возили по улицам веселящихся москвичей» [Телешов, Записки писателя, 262]; «Прежде, бывало, из церкви ехали на тройках с бумажными цветами, заплетенными в гривы и хвосты лошадей» [П. Романов, Голубое платье].

3//8

Козлевич и растратчики из кооператива «Линеец». — Эпидемия растрат широко отражена в прессе и в сатире 20-х гг. Обычный способ растраты — увеселительные поездки на извозчике, часто в обществе дам, многие из которых проделывают с неопытными ухажерами так называемый «хипес» [см. ДС 20//22; ЗТ11//16]. Извозчик изображается как источник неотразимого соблазна для совслужащих, которым доверены казенные деньги [Катаев, Растратчики и др.]. В духе тогдашнего юмора автомобилист Козлевич замещает прежнего извозчика и наделяется его типичными ролями и признаками [см. ниже, примечание 11; ЗТ 2//15 со сноской 3; ЗТ 13//23].

Наряду с этими советскими стереотипами в истории Козлевича представлена классическая авантюрная схема, согласно которой герой долго бедствует без работы, затем вдруг получает выгодное предложение и радуется своей удаче, однако его наниматель оказывается жуликом или преступником и вовлекает ничего не подозревающего героя в опасную ситуацию. Этот сюжет часто встречается у Конан Дойла в рассказах шерлок-холмсовского цикла [Союз рыжих, Большой палец инженера, Медные буки, Пациент-резидент и др.].

3//9

Промелькнули мрачные очертания законсервированной продуктовой палатки, и машина выскочила в поле, на лунный тракт. — В газетных статьях этого времени, критикующих «недочеты» на торговом фронте, отмечается недостаток ларьков, особенно на городских окраинах [Хвосты у магазинов, Пр 17.07.29 и др.]. Ср., впрочем, ту же деталь у М. Агеева в описании дореволюционного катанья на лихаче: «Когда промахнули Яр и стала видна вышка трамвайной станции и заколоченная кондитерская будка…» [Роман с кокаином (1934), гл. 2].

Вместе с тем это место несомненно пародирует стереотипы романтизма и готического жанра — мелькающие мимо в ночи одинокие церкви, руины и т. п. Поездки Козлевича с растратчиками вторят романтическому мотиву ночной езды с нездешними всадниками в балладах типа «Леноры», «Людмилы», «Светланы», а также в гоголевском «Вие»: «Минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина… Обращенный месячный серп светлел на небе… Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине» (ср. в ЗТ: «По ночам он носился… слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров…»). Напомним о постоянной связи учрежденческого и инфернального мотивов в сатире 20-х гг. и у соавторов ДС/ЗТ в частности. Арбатовские растратчики как бы продали душу дьяволу, а Козлевича используют в роли обманутого, все глубже вовлекаемого в нечистые дела человека. Параллель к «пьяной возне и воплям пассажиров» находим в «Войне и мире»: «[Ямщик Балага]…любил слышать за собой этот дикий крик пьяных голосов: «Пошел! пошел!»» [II.5.16].

3//10

«Быстры, как волны, дни нашей жизни»… «По рюмочке, по маленькой, тирлим-бом-бом…». — Студенческая песня, популярная на протяжении всего XIX в. и еще сохранившаяся кое-где в фольклорном репертуаре: Быстры, как волны, / Дни нашей жизни, / Что час, то к могиле / Короче наш путь… // Налей же, товарищ, / Заздравную чашу, / Как знать, что осталось / Для нас впереди?.. и т. п. Текст представляет собой народную версию стихотворения «Вино» А. П. Серебрянского (1810–1838). Упоминается у Л. Андреева, А. Куприна, М. Горького [см. Песни и романсы русских поэтов, 532, 933]. По рюмочке, по маленькой… — припев «пьяной» версии песни. Он отсутствует у поэта и в литературных цитатах начала XX в., но зафиксирован в некоторых песенниках [например: Песенник витязей, 105].

3//11

…Лица у них [у растратчиков] опухли и белели в темноте, как подушки. Горбун с куском колбасы, свисавшим изо рта, походил на вурдалака. Они стали суетливыми и в разгаре веселья иногда плакали. — Приключения растратчиков описаны с обильным применением литературных образцов. Ср. сцены трактирных кутежей у М. Горького: «Часто люди, только что казавшиеся пьяными и бурно шумевшие, вдруг затихали, наклоняясь друг к другу, говорили о чем-то серьезно и трезво, а Кожемякин смотрел на них и думал: «Это, конечно, жулики»… Порою мелькало обезумевшее лицо с вытаращенными глазами, мертвое и вздутое, как лицо утопленника» [Жизнь Матвея Кожемякина, ч. 4; сходства с ЗТ выделены нами].

В известном рассказе Чехова «Тоска» извозчику Ионе приходится катать компанию гуляк, среди которых, как и у Козлевича, есть горбун. Ниже в ЗТ 3 мы читаем, что Адама Казимировича, — как Иону, — «томило желание поделиться с кем-нибудь своим горем… И шофер рассказал новым пассажирам всю историю падения города Арбатова…» Ср. в финале чеховского рассказа: «Иона увлекается и рассказывает ей [лошади] все» (на эти параллели указал комментатору П. Кландеруд). Шоферу часто приписываются черты прежнего извозчика, в том числе и откровенность с пассажиром. Клише «в разгаре веселья иногда плакали» в конечном счете восходит к романтикам. Ср. Байрона: Но часто в блеске, в шуме людных зал / Лицо Гарольда муку выражало [Чайльд-Гарольд, 1.8, пер. В. Левина]; у Гоголя: «И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник… И закрывал себя рукою бедный молодой человек…» [Шинель]; у кн. В. Ф. Одоевского: «Часто посреди шумного веселья мрачная грусть являлась на лице графа» [Саламандра, ч. 2] и др ².

В поле законных ассоциаций к этим сценам романа входят, конечно, и кутежи героев «Братьев Карамазовых» и «Живого трупа», и есенинское: Снова пьют здесь, дерутся и плачут… [Москва кабацкая]. Соавторы, видимо, пародируют склонность советских писателей решать злободневную тему растраты в духе традиционных мотивов мятущейся «русской души», пьяного разгула, греха, очищения и т. п. [см. ДС 20//22].

3//12

На рассвете рис повезли в деревню, обменяли там на самогон-первач и в этот день в город уже не возвращались. — Дантовское «И в этот день мы больше не читали» дало начало частому в литературе обороту, который здесь пародируется; ср. «И молодые люди в этот раз уже больше не целовались» [Чехов, Злой мальчик] ³. «В этот день артисты больше не работали» [Куприн, Белый пудель, гл. 5]. «И больше Эдуард Львович в тот вечер не играл» [Осоргин, Сивцев Вражек (1928), гл. «Дядя Боря»] и др.

3//13

А ночью зажгли костры и плакали особенно жалобно. — Фраза «А ночью…» типична для лирических мест (особенно концовок) старой прозы; ср. у Бунина: «А ночью бушует в лесу буря…»; «А в полночь… в окно прихожей быстро и тревожно застучал кто-то»; «А под вечер, тут же, у могилы, плясал всем на потеху…» и мн. др. [Мелитон, Суходол, Веселый двор]; у Чехова: «А ночью опять катались на тройках и слушали цыган в загородном ресторане» [Володя большой и Володя маленький]. Ср. другие типы концовок на «А…» в ЗТ 24//24.

Ночные костры — известный мотив русских лирических повествований (И. Тургенев, «Бежин луг»; А. Чехов, «Степь»; И. Бунин, «Антоновские яблоки», «Костер»; Л. Авилова, «Костры» и мн. др.). Персонажи «Голого года» Б. Пильняка «жгли костры и сидели у них, толкуя, пели песни…» [гл. 3].

И плакали особенно жалобно. — Ср. аналогичное («с подтекстом») употребление наречия «особенно» в поэзии: Сегодня, я вижу, особенно грустен твои взгляд, / И руки особенно тонки, колени обняв [Н. Гумилев, Жираф]; И однажды закат был особенно красен [Н. Гумилев, Экваториальный лес]; В груди першит. С шоссе несется пыль, / Горячая, особенно сухая [Бунин, Художник (о Чехове)].

3//14 По ночам он [Козлевич] носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователей и давал свидетельские показания. — Ср. сходную антитезу дней и ночей в «Приключениях Тома Сойера»: «Дни Тома [после дачи свидетельских показаний о преступлении] были днями торжества и веселья, но его ночи были исполнены ужаса… Днем, выслушивая благодарности Поттера, Том был рад, что выдал тайну, во по ночам он жалел, что не держал язык за зубами» [гл. 24: Блистательные дни — ужасные ночи! Пер. К. Чуковского].

Эту формулу при описаниях дневного и ночного мира и образа жизни находим также у П. Мак-Орлана: «Так проходили дни. А ночами Маргарита искала старика, готового променять душу на молодость…» [Ночная Маргарита (русский перевод 1927), гл. 7]; у М. Булгакова: «Я писал… хронику в газету, а по ночам сочинял веселые фельетоны…»; «Днем я старался об одном — как можно меньше истратить сил на свою подневольную работу… Я ждал часа ночи… Я садился к столу…»[Москва 20-х гг., Ранняя неизданная проза; Театральный роман, гл. 2].

История Козлевича намечена в записи: «Шофер Сагассер. Чуть суд — призывали Сагассера — он возил всех развращенных, других шоферов не было» [ИЗК, 238].

3//15

…Фильм, представлявший узкосудебный интерес, был передан в музей вещественных доказательств… — О киножуликах и кинорастратчиках много сообщали в эти годы. М. Кольцов рассказывает о съемках фильма в Сибири, поглотивших 70 тысяч рублей: «Когда снятая лента была привезена в Москву и рассмотрена, оказалась такая белиберда и чепуха, что Пролеткино постановило считать картину не снятой и использовать только несколько кусков с видами Лены для хроники» [Кинококки (1026), Избр. произведения, т. 1]. Из обширного юмора на эту тему: «О кино-постановках. Сказать как будто бы неловко, / Но такова у нас ухватка: / Идет сначала постановка, / А дальше следует «посадка»» [Пу 12.1926]. «Великий немой» (рис. Н. Радлова): на первом рисунке кинооператор крутит ручку аппарата, подпись: «Съемка»; на втором — режиссер фильма едет на извозчике в сопровождении милиционера, подпись: «Прокат» [Пу 05.1926; см. ЗТ 23//12].

3//16

— Сам катайся. Душегуб! — Фраза литературна, напоминает те обращения, в которых отчаявшийся человек (обычно более низкого ранга) решается излить «всю правду» своему притеснителю. Ср. у Тургенева: «Душегубец ты, зверь, погибели на тебя нету… На, душегубец окаянный, пей христианскую кровь» [мужик — леснику, Бирюк]; у Толстого: «— Душегуб! — вдруг крикнул… [высокий малый] на целовальника. — Вяжи его, ребята!» [Война и мир, III.3.23]; у Горького: «Ах ты — паук!.. Ты кровососец паук — вот как!» [работник — хозяину, Коновалов]. Постепенно этот жест отчаяния приобретает стилизованный и юмористический оттенок. «Душегубцы, одним словом», — отзывается один чеховский персонаж о докторах [Симулянты]. «Душегуб!» — кричат доктору в фельетоне Л. Андреева [Я, в Поли. собр. соч., т. VI].

3//17

…Совслужа в длинной кавказской рубашке с баллонными рукавами… поясок с серебряным набором, каким обычно украшают сбрую ломовых лошадей… — Этот популярный костюм 20-х гг. описывает также В. Панова: «На всех [гостях на свадьбе] длинные, до колен, белые кавказские рубашки мягкого шелка с высоким воротом и застежками из мелких пуговиц — до самого подбородка; талии перетянуты узкими поясами с серебряным набором» [Сентиментальный роман, Собр. соч., т. 3: 426].

Этот стиль был фирменным для русской одежды. Уже у Тургенева упоминается «черкесский ремешок» [Степной король Лир, гл. 1]. У А. Солженицына в «Августе Четырнадцатого» читаем: «Вот, на черкеске проходящего горца [в Петербурге] видела она в перепояс узкий ремешок с бляшками черненого серебра и с ремешка свисающий кинжал» [гл. 8]. М. Горький в 10-е гг. «ходил в темной блузе, подпоясанной кавказским ремешком с серебряным набором» [И. Бунин, Горький]. У самого Бунина купец одет во фланелевую рубаху с воротом на пуговицах и носит пояс с серебряным набором [Игнат].

Об аналогичных украшениях у лошадей: «…серебряные бляхи и пряжки, в большом количестве покрывавшие сбрую, блестели на солнце» [Маркелов, На берегу Москва-реки, 52].

3//8

— Отойди, — угрюмо сказал Коэлевич. — То есть как это «отойди»?.. Может быть, мы желаем именно эх-прокатиться? — «Эх» в роли своего рода глагольного префикса, видимо, было ходячей шуткой; ср.: «Подозреваю, что хозяйка у меня из ех-веселящихся, соответственно и характер у нее не злобный и не придирчивый» [Шкловский, Zoo, письмо 1].

Сходная сцена есть в повести Р. Л. Стивенсона «Динамитчик». Молодой художник вывешивает объявление о сдаче квартиры, клиенты не идут; тогда он выставляет яркую, экстравагантную афишу, но напрасно. Наконец, некий джентльмен заходит спросить об условиях, но ожесточенный квартировладелец пытается выставить его вон: «Прошу извинения, — сказал посетитель, — что означает ваше необычное объявление? — Прошу извинения, — запальчиво ответил Сомерсет, — его смысл достаточно ясен. — И, наученный горьким опытом бояться насмешек, он хотел закрыть дверь, но джентльмен просунул в проем свою трость. — Не так скоро, прошу вас, — сказал он. — Если вы и вправду сдаете квартиру, перед вами потенциальный жилец». В ответ на это художник проявляет ту же радость и покладистость, что и Козлевич. Вряд ли Стивенсон послужил источником данной сцены (повесть отсутствует в его русском собрании сочинений); нетрудно было бы показать, однако, что здесь, как часто бывает, налицо типологическая конвергенция (термин Тынянова), обусловленная сходством топоса (сдача помещений) и логикой выразительного развития.

3//19

Печально наблюдать в среде шоферов такие упадочнические настроения. — С примесью поэтических реминисценций (печально я гляжу на наше поколенье; М. Лермонтов), здесь отражено известное идеологическое клише. Широкое освещение в печати получил, например, диспут в Комакадемии в 1927 «Упадочное настроение среди молодежи (есенинщина)» с участием таких деятелей, как Луначарский, Радек, Маяковский, Фриче, Нусинов и др. Ср. также: «Дать отпор ликвидационным настроениям упадочных слоев размягченной интеллигенции» [из списка избитых штампов; Незнакомец, Стертые пятаки, КН 18.1929].

3//20

А в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей. — Каламбур, основанный на словах из «Коммунистического манифеста» — о том, что в революции пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, приобретет же он весь мир. Фраза вошла в разговорную речь. «Вот из разговора пермских рабфаковцев: «Идем на Каму! — Опять? а уроки? — Э-э, нам с тобой нечего терять, а приобретем мы… Козий Загон»» [из пермской студенческой газеты, цит. по кн.: Селищев, Язык революционной эпохи; Козий Загон — городской парк в Перми].

Ср.: «[Иоаннопольский]…чувствовал, что ему нечего терять, кроме собственных цепей» [Ильф, Петров, Светлая личность]; «А мне нечего терять, кроме цепей» — говорит аферист Аметистов [Булгаков, Зойкина квартира]; о связи этого персонажа с Бендером см. ДС 5//15.

3//21

Через два часа машина со свежим темно-зеленым пятном на боку медленно вывалилась из гаража и в последний раз покатила по улицам города Арбатова. Надежда светилась в глазах Козлевича. Рядом с ним сидел Балаганов… Командор пробега развалился на рыжем сиденье… — Отбытие, показываемое извне, как бы глазами стороннего наблюдателя, непосредственно вслед за сценой, описывающей «изнутри» подготовку героев к отбытию, — знакомый стереотип. Ближайшая параллель к ЗТ — отъезд Тараса Бульбы в Варшаву, следующий за его переговорами с Янкелем: «И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи. На одной из них сидел высокий Янкель…» [Гоголь, Тарас Бульба, гл. 10]. Из ЗТ: «Через десять минут молочные братья покинули летний кооперативный сад…» [2]; «Через пять минут из общественной уборной… вышел слепец в синих очках» [12]; а также при описании последнего выезда антилоповцев: «В ту же ночь из ворот постоялого двора, бледно светя фарами, выехала «Антилопа». Заспанный Козлевич с усилием поворачивал рулевое колесо» [24].

Более или менее сходная модель у других авторов: «Через час путешественники уплатили за ночлег, и повозка тронулась в путь» [Т. Готье, Капитан Фракасс, гл. 6]; «[Путешественники разместились на спине слона]…и в девять часов животное, покинув селение, устремилось самой прямой дорогой в густой лес» [Ж. Верн, Вокруг света за 80 дней, гл. 11]; «Немного погодя, беговые дрожки Крюкова уже стучали по пыльной дороге» [Чехов, Тина; курсив мой. — Ю. Щ.].

3//22

…Предлагаю присвоить машине название — «Антилопа-Гну». — «Автомобиль имел имя. Его часто красили» [ИЗК, 243].

«Антилопа» — имя корабля Гулливера, на котором тот попал в Лилипутию. По блестящему наблюдению В. Болена, ассоциация может быть связана с тем, что Бендер, особенно во втором романе, является своего рода Гулливером, который попеременно предстает то великаном (на фоне большинства комических персонажей романа), то лилипутом (на фоне «истинного социализма») [Bolen, 60]. Метафоры, уподобляющие машину Козлевича кораблю, езду на ней — морскому плаванию, многочисленны: «У вас есть прекрасный навигационный прибор — компас-брелок», «.. издавала корабельные скрипы» [ЗТ 25, 35] и др. «Антилопа-Гну» — видимо, по аналогии с двойными названиями марок машин («лорен-дитрих», «изотта-фраскини», «испано-сюиза»).

Сравнение автомобиля с другим экзотическим животным: «Автомобиль движется нервически. Он прыгает, как кенгуру» [И. Эренбург, Рождение автомобиля // И. Эренбург, 10 л. с., гл. VI (1929)].

Акт присвоения потрепанной машине имени напоминает, конечно, и о «Дон Кихоте», где старой, заморенной лошади перед выездом в путешествия дается громкое имя Росинант [1.1]. Лошадиные и извозчичьи метафоры, в контрапункте с романтическими, корабельными, играют видную роль в юмористической презентации Козлевича и его машины [см. ЗТ 2//15, а также выше, примечание 8].

3//23

— Вторая стадия кражи гуся, — холодно заметил Остап. — Третья стадия начнется после поимки виновного. Она сопровождается чувствительными побоями. — Стадии кражи гуся — вероятно, по аналогии со стадиями загнивания капитализма: «Третья стадия разлагающегося капитализма» [Пр 21.07.30].

Квазинаучной констатацией предсказуемых «стадий» или «фаз» чьего-то комикотрагического поведения Бендер действует в манере Хулио Хуренито и других отрешенно-иронических наблюдателей человечества, к семье которых он принадлежит (см. Введение, раздел 3). Ср. наблюдения Хуренито над переживаниями овдовевшего Алексея Спиридоновича Тишина: «— Начинается! он уже ищет утешения… Дальнейшая фаза — он ищет забвения» и т. д., а позже — над европейской драмой: «Болезнь начинает вступать во вторую фазу» [Эренбург, Хулио Хуренито, гл. 5 и 22].

3//24

— Бог подаст, — ответил Балаганов, свешиваясь за борт. — Формула отказа в подаянии, имеющая, как многое в ДС/ЗТ, привкус литературности. Ср. у Достоевского: «…мимо пройти, и не дать ничего, сказать ему «Бог подаст»» [Бедные люди, письмо от 5 сентября]; у И. Гончарова: «Не трать на [нищих] денег попустому… на что баловать?.. Бог подаст» [Обыкновенная история, 1.1] и др. В. Маяковский в стихотворении «Ханжа»

(1928) приводит наиболее употребительные «божественные» штампы, как-то: ей-богу, бог послал, вот те крест, бог на помощь, видит бог, слава богу, бог подаст и проч. [Поли, собр. соч., т. 9].

3//25

— Влезайте, — предложил Остап, — черт с вами! Но больше не грешите, а то вырву руки с корнем. — В Евангелии от Иоанна [8.11]: «Иди и впредь не греши» (слова Христа, обращенные к грешнице). О штампе «вырвать с корнем» см. ДС 4//5. Угроза вырвать руки стоит в ряду таких фразеологизмов эпохи, как «ударить по рукам», «отсечь руки» и т. п. Ср.: «Кибальчича [халтурного писателя] вовремя ударили по рукам» [Б. Киреев, Война халтуре, КН 09.1929]; «Трудящиеся далекой Якутии готовы отсечь окровавленные руки зарвавшимся империалистам» [Пр 21.07.29]; «Рука, подымающаяся на представителя советской власти, должна быть отсечена» [А. Аграновский, На перевале // А. Аграновский, От Столбцов до Бухары] и т. п.

3//26

…Из медного рожка вырвались старомодные, веселые, внезапно обрывающиеся звуки: Матчиш прелестный танец. Та-ра-та… — Рожок с той или другой популярной мелодией — реалия ранних лет автомобилизма: «Машина… [шла] тихим ходом, шоффер тщетно трубил несколько раз начало все той же мелодии, народ не расступался» [М. Кузмин, Федра; действие во Флоренции]. Сигнал-матчиш упоминается в различных свидетельствах эпохи, например, в сценарии соавторов «Однажды летом»: «Ветхозаветные, давно забытые, внезапно обрывающиеся звуки…», — или в повести В. Катаева «Зимний ветер», где действие происходит в Одессе в 1917: «Знаменитый сигнал, некогда спьяну купленный в Париже…» [Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 355; Катаев, Собр. соч., т. VI]. «Красный автомобиль с музыкальным ящиком», играющим «Смейся, паяц», встречаем у Бабеля [Как это делалось в Одессе]. Озвучивались таким путем и другие машины и приспособления — напомним никелированную кассу в буфете Дома народов, играющую все тот же матчиш [ДС 29].

Матчиш— танец испанского или латиноамериканского происхождения, «завоевавший мир» в начале XX в. [Л. Никулин, Время, пространство, движение, т. 2:121]. Танец и соответствующая песенка, придя в Россию из Европы около 1905 ⁴, получили широчайшую популярность; среди прочего, матчиш входил вставным номером в русскую постановку «Веселой вдовы» Легара [см.: Ярон, О любимом жанре, действие в 1906] и звучал со всех эстрад. В романе Р. Гуля «Азеф» описывается исполнение его в петербургском «Аквариуме»:


«…на сцену выкатился мужчина в костюме циркача с порнографическими усами и, делая невероятные телодвижения, заплясал под ударивший оркестр: Матчиш прелестный танец, / Живой и жгучий, / Привез его испанец, /Брюнет могучий… Мужчина вихлялся все безобразнее: В Париже был недавно, / Кутил там славно, / В кафешантане вечно / Сидел беспечно…» [85].


Другие строфы русских версий: Матчиш прекрасный танец, / Он кровь волнует, / Кто веселиться хочет, / Матчиш танцует… // Весь мир матчиш танцует, / Он всех чарует, / Он легок, весел, плавен, / Порой забавен. // В нем много страсти, зноя, / В нем нет покоя, / Счастья миг он несет, / В нем забудешь ты мрак земных невзгод… // Матчиш люблю я страстно, / Пляшу прекрасно, / Его всегда танцую, / Когда тоскую, и т. д. По мемуарному свидетельству, на мотив матчиша пел В. Маяковский свои стихи из «Мистерии-буфф»: Хоть чуть чернее снегу-с, / Но, тем не менее, / Я абиссинский негус. / Мое почтение [Евг. Венский, Практический самоучитель бальных танцев // Аверченко и др., Самоновейший письмовник, 113; Матчиш, музыка Борель-Клерк, текст А. Бусина (с нотами), М.: изд. С. Я. Ямбор, № 43, около 1913; Чуковский, Литературные воспоминания, 23].

В качестве знака «ретро вообще», и, более конкретно, Парижа «belle époque» мелодия матчиша вставляется без какой-либо хронологической строгости в музыку к кинокартинам (например, «Вокруг света за 80 дней» по роману Ж. Верна, где действие происходит в XIX в., и во многие другие фильмы).



Примечания к комментариям

¹ [к 3//4]. Две огромные пальмы над гробом В. И. Ленина — одну в изголовье, другую в ногах — можно видеть на известной гравюре А. Кравченко «Тело Ленина в Колонном зале Дома Союзов».

² [к 3//11]. В романе Пьера Бенуа «Альберта» (рус. пер. 1927) герой и героиня ведут шикарную жизнь, за которой, как и в случае с кооперативом «Линеец», скрываются преступление и грех. Символическую роль играет в этом прожигании жизни их роскошный автомобиль — «lа terrible petite automobile… le monstre». Как и в ЗТ, эти персонажи в разгаре веселья иногда оцепеневают, как бы чуя приближение призрака, несущего возмездие: «Аu milieu des réjouissances de plus en plus indignes où Franz et moi nous entrainions mutuellement, esclaves infortunés liés par la plus abominable des chaînes… parmi toute cette enfantine et burlesque bacchanale, l’un de nous se taisait soudain, portait la main a son coeur, sans que l\'autre, devenu instantanement aussi livide, osât meme le questionner» [гл. 20].

³ [к 3//12]. Заметим, что уже у Чехова это клише перевернуто (не поцелуи кладут конец другим занятиям, как у дантовских любовников, а наоборот).

⁴ [к 3//26]. Согласно указанию в недавней антологии, французский «Матчиш» (La Mattchiche), со словами Р. Cadenas и музыкой Р. Badia, датируется 1905 г. и основан «sur la celebre danse espagnole «La Machicha»» [Memoire de la chanson: 1100 chansons du Moyen-Age a 1919, 969].

4. Обыкновенный чемоданишко

4//1

Был тот промежуток между пятью и шестью часами, когда дворники, вдоволь намахавшись колючими метлами, уже разошлись по своим шатрам… [до конца следующего абзаца]. — Картина утра в Черноморске выдержана в той манере «физиологического очерка» XIX в., где описывается всякого рода массовая и циклическая деятельность, как-то: будничная жизнь большого города, природные процессы, времяпрепровождение охотника или земледельца и т. п. Подобный очерк сводит действительность к неким обобщенным «статистическим» измерениям, вместе с тем романтизируя эти последние, строя из них поэтический ансамбль.

Образцы такого очерка в XVIII–XIX вв. многочисленны. Не берясь прослеживать эволюцию жанра и пути его распространения, назовем такие примеры, как «Картины Парижа» Л. С. Мерсье (глава «Часы дня»); «Отшельник с Шоссе д’Антэн» Э. де Жуй (очерк «На мосту Искусств»); «История и физиология парижских бульваров» О. де Бальзака; «Очерки Боза» Диккенса (картина лондонского утра); отдельные места в новеллах Конан Дойла и романах Жюля Верна; фрагменты 1-й главы «Евгения Онегина»; начало «Невского проспекта» Гоголя; «Лес и степь» Тургенева; «За рубежом» Щедрина (сцены курортной жизни в гл. 2). В советские годы находим примеры у В. Маяковского («Мое открытие Америки»), Л. Рейснер («Гамбург на баррикадах», «Афганистан»); в очерках — Н. Асеева «Московские улицы» [КН 09.1926], И. Ильфа «Москва от зари до зари», Корнея Щеглова «Повесть о котлете» [ТД 11.1927] и др.

Давая коллективный образ города и мира как единого существа, этот старый стереотип оказывается созвучен тенденциям «унанимизма» в европейской литературе XX в., нашедшим отклик и в романах Ильфа и Петрова (см. примечания к другим пассажам такого рода: о московских вокзалах, ДС16//2; обзоры персонажей романа и их занятий в один избранный момент, ЗТ 14//9; панорамные обзоры страны, мира в ДС 4//3; ДС 37//10 и др.).

Традиционные моменты таких «урбанистических сюит»:

(1) Каждому часу описываемого отрезка реальности (например, дня большого города) придается особая физиономия с преобладанием какого-то одного «потока» (профессии, сословия и т. п.), дающего часу свое имя («час дворников», «час служащих» и т. д.). Как говорит в своем московском очерке И. Ильф, «город просыпается волнами», и так же проходит остальной его день. Некоторые моменты повторяются почти везде: для утренних часов — (а) тишина и безлюдье перед пробуждением города; (б) появление деревенских жителей, привозящих в город продовольствие; (в) пробуждение и выход на работу простого люда; (г) неодинаковый режим у разных категорий горожан (кто-то ложится или еще спит, когда другие встают и приступают к труду) и проч.


(б) — (в) «Час дворников уже прошел, час молочниц еще не начинался… но уже доносится далекий гром: это выгружаются из дачных поездов молочницы с бидонами… На миг покажутся рабочие с кошелками и тут же скроются в заводских воротах» [ЗТ 4].
«В час утра прибывают шесть тысяч крестьян с овощами, фруктами и цветами… В 4 часа утра бодрствуют лишь поэт да разбойник. В 6 утра булочники из Гонесс, кормильцы Парижа, дважды в неделю привозят в город громадное количество хлеба… Вскоре выползают из своих постелей рабочие, берут инструмент и идут в мастерские… В 7 часов утра садовники с пустыми корзинами, верхом на клячах направляются к своим огородам. Еще не видно карет. На улицах можно встретить лишь младших чиновников, которые в этот ранний час уже одеты и завиты… К 10 часам черная туча судейских клерков устремляется к Шатле и ко Дворцу юстиции: повсюду только и виднеются отложные воротники, тоги, портфели — и просители, бегущие за ними…» [Мерсье].
«Пусты стоянки карет на перекрестках; закрылись ночные трактиры; лишь кое-где на углу стоит полицейский, вперив скучающий взгляд в пустую даль проспекта… Проходит час; улицы начинают оживать. Потянулись на рынок подводы с товаром… Мужчины и женщины с тяжелыми корзинками фруктов на голове шагают по южной стороне Пикадилли к Ковент-Гарденскому рынку… Вот бодрым шагом прошел на работу каменщик, в руке у него узелок с обедом…» [Диккенс].
А Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден. / Встает купец, идет разносчик… и т. д. [Пушкин].
«Ранним утром, когда улицы еще пустынны, когда усатые дворники, позевывая, выходят с метлами из ворот, когда чуть брезжит седой, молочного цвета, рассвет, к дверям общественных столовых с сердитым фырчанием подъезжают грузовые автомобили. Они везут мясо, зелень, картофель — все то, что сегодня, начиная приблизительно с часу дня, начнет поглощать армия проголодавшихся… С всклоченных постелей поднимается рабочий человек, его веки тяжелы — сон еще висит на них…» [Корней Щеглов, Повесть о котлете].
(г) «…Замычат спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих кроваток… Но было еще рано, служащие еще спали под своими фикусами» [ЗТ 4].
Уточнения, касающиеся сна горожан (кто спит, где, на чем и как), — мотив типичный: «Невский проспект пуст: плотные содержатели магазинов и их комми еще спят в своих голландских рубашках» [Гоголь]; «Купчихи и мещанки… спят за ситцевыми занавесками на своих высочайших перинах» [Писемский, Тысяча душ, 1.6].
«В четверть первого утра раздается стук карет тех, кто не играет и возвращается домой. Город кажется опустелым; обыватель, который уже спал в это время, просыпается в своей постели, и его супруга на это не жалуется. Многие парижане обязаны своим появлением на свет этому внезапному стуку экипажей» [Мерсье].



«Более трезвые и добропорядочные жители столицы еще не восстали для дневных трудов… Там и сям приотворено окошко в спальне — погода стоит жаркая и от духоты плохо спится; да изредка мигнет за шторой ночник в комнате томимого бессонницей или больного» [Диккенс].
Но шумом бала утомленный / И утро в полночь обратя, / Спокойно спит в тени блаженной / Забав и роскоши дитя [Пушкин].


(2) К периодам дня приурочиваются определенные чувства и желания, обычно посредством формулы «в это время (в такие минуты) хочется (чувствуется, вспоминается, интересно и т. п.)…»:


«В такую минуту хочется плакать и верить, что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина…» [ЗТ 4].
«В это время чувствуется какая-то цель, или лучше что-то похожее на цель» [Н. Гоголь]. «Хотелось и плакать, и смеяться, и молиться» [Чехов, Исповедь].
«В такой час любопытно заглянуть в кухню, где в чаду и дыме работает человек в белом колпаке» [Корней Щеглов].


(3) Формулы «уже» («вот уже») и «еще», указывающие на то, что распорядок событий заранее известен, и положенные этапы плотно следуют один за другим:


«..Дворники… уже разошлись по своим шатрам… Но уже доносится дальний гром… Служащие еще спали под своими фикусами» [ЗТ 4].
«Через несколько минут бульвар уже суетится…» [Бальзак].
Театр уж полон: ложи блещут… / Еще амуры, черти, змеи / На сцене скачут и шумят; / Еще усталые лакеи, и т. п.; А Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден [Пушкин]. «Еще молчит в своей клетке, подвешенной к яблоне, красноклювая перепелка» [Рейснер].


(4) Употребление, наряду с настоящим обыкновения, будущего времени — в знак того, что речь идет об этапах регулярных, предсказуемых:


«Сейчас они [молочницы] бросятся в город и на площадках черных лестниц затеют обычную свару с домашними хозяйками… Из фабричных труб грянет дым… замычат спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих кроваток. Час молочниц окончится, наступит час служилого люда» [ЗТ 4].
«В то время как молодая девушка срисовывает в музее голову Рафаэля или Тициана, ее мать, протянув ноги к камину, займется вышивкой» [Э. де Жуй].
«Вы раздвинете мокрый куст — вас так и обдаст накопившимся теплым запахом ночи… Но вот ветер слегка шевельнется, золотисто-желтый луч ворвется вдруг…» [Тургенев]. «Подождите еще несколько минут, и вы увидите новый наплыв публики» [Щедрин].


Наряду с этими стереотипными способами, писатели изыскивают разного рода инновации — главным образом, в новых путях «статистико-поэтического» расслоения действительности, в мотивировке смен и перестроек единообразных масс, из которых слагается динамическая картина города и его типичного дня. Иногда роспись ведется не по часам, а по пространственным зонам, но в той же тональности:


«Мы быстро проехали через фешенебельный Лондон, через Лондон отелей, через театральный Лондон, через коммерческий и, наконец, через портовый Лондон…» [А. Конан Дойл, Шесть Наполеонов].
В «Моем открытии Америки» В. Маяковский расслаивает манхэттенскую толпу на имущественные группы, различающиеся типом пищевого обслуживания:
«Каждый завтракает в зависимости от недельной зарплаты. Пятнадцатидолларовые — покупают сухой завтрак в пакете за никель… Тридцатипятидолларовые идут в огромный механический трактир, всунув 5 центов, нажимают кнопку, и В чашку выплескивается ровно отмеренный кофе, а еще два-три никеля открывают… одну из стеклянных дверок сандвичей. Шестидесятидолларовые — едят серые блины с патокой и яичницу по бесчисленным, белым, как ванная, Чайльдсам — кафе Рокфеллера. Стодолларовые и выше идут по ресторанам всех национальностей…»
В «Петербурге» А. Белого толпа метафоризируется как однородная масса (икра) или как одно тело (многоножка), так что в группы и потоки объединяются не типы горожан, а одинаковые части этого коллективного тела:
«Бороды, усы, подбородки: то изобилие составляло верхние оконечности человеческих туловищ. Пробегало многое множество носовых выступов, ушных раковин и глазных отверстий… Протекали плечи, плечи и плечи; черную, как смола, гущу образовывали все плечи… Тут бежали многие ноги… Икра: совокупность икринок… Не было на Невском проспекте людей; но ползучая, голосящая многоножка была там» и т. д. [сборная цитата; Петербург, 255,438].
Писатели разнообразят традиционную схему и еще шире — строя несколько этажей метафор, по-разным признакам членя город на статистические аспекты и т. д. Примером творческого развития жанра может служить «Москва от зари до зари» И. Ильфа.
Отдавая дань дискретным «волнам» (дворников, собирателей окурков, рабочих, домохозяек, школьников, служащих…), автор очерка не забывает й о непрерывном ритме городского организма как целого («Ночью Москва работает как днем»). Панорамным взглядом обозреваются стратегические пункты снабжения города («На Болотный, Смоленский, Сухаревский, Тишинский, Центральный и прочие рынки свозят картофель в мешках, овощи в ящиках… хлеб и сахар, капусту и соль, свеклу и дыни») и его витальные органы — заводы и фабрики («предприятия машиностроительные, текстильные, конфетные… «Борец», «Геофизика», «Гознак», «Красная звезда»…). Город — громадное тело с множеством неотложных нужд: «Город проснется и потребует мыла, спичек и папирос. Ему нужны башмаки и костюмы. Он захочет колбасы десяти сортов и сельдей, он захочет молока». Массовая жизнь показывается с разных сторон: уличный транспорт, работа магазинов (ГУМ сам по себе в потенции «большой губернский город»). Фиксируются и такие моменты, когда в телесном цикле города ослабевают массовые отправления и выступает на первый план аритмическое, случайное: «Теперь уже не видно на улице однородных людских потоков, состоящих только из служащих, только рабочих или детей. Теперь на улице все смешано и можно увидеть кого угодно. Бредет кустарь со взятой в починку мясорубкой…» и т. п.


Новшества необходимы, ибо классическая версия в духе «физиологий» XIX в. в пору модернизма уже воспринимается как затертый штамп. Так, в «Фальшивомонетчиках» А. Жида (1925) школьник Люсьен фантазирует перед приятелями о том, как он опишет в терминах людских потоков один день в жизни Люксембургского сада: «Затем появление кормилиц… Потом выход младших классов школ… Бедняки приходят позавтракать на скамейке… А потом толпа — в час музыки и выхода из магазинов…» и т. п. Но прием уже устарел, и никто из сверстников его не слушает.

Соавторы в ЗТ не воспроизводят данную схему полностью — это не является их целью, а дают лишь знак, росчерк этого жанра в его наиболее известных образцах. Типичные моменты предстают выборочно и эскизно, без той детальной разработки, какую мы встречаем в «Невском проспекте», но зато с шутливыми виньетками, например: «…в городе светло, чисто и тихо, как в государственном банке». В этом отношении подход авторов ЗТ близок к поэтическому, пушкинскому методу развертывания романных элементов, к жанру «романа в стихах» [см.: Ю. Тынянов, О композиции «Евгения Онегина» // Ю. Тынянов, Поэтика. История литературы. Кино, 61, 65, 67].

Всегдашняя сюжетная находчивость соавторов проявилась в том, что данный жанр, с его акцентом на всем среднестатистическом, избран для оформления именно этой главы. Ведь в ней впервые появляется на страницах романа Александр Иванович Корейко, для которого мимикрия и невыделимость из однотипной массы является главным принципом существования.

Минутой позже Корейко незаметно вольется в людские потоки, сменяющие друг друга по формуле «час таких-то» (в его случае — служащих): «…хозяин чемодана покинул вокзал как раз в то время, когда на улицах уже появились наиболее примерные служащие. Он вмешался в их нестройные колонны, после чего костюм его потерял всякую оригинальность». Слияние Корейко с униформной толпой граждан почти эмблематически выражает тему этого персонажа, как и далее — его растворение в толпе одинаковых людей в противогазах [см. ЗТ 23//2].

Сходный момент вхождения в толпу индивида, — имеющего, кстати, то же имя-отчество, что и Корейко, и столь же конспиративную природу, — находим мы в картине городской толпы как икры у А. Белого: «Плечо Александра Ивановича [Дудкина] моментально приклеилось к гуще; так сказать, оно влипло… Икринкой вдавился он в чернотой текущую гущу…» [Петербург, там же].

4//2

…Но уже доносится далекий гром: это выгружаются из дачных поездов молочницы с бидонами… [и далее: ] Больно ударившись несколько раз об их [молочниц] железные плечи, он подошел к камере хранения… — Волна молочниц с жестяными бидонами за спиной отмечается и другими авторами, причем с метафорикой чудовищного, грозного, гремящего: «С прибывающих поездов шли целые полчища верблюдообразных молочниц» [Л. Раковский, Прогулка Мелетия Середы, КП 01.1928].

4//3

В такую минуту хочется. плакать и верить, что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина… — Хлебное вино — эвфемистический (но в то же время и официальный: писался на бутылках) синоним водки в речи и в прессе тех лет. «Квалифицированный слесарь… хлебного вина не потребляю, член партии с 23-го года…» [В. Катаев, Ножи]. «Он сидел… перед только что раскупоренной бутылкой хлебного вина…» и затем: «… запер водку в буфет» [Заяицкий, Баклажаны]. В отличие от собственно водки, какой мы ее знаем, хлебное вино могло быть разной крепости: в прессе упоминается, например, и «20-тиградусное хлебное вино». Эти градации существовали до октября 1926, когда была установлена стандартная крепость хлебного вина в 40 градусов.

О пропаганде простокваши (лактобациллина) см. ДС 30//18. «В такую минуту хочется…» — ср. лермонтовское: В минуту жизни трудную… / И верится, и плачется… [Молитва] — или чеховское: «Хотелось и плакать, и смеяться, и молиться…» [Исповедь].