Возможно, несчастья Калиостро в Англии во многом проистекали от его незнания английского языка, напоминавшего, по мнению Казановы, набор жеваных слов. Любопытно: в ряде источников сообщается, что Калиостро, решив обучить английскому свою супругу, нанял для сих уроков девицу, коя в результате стала его любовницей¹. Нельзя сказать, насколько правдивы эти сведения, — в частности желание Джузеппе обучить неграмотную жену иностранному языку. В соблазнении англичанки, пожалуй, можно не сомневаться: несмотря на свою неуклюжую с виду фигуру, Калиостро пользовался успехом у женщин, что не могло не раздражать Лоренцу. Но свою досаду она пока держала при себе. А английский язык супруги не выучили, хотя в те времена завести интрижку, дабы освоить чужой язык, считалось делом обычным…

Желая поскорее узнать, какова жизнь в английской столице, и выгодно продать изумруды, Калиостро стал искать соотечественников. Случай свел его с неким сицилийцем, именовавшим себя маркизом де Вивона. Кстати, многие считают, что именно Вивона, воспользовавшись растерянностью Джузеппе, так удачно помог ему избавиться от бразильских камней, что тот, к своему изумлению, вскоре оказался совсем без средств. Тогда Вивона посоветовал ему воспользоваться английским законом, согласно которому муж, заставший жену в предосудительной позе с другим мужчиной, получал право на половину состояния оскорбителя супружеской чести. В свое время Казанова, узнав о подобной институции, с удивлением спросил: «Неужели никому из англичан не приходит в голову зарабатывать на своей половине?» Положение Калиостро было критическим, и он решил последовать совету лондонского старожила, тем более что кандидат на роль оскорбителя имелся. Но тут он неожиданно столкнулся с сопротивлением супруги: влюбленный в нее квакер из Пенсильвании симпатии у Лоренцы не вызывал, и она отказалась с ним амурничать. Отказ возмутил Джузеппе, и разгорелся скандал, свидетелем которого, видимо, стал жилец из дома напротив, рисовальщик по имени Перголайф, на основании показаний которого упоминавшийся выше аноним написал: «Калиостро… не имел ни гроша за душой, часто напивался и бил жену». Какое-то время Перголайф, сей «честный, но бедный художник», помогал иностранцу со «странными манерами и разговорами», но тот оказался существом неблагодарным². Видимо, у Джузеппе действительно все шло вкривь и вкось, и он начал срывать злость на Серафине, чего жена ему не простила.

Все же Бальзамо удалось уломать Лоренцу сыграть спектакль с участием ее поклонника, и та по приказу мужа назначила влюбленному квакеру свидание у себя дома. Стоило возбужденному кавалеру приняться одной рукой сдирать с себя одежду, а другой задирать юбки даме, как в комнату ворвались разъяренный супруг и его свидетель — маркиз де Вивона. Разразилась буря, итальянцы кричали, размахивали руками, и чаше всего в их непонятной тарабарщине квакеру слышалось слово «полиция». Желая замять дело, влюбленный неудачник всучил истово негодовавшему супругу 100 фунтов и тотчас ретировался.

Когда закончились средства, полученные от «приключения, рассказ о котором не делает чести ее деликатности», как назвала сей случай Лоренца на допросе у комиссара Фонтена, Джузеппе вновь пришлось взяться за перо и кисти. Случай вывел его на некоего Бенамора, заявившего, что он представляет короля Марокко Мохаммеда III бен Абдаллаха. Для своего короля Бенамор заказал Бальзамо серию рисунков, но когда работа была выполнена и вручена заказчику, тот немедленно потерял интерес к художнику. После неоднократных напоминаний о деньгах Бальзамо подал жалобу в суд и под присягой поклялся, что Бенамор отказывается заплатить ему 47 фунтов «за рисунки, кои были сделаны, представлены и переданы в собственные руки ответчика». Прокурор Айлет жалобе внял и посадил Бенамора в тюрьму, а Бальзамо присудил оплатить судебные издержки. Возмущенный сицилиец платить отказался, и прокурор строптивого жалобщика запомнил; когда же Бальзамо оказался на скамье подсудимых, Айлет сделал все от него зависящее, чтобы тот очутился за решеткой.

А потом, как поведала Лоренца комиссару Фонтену, супруг ее серьезно занемог и проболел целый месяц; за это время Лоренца истратила все имевшиеся у них средства и наделала долгов, так что когда Джузеппе наконец оправился и стал выходить на улицу, его арестовали и посадили в долговую тюрьму. И вновь на помощь пришли женские чары. Однажды, когда заплаканная Лоренца молилась в католической Баварской часовне, ее увидел лорд Хейлз; растроганный видом плачущей красавицы, он расспросил ее о причине слез и, растаяв от жалости к несчастной женщине, дал ей денег, чтобы она вернула долг и выкупила мужа. Более того, узнав, что супруг очаровательной иностранки художник, англичанин попросил его расписать стены его загородного дома. Бальзамо согласился, и чета отбыла в Кентербери, где находилось поместье лорда. История, увы, завершилась печально: господин Бальзамо не только испортил стены, но и приворожил и соблазнил единственную дочь англичанина (а может, она и сама в него влюбилась…). В результате супругам пришлось спасаться бегством от праведного гнева лорда, а Джузеппе еще и объясняться с Лоренцем. Наверное, «тощую дочку английского лорда» Лоренца мужу тоже не простила…

Лишившись всего, что имели, в том числе и бразильских изумрудов (если таковые действительно были, в чем некоторые сомневаются), просочившихся буквально сквозь пальцы (и прилипших к рукам Вивоны), Бальзамо в сентябре 1772 года покинули туманный Альбион. Денег осталось только на билеты на пакетбот от Дувра до Кале, но Джузеппе верил в удачу: по дороге непременно что-нибудь подвернется. И оказался прав. На корабле супруги познакомились с господином Дюплесси, адвокатом парижского парламента и управляющим маркиза де При. Почтенный господин не смог устоять перед очарованием голубоглазой римлянки, влюбился в нее, и, как это обычно бывало, великодушие его простерлось на чету Бальзамо, кою он и взял на содержание. Высадившись в Кале, Дюплесси сообщил, что едет в Париж и, если супругам с ним по дороге, он может предложить мадам Бальзамо место в своем экипаже. С благословения мужа Лоренца приглашение приняла; супруг же на деньги поклонника жены приобрел лошадь и всю дорогу ехал верхом, пытаясь не отстать от кареты. Располневшему и редко садившемуся в седло Бальзамо дорога далась нелегко, так что в Париж он прибыл в отвратительнейшем настроении. Желая доставить удовольствие новому другу, у которого такая очаровательная жена, Дюплесси пригласил супругов погостить у него в доме, и целых четыре месяца Бальзамо с женой жили благодаря милости господина Дюплесси. Когда же наконец Джузеппе решил применить свои таланты художника и рисовальщика, он, как говорят, быстро нашел несколько заказов, среди которых оказался и заказ на портрет начальника парижской полиции Сартина. В ту пору Бальзамо не только продавал рисунки, но и дарил их, и многие находили их выполненными не без таланта.

Пока Джузеппе рисовал, Лоренца развлекалась в обществе Дюплесси: театры, балы, загородные прогулки; поклонник даже нашел Лоренце учителя танцев, и та с самозабвением принялась осваивать модные в то время менуэты и гавоты, тем более что уроки оплачивал Дюплесси. Всякий раз, замечая, с какой радостью жена садится в карету к хозяину дома, дабы ехать на очередной бал, Бальзамо становился все мрачнее: он чувствовал, что Лоренца всерьез увлеклась новым кавалером; чем стремительней развивался роман Лоренцы, тем хуже обращался с ней Джузеппе. Видя, как оборачивается дело, Дюплесси принялся уговаривать Лоренцу покинуть нелюбезного сицилийца. Он сулил ей достойное содержание и даже готов был отвезти ее в Рим, к родителям. Но честно признался, что жениться на ней, к сожалению, не может, ибо уже женат. И в голову Лоренцы постепенно закрадывалась мысль: а почему бы ей и в самом деле не расстаться с Джузеппе? Пребывание в Англии оставило неприятный след в ее душе, а уж про климат и говорить нечего. На берегах туманного Альбиона теплолюбивая римлянка постоянно страдала от промозглой сырости. Обладая превосходной интуицией, Бальзамо уловил изменения в настроении супруги и, сообразив, что ее интрижка грозит зайти слишком далеко, снял небольшую квартирку на улице Вьез-Огюстен и объявил о переезде. Влюбленный господин Дюплесси не собирался расставаться с предметом своей страсти; он уговорил Лоренцу бежать от мужа и отсидеться в квартире, кою он будет для нее снимать, пока Калиостро не надоест ее разыскивать. Однако он недооценил Калиостро: темпераментный сицилиец не намеревался расставаться со своим сокровищем не только по причине оскорбленных чувств супруга и собственника, но и по соображениям вполне практическим: несмотря на всю его магию, Лоренца была самой надежной волшебной палочкой, неоднократно выручавшей его из беды.

«В январе 1773 года некий итальянец, именовавший себя Джузеппе Бальзамо и претендовавший на звание человека благородного, представил господину де Сартину, бывшему в то время начальником полиции, записку, в коей просил оного Сартина заставить господина Дюплесси, управляющего господина маркиза де При, вернуть указанному Бальзамо его вещи, кои, по словам Бальзамо, сей Дюплесси неправедным образом удерживал, а также указать искомому Бальзамо место, где скрывается его жена, которую Дюплесси соблазнил и похитил. Далее господин Бальзамо сообщал, что, прибыв в Париж четыре месяца назад, они с женой поселились у господина Дюплесси, с которым Бальзамо случайно познакомился по дороге из Англии во Францию. Поначалу сей Дюплесси обходился с ними весьма достойным образом, но потом воспылал чувством к вышеуказанной супруге Бальзамо, но та оказала ему сопротивление и ухаживаний его не приняла. Когда же супруг выразил оному Дюплесси свое неудовольствие, Дюплесси выгнал их обоих из своего дома и не пожелал отдать им вещи, кои они с собой привезли. А еще Бальзамо заявлял, что Дюплесси не только соблазнил его супругу, но и убедил ее тайно покинуть дом мужа. И теперь супруга его сбежала, и вот уже несколько дней он, Бальзамо, не может отыскать ее убежища.

Когда местопребывание мадам Бальзамо было найдено, оный Бальзамо попросил заточить свою супругу в Сент-Пелажи, о чем 26 числа сего месяца и был отдан соответствующий приказ, исполненный 2 числа месяца следующего»³.

Разъяренный Калиостро, забыв, что, в сущности, он сам толкнул Лоренцу в объятия Дюплесси, направил записку Сартину с просьбой отыскать неверную супругу, арестовать и заключить в исправительную тюрьму для падших созданий. Сартин просьбе внял и отправил подчиненных на поиски. Далее обозленный Джузеппе запугал Дюплесси, в запале обвинив его не только в покушении на его честь, но и в попытке отравить его. Но если попытку отравления еще требовалось доказать, то для обвинения в насильственном задержании замужней женщины, равно как и в похищении малолетней особы (в то время Лоренце еще не исполнилось восемнадцати) собрать доказательства труда не составляло. Боясь угодить в Бисетр, служивший одновременно и тюрьмой, и приютом для буйнопомешанных, на допросе в полиции Дюплесси назвал адрес, куда он переселил мадам Бальзамо: улица Сент-Оноре, возле рынка Кенз-Ван, в доме вдовы Терон, в комнатах, что снимает мадам Дусер. При этом он уточнил, что его слуга Мора отвел туда Лоренцу с полного ее согласия. А также не преминул сообщить, что Бальзамо задолжал ему 200 ливров за бальные наряды для своей жены.

Сартин распорядился задержать Лоренцу, и 3 февраля 1773 года инспектор Бюо, арестовавший супругу Бальзамо на квартире мадам Дусер, доставил ее в участок. Допрашивал Лоренцу комиссар Фонтен[25], имя которого упоминал Дюплесси, уговаривая ее подать жалобу на мужа, обвинив его в подлогах и в том, что он силой заставляет ее заниматься проституцией. Возможно, очутившись в участке, Лоренца пожалела, что побоялась исполнить просьбу любовника, но было уже поздно. Поэтому, когда комиссар Фонтен спросил ее, отчего она рассказывала всем и вся («Всего-то разговорилась с горничной», — с досадой подумала Лоренца), что мужа ее, ежели тот вернется в Рим, непременно повесят за подделку важных бумаг, она уверенно ответила, что так говорить ей велел Дюплесси. И прибавила, что сама видела, как однажды за столом Дюплесси пытался отравить ее супруга, подсыпав яд в вино. Про отравление она наверняка слышала — в порыве гнева Джузеппе мог наговорить что угодно. Но сколь бы положительны по отношению к супругу ни были показания Лоренцы, как бы она ни настаивала на том, что не поддалась на уговоры Дюплесси, Бальзамо прошение не забрал, и Лоренцу отправили в Сент-Пелажи, где она провела четыре месяца. Посчитав наказание для взбунтовавшейся супруги достаточным, Бальзамо попросил освободить Лоренцу. Пишут, что примирение прошло легко и красавица не затаила обиды на мужа. Действительно, за последующие семнадцать лет странствий у Лоренцы не раз была возможность сбежать от Джузеппе, равно как и повод выдать его властям, но она безропотно следовала за ним и всегда, когда могла, выручала его. Однако gutta cavat lapident — капля точит камень…

Пока Лоренца томилась в заключении, Бальзамо, не расстававшийся с «Чудесными тайнами», начал преуспевать на поприще алхимика. Утверждая, что ему ведомы тайны получения философского камня и изготовления эликсира жизни, он тем не менее готов был продавать и более практичные секреты, например, как смягчить мрамор, а затем вернуть ему первоначальную твердость. Давая показания полицейскому комиссару, он не преминул поведать ему о своих необыкновенных талантах и даже рассказал, как можно отравить недруга, чтобы никто не распознал, от чего наступила смерть. Для этого, по его словам, в корм свинье надобно постепенно добавлять мышьяк, отчего мясо ее вскоре станет ядовитым; тот, кто съест кусок такой свинины, скончается от болей в желудке, но никто не поймет, что несчастный был отравлен. Через много лет, когда после дела об ожерелье Калиостро бежит в Англию, бульварный журналист Моранд вытащит на свет эти признания и предъявит их в качестве еще одного доказательства идентичности Бальзамо и Калиостро.

В Париже Бальзамо задержаться не рискнул. Во-первых, он хотел, чтобы Лоренца поскорее забыла жуткую тюрьму, куда он заточил ее из ревности. Во-вторых, не хотел, чтобы она узнала о его амурных похождениях в ее отсутствие. В-третьих, если дурно одетых алхимиков из предместья Сен-Марсо он, бесспорно, превзошел (хотя и объяснялся на таком же, как они, малопонятном языке Великого делания), то до графа Сен-Жермена, своего собрата по авантюрно-алхимическому ремеслу, ему еще было далеко. Добиться такой же славы, какой добился граф, ненавязчиво сообщавший о своем знакомстве с самим Иисусом Христом, стать, как он, придворным алхимиком Людовика XV пока надежды не было никакой. Бальзамо чувствовал, что ему не хватает придающего уверенности блеска, роскоши, золота и бриллиантов, которые, словно мальчик с пальчик крошки, рассыпал вокруг себя Сен-Жермен. Неужели этот неизвестно откуда взявшийся граф действительно сам выращивал алмазы, в изобилии украшавшие его элегантный черный костюм, сам осуществлял заветную трансмутацию свинца в золото?[26] Насчет золота Джузеппе сомневался, ибо не только у него, но и у постоянно нуждавшегося в деньгах гроссмейстера Пинто попытки получить золото ни разу не завершились удачей. А вот относительно алмазов… Алхимики полагали, что алмаз как никакой иной камень концентрирует энергию. Но если закатать алмаз в фарфоровую массу, а потом нагреть ее, алмаз испарится, оставив после себя белый порошок. С рубином же или сапфиром ничего не произойдет. Следовательно, драгоценные камни поддаются трансмутациям, надобно только знать каким. Процесс, впрочем, можно придумать самому, а тем, кто заплатит за секрет, подсунуть готовый камень, купленный на их же деньги. Но без широты, без блеска он, Бальзамо, со всеми его рвущимися наружу страстями и талантами так и останется на задворках этого города, над которым мрачной тенью нависает Бастилия, крепость, в темных камерах которой может оказаться любой — от принца крови до уличного нищего. Есть основания полагать, что древняя крепость, предложения снести которую поступят в правительство задолго до ее падения, произвела крайне удручающее впечатление на Калиостро уже в первый его приезд во французскую столицу.

Джузеппе понимал: чтобы выбиться наверх, надобно сыскать множество почитателей, а чтобы сыскать почитателей, следует окружить себя толстой стеной невероятных слухов, и тогда праздные аристократы, готовые платить за любое новое развлечение, возможно, соизволят его заметить. До сих пор они оказывали внимание только его жене, платили за ее прелести, а его самого едва изволили замечать. Даже если он придумает себе громкое имя и титул, они все равно не будут относиться к нему как к равному: не те манеры, не тот фрак, не та речь… Уж если его очаровательная, но неграмотная Лоренца вскоре им наскучивает… Сейчас в моде философы, философствуют все, от бродяги до министра, особенно охочи до рассуждений женщины; рассуждения же часто направлены против Бога. Французы окончательно превратились в язычников и стали поклоняться идолам, которых зовут Вольтер и Руссо. Оба они простолюдины, но как вознеслись! Оба ведут богопротивные речи, за которые их на руках носить готовы, а злословия Вольтера каждый и вовсе почитает за необходимое знать наизусть…

Неизвестно, ознакомился ли Калиостро с трудами просветителей или же знал о них только понаслышке, но симпатии к тогдашним властителям дум он определенно не питал. Как пишет в своих «Мемуарах» принц де Линь, когда магистр, уже проживая в Страсбурге и будучи известным целителем, не был уверен в действенности своего лекарства, он поднимал очи горé и говорил, обращаясь к Небу: «Великий Господь, коего поносят Вольтер, Руссо и прочие, у тебя есть верный слуга в лице графа Калиостро. Не оставляй попечением своим графа Калиостро»[27]. Выросший в католической семье, воспитанный в монастыре монахами-католиками, Калиостро наверняка всегда верил в Бога, но в какой-то момент, увлекшись, не заметил, как его вера стала расходиться с обрядовой стороной официальной Церкви. Это заметят другие, но значительно позже, пока же Бальзамо, упорно продолжавший поиски своего пути наверх, ощущал, что безбожный путь модных нынче писателей-философов не для него.

Впитывая как губка все, что происходило вокруг, Джузеппе вполне мог стать очевидцем того, как перед жилищем заезжего фокусника и шарлатана, заполонив всю улицу и препятствуя проезду карет, гудела жаждавшая исцелений толпа, к которой время от времени выходила девушка и раздавала милостыню. Денег за лечение фокусник не брал, лечил прикосновениями, но прежде чем начать лечение, строго спрашивал больного, верует ли тот в Бога. Если исцеление не удавалось, фокусник укорял больного за то, что тот не крепок в вере. Бальзамо мог узнать, что однажды чудо-целителя даже пригласили в дом к знатной даме, которая по причине болезни не могла сама приехать к нему. К сожалению, визит закончился неудачей: болезнь не прошла, а так как обвинить известную своей набожностью матрону в неверии было невозможно, то полицейский комиссар на всякий случай выпроводил чародея из столицы⁴. Вид толпы, жаждущей чуда, не только поразил Бальзамо, но и заставил задуматься. Толпа — это молва, а молва распространяется со скоростью огня. Чем больше толпа, тем шире расходится молва, тем больше шансов, что какой-нибудь праздный аристократ заинтересуется господином чародеем. Каким образом удержать этот интерес, Джузеппе пока не знал, но был уверен, что придумает непременно. А пока он покидал Париж, город, о котором Гримм в письме к Екатерине II высказался весьма нелицеприятно: «…для всякого рода шарлатанов Париж и Лондон подходят как никакие иные города; чем более они глупы, тем с большей уверенностью могут они считать, что найдут почитателей в этих сточных канавах человеческой глупости»⁵.

Джузеппе не считал себя шарлатаном: чем дальше шел он тропой оракулов и алхимиков, чем чаше ему приходилось доказывать заведомую нелепость, тем больше он сам в эту нелепость верил. А вдруг действительно, если добавить философской ртути и подогреть как следует, в осадок выпадет золото? Только вот про философскую ртуть все пишут разное… Убеждая других, Бальзамо зачастую убеждал самого себя. Даже Лоренца не всегда могла остановить фонтанирующего Джузеппе, который в запале переставал отличать реальность от вымысла. Во всяком случае, секрет изготовления золота он накануне отъезда удачно продал двум знатным господам за 500 луидоров. В дороге деньги будут не лишними…

Куда отбыла чета Бальзамо из Парижа и где провела больше года, неизвестно. Вновь в поле зрения биографов она оказалась в конце 1774 — начале 1775 года, когда под именем маркиза и маркизы Пеллегрини прибыла в Неаполь. Новое имя явно носило ностальгический отпечаток — оно напоминало и о горном массиве Монте-Пеллегрино, что высится над бухтой Палермо, и о strada dei Pellegrini (дороге Паломников) в Риме, вблизи которой стоял дом родителей Лоренцы, и о паломничестве, которое супруги совершили (или намеревались совершить…). Да и просто красивое имя, вполне под стать нарядно одетой чете, приехавшей в прекрасном экипаже с лакеем на запятках. Слугой у вельможной пары был уроженец Палермо по имени Ларока, бывший куафер, прославившийся своими похождениями в Турине⁶. В Неаполе Бальзамо — то ли случайно, то ли после долгих поисков — встретился с дядюшкой Антонио Браконьери, тем самым, который в детстве определял его в учение и который представил ему Лоренцу. Дядюшка Антонио, полагавший, что племянник его пошел по дурной дорожке, искренне обрадовался, увидев, что ошибся: выглядел Джузеппе вполне почтенно, а жена его была красоты необыкновенной. Давно тосковавший по дому (потому и искал дядюшку), Джузеппе без возражений принял предложение съездить в Палермо и навестить семью. Антонио помнил, что в свое время племянник покинул родной город, убегая от полиции, но теперь, по его убеждению, никто бы не признал в хорошо одетом важном господине ушлого молодого человека, промышлявшего занятиями на грани дозволенного.

Но он ошибся. Одураченный и обворованный Джузеппе ювелир Марано лелеял планы мести; он сразу узнал своего обидчика и донес на него. Бальзамо схватили и посадили в тюрьму — надолго, как, радостно потирая руки, сообщил ему адвокат Марано. И снова на помощь пришла Лоренца. Она настолько вскружила голову местной влиятельной особе, князю Пьетраперциа, что тот не только заставил власти выпустить Джузеппе, но, поколотив адвоката Марано, так запугал ювелира, что тот забрал иск. Тем не менее Джузеппе решил более не искушать судьбу и, заняв у семьи четырнадцать унций на неотложные расходы, вместе с Лоренцей срочно отбыл в Мессину. Семья — сестра и мать — долго будет помнить о долге Джузеппе и даже, как уже сказано выше, попросит Гёте напомнить о нем знаменитости…

Несмотря на удачное завершение приключения, сицилиец Бальзамо прекрасно понимал, что сицилиец Марано не расстанется с мыслью о мести, и решил основательно замести следы. Наиболее прямой путь к преображению лежал через Мальту: Джузеппе был уверен, что там его не забыли. Он оказался прав: на Мальте его встретил старый товарищ, кавалер д’Аквино, сообщивший печальное известие, что гроссмейстера Пинто более нет в живых. Новым гроссмейстером стал Эммануил де Роган-Польдюк, родственник кардинала Рогана, того самого, кто впоследствии печально прославится в деле об ожерелье. Как утверждают многие, новый гроссмейстер принял Бальзамо с распростертыми объятиями и даже пригласил к себе на ужин, что для уроженца квартала Альбергария было неслыханной честью. Но Джузеппе уже понял, что чем выше он задирает нос и чем увереннее несет чушь, тем внимательнее его слушают и тем почтительнее на него взирают. Главное, чтобы в речи звучали нужные слова: Великое делание, трансмутация, арканы алхимии, Гермес Трисмегист, многотысячелетние пирамиды, Меркурий, Сатурн…

На Мальте Джузеппе вновь усердно предался занятиям алхимией, присовокупив к ним приготовление лекарств. Возможно, там он впервые всерьез попытался заняться лечением больных. Парижский целитель не шел у него из головы. Только он решил, что станет лечить бальзамами, ибо больной больше поверит тому врачу, который дал ему лекарство, а не просто поводил руками над головой. Бальзам или эликсир исцеляют и верующих, и философов, а поверит ли философ движениям его рук — большой вопрос. Философы безбожники, им все надо пощупать. И еще он постановил, что станет лечить бесплатно. Разумеется, не всех, а тех, кто не может платить. Таких очень много, но зато и слава его многократно возрастет, а состоятельные пациенты раскошелятся сами.

Задерживаться на Мальте Джузеппе не собирался, тем более что там он вновь услышал о вольных каменщиках. С тех пор как он впервые узнал о масонах от англичан, встреченных им в Португалии, он успел позабыть о них; но теперь внимательно расспрашивал своих собеседников, ибо что-то подсказывало ему, что наконец он нашел то, что столь долго и безуспешно искал. Братья-масоны! Вот оно, общество, где все равны, невзирая на происхождение, общество, филиалы которого существуют во всех странах, а главное, общество, располагающее огромными деньгами, которые мастера вправе расходовать по своему усмотрению.

Масонское учение, именуемое в век Калиостро «учением древнего любомудрия и богомудрия, или наукой свободных каменщиков», привлекало и вельмож, и авантюристов, и буржуа, и ремесленников. Масонами становились в поисках как смысла жизни, так и хорошей компании, как из желания приобщиться к кругу избранных, так и в надежде свести полезные знакомства, дабы сделать карьеру. Вытесняя ритуальную религию, Просвещение проложило дорогу огульному отрицанию Бога, одновременно открыв путь для веры глубоко личной, кроящейся в недрах души и не зависящей от соблюдения обрядов. Уверенность во всесилии разума породила надежду на возможность самостоятельно постичь промысел Творца. Созданный Творцом природный человек не нуждался в государстве, и божественное право монархов и их власть были поставлены под сомнение. Доктринальные распри внутри самой Церкви расшатывали и ее устои, и основы веры. Разум превращался в новое божество, но никто не знал ни возможностей его, ни как ему служить. Временно заглушенная потребность верить искала выхода, и люди, утратив старые верования, со страстью предались новым. В масоны вступали в стремлении приобщиться к тайному знанию, обрести в нем опору и найти нового кумира. Став членом тайного общества, пусть даже не имевшего великих целей, каковым, например, являлось Общество мопсов, человек надеялся распахнуть ту дверь, за которой для него открывался смысл жизни.

Вольное каменщичество не обошло стороной и Мальту: в 1738 году там была создана ложа «Скромности и гармонии»; впоследствии реформированная, она вошла под номером 539 в основанную в 1717 году Великую ложу Англии. Кавалер д’Аквино принадлежал к ложе, и — как знать! — возможно, именно он, и не в Англии, а на Мальте, привел Бальзамо в масоны, причем не исключено, что еще в первое его посещение острова… В таком случае дружеские отношения между плебеем Бальзамо и кавалером д’Аквино, братом вице-короля Сицилии, представителем одного из семи знатнейших родов Неаполитанского королевства, получают некое объяснение. Но эту гипотезу разделяют не все биографы магистра, значительная их часть полагает, что масоном Бальзамо все же стал в Англии — как он сам утверждал…

Пробыв на Мальте несколько месяцев, Джузеппе засобирался в путь. Без Пинто алхимическая лаборатория пришла в упадок и прежнего интереса не представляла; однако кое-что он все же сумел почерпнуть от трудившихся там братьев. Оказывается, золото можно получить не только путем превращения, но и путем выпаривания, выгоняя, например, из ртути все прочие субстанции. Конечно, никакого золота в колбах братьев он не увидел, но сама идея показалась ему плодотворной: расплавить металл можно всегда, а каким образом в оставшейся от него лужице окажется золото — дело техники. Сложив свои наблюдения в копилку памяти, магистр вместе с супругой отбыл на континент. Говорят, будто гроссмейстер дал ему несколько поручений и, дабы он мог их выполнить, снабдил его солидной суммой. К этому времени дела могущественного ордена шли неважно. Военная надобность в нем отпала, жаждущих встать под знамя с восьмиконечным крестом, концы коего напоминали ласточкин хвост, становилось все меньше, а освобождение от налогов, которым пользовались владения мальтийцев в разных государствах, все чаще вызывало недовольство правительств этих государств, и орденской казне постоянно грозило оскудение. Возможно, поэтому энергичный Бальзамо показался гроссмейстеру вполне подходящей кандидатурой для агента влияния. Выполнил ли данные ему поручения Джузеппе или растратил деньги, неизвестно, однако в Англию он прибыл с весьма солидным кошельком.

Но не исключено, что деньги для путешествия Бальзамо раздобыл в Испании, куда он направился сразу после Мальты. Помимо Испании супруги Бальзамо, возможно, посетили также юг Франции, и везде Джузеппе обучал желающих алхимическим премудростям, составлял эликсиры (по рецептам Пьемонтезе и своим собственным), вызывал духов и предсказывал будущее. Казалось, он готовился к какому-то важному событию. Не понимая, чем так занят Джузеппе и о чем он думает, Лоренца часто обижалась на него, однако новое платье и очередная дорогая безделушка вновь приводили ее в хорошее расположение духа. Но ей хотелось обосноваться в каком-нибудь городе, свести знакомство с местным обществом, ходить по вечерам в театр или в гости, болтать с подругами… Кочевая жизнь, поначалу привлекавшая Лоренцу своей необычностью, начинала ей надоедать. Из-за вечных переездов ей было не с кем поговорить, разве что с горничной, но прислуга обычно долго не задерживалась: не каждая служанка соглашалась следовать за хозяйкой по городам и весям. Участвовала ли Лоренца уже тогда в магических спектаклях своего супруга или все еще оставалась в стороне и интересовалась делами мужа, только когда они затрагивали ее непосредственно?

Вояж по югу Европы (или мальтийский гроссмейстер) основательно пополнил кошелек четы Бальзамо; можно было отправляться в Англию. Спрашивать Лоренцу, хочет ли она вновь ехать в страну, где часто идут дожди и она все время мерзнет, Джузеппе посчитал излишним. Разумеется, она поедете ним, а несколько новых платьев, купленных перед отъездом, заставят ее терпеливо переносить неудобства морского путешествия. Бальзамо либо забыл о плачевном финале своей первой поездки, либо понадеялся, что, имея за плечами печальный опыт, он больше не позволит англичанам играть с ним злые шутки. Но во всем, что касалось Англии, интуиция подводила Джузеппе. Наталкиваясь на английскую флегму, сицилийский темперамент взрывался, разум уступал место чувствам, и хладнокровные английские жулики мгновенно обставляли господина магистра.



В июле 1776 года в Лондоне объявилась чета Пеллегрини: одетая с иголочки супруга и супруг, полковник бранденбургской армии, облаченный в парадный мундир. Полковник вышагивал, опираясь на тяжелую трость; в серебряном набалдашнике сияли украшенные алмазами часы. Разумеется, человек, несущий в руке целое состояние, не мог не привлечь к себе внимания. Эта трость впоследствии не раз всплывет под пером хулителей, ибо магистр то ли не заплатил мастеру, исполнившему ее на заказ, то ли обещал передать ее кому-то в Лондоне, но не передал, то ли попросту стянул под шумок в Кадисе. Но Джузеппе трость, похоже, выручит, а вот новому владельцу, который получит ее от него в качестве взятки, не поможет. Но об этом ниже.

Сняв, не торгуясь, комнаты в доме номер четыре по Вайт-комб-стрит, возле Лестер-сквер, Бальзамо попросил домохозяйку миссис Джулиет найти ему секретаря, который бы одновременно исполнял обязанности переводчика, а его супруге — компаньонку. Хозяйка без промедления представила Лоренце некую миссис Блевари, уроженку Португалии, проживавшую в этом же доме; для Джузеппе она отыскала итальянца Доменико Аурелио Вителлини[28]. В свое время Вителлини окончил иезуитский коллеж и прекрасно владел английским. Приглядевшись к соотечественнику, чья одежда не отличалась опрятностью, а глазки усиленно шныряли по сторонам, Бальзамо понял, что его будущий секретарь игрок — азартный и не слишком удачливый. Однако Джузеппе посчитал, что раз он станет для Вителлини источником регулярного дохода, то есть жалованья, значит, тот будет усердно ему служить. Сообщив квартирной хозяйке, что намерен сменить мебель во всех снятых им комнатах, он, не обращая внимания на ее возмущенную физиономию, отправил ее вместе с Лоренцей и Блевари к мебельщику (самому лучшему!), а сам, призвав на помощь Вителлини, занялся устройством алхимической лаборатории, разместить которую он решил в большой гостиной. За все покупки и услуги Калиостро не торгуясь платил наличными. Определенно, английский климат отрицательно действовал не только на физическое здоровье прибывшей парочки. Пелена лондонского тумана застилала проницательный взор черных глаз сицилийца, интуиция отправлялась в спячку, и Джузеппе становился похожим на доверчивого и беспомощного ребенка, сходство с которым усугубляло его незнание английского.

Представившись чародеем, повелителем духов, знатоком каббалы и алхимии, Бальзамо продемонстрировал Вителлини несколько опытов, и тот, завороженный бульканьем, синим пламенем и шипящими брызгами, разлетавшимися из сосуда, когда в него бросали красный порошок, немедленно разнес по всему кварталу, что прибыл знаменитый маг и чернокнижник, наделенный колдовскими способностями и вдобавок несметно богатый. Почуяв поживу, миссис Джулиет и миссис Блевари поддержали рекламу Вителлини, и вскоре к полковнику Пеллегрини, который все чаще именовал себя Калиостро, потянулись толпы жаждавших чудес посетителей. Чародей вызывал духов, что-то химичил с драгоценными камнями, продавал рецепты изготовления золота, а иногда, чтобы отвязаться от особенно назойливых, вручал им немного денег и массу ценных советов. Еще Бальзамо продавал номера, которые, согласно его астрологическим расчетам, должны были выиграть в лондонской лотерее. Впоследствии он говорил, что специально не занимался вычислением выигрышных номеров, а всего лишь хотел проверить созданную им систему. Не все его предсказания сбывались, но, как известно, стоит сбыться одному, как немедленно в фортуну начинают верить сотни. В дом к богатым иностранцам заявилась парочка авантюристов, представившихся милордом и миледи Скотт (Вильям Скотт и Мэри Фрай, выдавшие себя за супругов). Так как супругов представил Вителлини, Джузеппе принял их не как посетителей, а как друзей. Скотт внимал каждому слову магистра, восхищался его необыкновенными способностями и талантами. Он сумел втереться в доверие к Бальзамо, и тот, словно глухарь на току, подробно рассказал почтительному поклоннику о своих алхимических опытах, о порошке совершенства, с помощью которого увеличивают алмазы и придают им твердости, о способах приумножения полученного алхимическим путем золота… Он даже продемонстрировал астрологические таблицы, используемые для вычисления выигрышных лотерейных билетов. Внимательно рассматривая лабораторное оборудование, Скотт приметил шкафчик, куда хозяин дома убирал свои бумаги. Естественно, Бальзамо не смог отказать новому знакомому в просьбе и назвал ему номер, которому суждено выиграть в ближайшую лотерею. Осторожный Скотт поставил совсем немного и выиграл. В следующий раз на номера, предсказанные иностранным чародеем, ставили уже не только Скотты, но и их сообщники — Блевари и Вителлини. И все сорвали изрядный куш.

Неожиданно Бальзамо отказался называть номера, и никакие уговоры не помогали. Возможно, он наконец сообразил, что подобные астрологические упражнения могут навлечь на него неприятности с полицией, а может, разглядел истинное лицо новых приятелей. Во всяком случае, он решительно отказал им от дома. Но чету Скотт это не смутило. Приближались рождественские праздники, и милорд Скотт решил, что самое время сделать подарок Лоренце. Уже в первое свое посещение мошенники поняли, что супруга чародея томится от скуки и рада любым гостям. Поэтому, несмотря на запрет появляться в доме, они в отсутствие супруга преподнесли Лоренце шубку стоимостью примерно в 5 гиней. Не скрывая своей радости, Лоренца похвасталась подарком мужу, и тот, отечески пожурив ее, дал ей золотую коробочку в пять-шесть раз дороже шубки и велел вручить ее Скоттам, а на словах передать от него просьбу забыть дорогу в его дом. Лоренца исполнила все, что было велено, хотя расставаться с Мэри Фрай (иначе говоря, с миледи Скотт) ей очень не хотелось: та всегда находила способ развлечь ее.

Воспользовавшись благосклонностью Лоренцы, жулики начали новую атаку. Улучив время, когда Бальзамо отсутствовал, Мэри Фрай пришла к Лоренце и, разрыдавшись, сообщила, что муж ее снова стал играть, просадил все деньги за игорным столом и ей больше нечем кормить троих детей. Доверчивая Лоренца рассказала обо всем Джузеппе и попросила помочь несчастной. Тот скрепя сердце назвал цифру 8, и в ближайшем же тираже на нее выпал выигрыш. А так как на этот раз мошенники поставили на угаданный Калиостро номер все средства, какие им только удалось собрать, они заработали в общей сложности более тысячи гиней. Решив, что отпускать колдуна нельзя, миледи явилась к нему и предложила разделить с ней выигрыш. Бальзамо-Калиостро отказался и, посоветовав ей с детьми уехать в провинцию, где с такими деньгами вполне можно устроиться, решительно выставил за дверь, велев более не возвращаться, дабы не навлечь на себя его гнев. Убедившись, что колдун непреклонен и вдобавок не нуждается в деньгах, а значит, ни в какие совместные аферы его вовлечь невозможно, Скотты снова решили действовать через Лоренцу. Они почувствовали, что твердостью характера миссис Пеллегрини-Калиостро не отличается; вдобавок Вителлини сообщил им, что она падка на всякие модные штучки. Тогда миледи Скотт (она же мисс Фрай), взяв с собой Вителлини — дабы в случае необходимости он мог выступить свидетелем, — отправилась к ювелиру на Принс-стрит и за 96 фунтов приобрела у него бриллиантовое ожерелье. Положив ожерелье на самое дно шкатулки, она наполнила ее целебными ароматическими травами: в сыром английском климате Лоренцу часто одолевал кашель, и, чтобы смягчить горло, она пила травяные отвары. С помощью соглядатая Вителлини Фрай выбрала время, когда Лоренца осталась дома одна, и явилась к ней якобы выразить свою благодарность. Быстро свернув разговор на обычную для англичан тему погоды, она предложила миссис Пеллегрини попробовать новейший «горячительный отвар», помогающий переносить лондонскую сырость. Услужливая Блевари, посвященная Вителлини в планы жуликов, тотчас заварила принесенную траву. Лоренце напиток понравился, и тогда гостья чуть ли не на коленях умолила ее принять в подарок шкатулку с травами. Едва шкатулка оказалась в руках у Лоренцы, Скотт-Фрай стремительно ретировалась.

Когда на следующий день Лоренца обнаружила бриллиантовое ожерелье, спрятанное на дне шкатулки, она немедленно показала его Джузеппе. Тот сначала возмутился и велел вернуть подарок, но, остыв, решил, что миледи может обидеться на то, что они так поздно возвращают ожерелье, и разрешил жене оставить шкатулку. Возможно, он полагал, что потом вновь приобретет какую-нибудь вещь гораздо большей стоимости и Лоренца вручит ее своей приятельнице. Но за текущими делами Джузеппе о шкатулке забыл, тем более что клиентов, жаждущих узнать у покойного дядюшки, где он зарыл свои денежки, увеличить размер жемчуга, получить из ничего золото и вырастить на пустом месте алмаз — стараниями четы Скотт и их компаньонов Вителлини и Блевари — становилось все больше. И Джузеппе принял разумное в его положении решение: сменить место жительства, дабы избавиться от постоянно роившихся возле дверей его дома посетителей. Тем более что, как говорят, и в выращивании драгоценных камней, и в угадывании номеров лотереи стали происходить сбои и избавляться приходилось уже не только от жаждущих припасть к мистическим тайнам древних египтян, но и от разгневанных клиентов, считавших себя обманутыми.

Перебравшись в дом на Саффолк-стрит, Калиостро действительно избавился от наплыва легковерных англичан, но не от мошенников Скотта и Фрай. Получив от Вителлини новый адрес колдуна, Фрай тотчас сняла комнату в том же доме и снова пошла в атаку. Явившись по-соседски к своим «дорогим друзьям», она принялась умолять сообщить ей очередной выигрышный номер, ибо муж окончательно бросил ее, а для переезда в деревню ей не хватает ста фунтов. Номер Джузеппе ей не назвал, но вручил 50 фунтов, а хозяину дома сказал, что, как только дама, проживающая на втором этаже, съедет с квартиры, он оплатит все ее долги.

Но съезжать Фрай не собиралась. В Лондоне у нее имелась еще одна квартира, которую она снимала вместе с «супругом» и в которой тайно встречалась с Вителлини. Скотта очень интересовало, перевез ли колдун на новую квартиру лабораторию, и, получив положительный ответ, он принялся выспрашивать секретаря, по-прежнему ли его хозяин изготовляет золото при помощи порошка совершенства и на месте ли заветный шкафчик с бумагами. Мошенник полагал, что, если ему удастся завладеть записями волшебника, он сам сможет получать золото и определять счастливые цифры. Однако квартира практически не пустовала: Лоренца чаще всего оставалась дома, а вместе супруги выходили редко. Не зная ни языка, ни города, не имея знакомых, мадам Бальзамо, в сущности, было некуда ходить, и даже походы к модистке ее не развлекали, так как покрасоваться в новом платье было не перед кем. Пойти на взлом Скотты не решались, ибо английские законы наказывали взломщиков крайне сурово. Следовало что-то придумать. И Мэри Фрай придумала. Призвав в свидетели своего слугу Брода, она подала королевскому прокурору Рейнольдсу жалобу на некоего господина Калиостро, задолжавшего ей 190 фунтов, в результате чего (предположительно вечером 7 февраля) в квартиру супругов Бальзамо-Калиостро, предъявив мандат на обыск и постановление об аресте господина иностранца, ворвались шестеро полицейских во главе с прокурором. За их спинами виднелись наглая физиономия Скотта и не вызывающая доверие рожа Брода. Пока Джузеппе, не зная английского, пытался понять, что происходит и в чем его обвиняют, Скотт и Брод проскользнули в квартиру; со слов Вителлини они знали, где хранятся интересующие их вещи. Бросившись к шкафу, что стоял в дальней комнате, они изъяли из него таблицы, 200 фунтов, флакон с розовым порошком, шкатулку с бриллиантовым ожерельем и еще кое-какие бумаги — из тех, что подвернулись под руку. Впоследствии Калиостро пытался вернуть украденное, но ему не удалось.

Проведя ночь в участке, Джузеппе был отпущен под залог в тысячу фунтов; не имея наличности, ему удалось уговорить полицейских принять в залог драгоценности. А чтобы (как думал Джузеппе) избежать подобных неприятностей в дальнейшем, он подарил начальнику участка Саундерсу пресловутую трость, украшенную алмазами. Но чутье изменило Калиостро: неприятности только начинались. На следующий вечер полиция снова явилась к нему в дом, и опять на основании жалобы Мэри Фрай, на этот раз обвинившей Джузеппе в колдовстве, а Лоренцу — в занятиях черной магией. И вновь пришлось вносить залог. Через день повторилось то же самое. Колесо английского правосудия отлаженно крутилось, каждая жалоба не оставалась без ответа, а казна и карманы служителей Фемиды исправно пополнялись. Правда, прокурор Рейнольдс осторожно намекнул чародею, что, если он раскроет ему секрет чудесного порошка и объяснит, как пользоваться таблицами расчетов, порочный круг доносов может разомкнуться. В ответ Джузеппе рассмеялся и заявил, что профанам разъяснять таинства бесполезно. Возможно, не сдержавшись, он вспылил и наговорил прокурору массу неприятных вещей, а лицемер Вителлини, переводя гневную речь магистра, добавил кое-что от себя… Словом, чем дальше, тем жизнь Джузеппе становилась все более невыносимой. Неожиданно к нему на помощь пришел Саундерс (то ли подарок его растрогал, то ли в нем заговорила совесть): он предложил магистру временно пожить у него в доме, куда полиции входить запрещалось. В сущности, в доме у Саундерса Калиостро находился под домашним арестом, но там ему, по крайней мере, не грозили ночные вторжения. Однако суда иностранному магу избежать не удалось.

Как пишут многие биографы, процесс, в который оказался втянутым Калиостро, стал его «первым делом об ожерелье»: мошенница Фрай обвиняла магистра в том, что тот уговорил ее приобрести для него ожерелье из мелких бриллиантов, пообещав химическим способом превратить оные в крупные. Защищаться Джузеппе пришлось самому, с помощью Вителлини в качестве переводчика, так как защитник его, подкупленный Скоттом, сбежал накануне суда. В ответ на обвинение Фрай в краже ожерелья Калиостро отвечал, что получил искомое ожерелье от вышеуказанной Фрай в подарок, а точнее, в знак благодарности за правильные комбинации цифр, кои он сообщил означенной Фрай. В результате долгих прений и препирательств суд просвещеннейшей страны приговорил Бальзамо-Калиостро вернуть долг в 190 фунтов и бриллиантовое ожерелье. Но ни нужной суммой, ни ожерельем магистр к этому времени уже не располагал, ибо ожерелье украл и надежно спрятал Скотт, а залоги окончательно опустошили его кошелек. Обычно в таких случаях на выручку приходила Лоренца, но постоянные преследования сказались и на ее здоровье, и на состоянии духа, а посему ни один добрый самаритянин не соблазнился ее прелестями и не пришел к ней на помощь. Тогда Калиостро решил обратиться к соотечественникам, с которыми он успел познакомиться за время своего пребывания в английской столице, и некто Бадиоли согласился внести за него залог. Однако он почему-то быстро об этом пожалел, обманом привез Калиостро обратно в тюрьму и забрал залог.

Несмотря на превратности судьбы, во время своего второго пребывания в Англии[29] Бальзамо совершил, наверное, главный шаг в своей жизни, определивший всю его дальнейшую судьбу: он вступил в масонскую ложу и, как говорят, сразу прошел все три степени — от ученика до мастера. (В английской системе три степени посвящения: ученик, подмастерье и мастер.) Впрочем, когда речь идет о Калиостро, любой, даже общеизвестный факт, следует брать под сомнение. Ряд исследователей подчеркивает, что нельзя с точностью утверждать, что 12 апреля 1777 года Джузеппе Бальзамо был принят вложу Надежды, являвшуюся ответвлением от Великой ложи Англии, ибо документальных подтверждений тому нет⁷. Но если обман удался, то чем он хуже правды? Не все ли равно, стал Джузеппе масоном несколько ранее на Мальте, или вступил в ложу в Лондоне, или не вступал в нее вовсе, а все придумал сам, включая обряд посвящения и полученную им высшую степень? Во всяком случае, именно после второго посещения Англии Бальзамо окончательно принял новое звучное имя Алессандро Калиостро, добавив к нему не менее громкий титул графа, а супруге велел именоваться Серафиной. Лоренце новое имя понравилось, а титулу она обрадовалась особенно. Для Калиостро же супруга действительно часто оказывалась подлинным ангелом-спасителем, пусть даже по ангельским меркам и падшим. А вступил ли он в масоны или нет, не так уж и важно. Главное, что отныне он действовал сообразно высокому масонскому градусу, то есть представлялся высоким масонским чином, владеющим высшими тайнами и секретами. А так как убеждать он умел, то и принимали его соответственно…

Есть основания полагать, что из долговой тюрьмы Калиостро вытащили его новые братья-масоны. Как пишет М. Авен, через несколько месяцев в тюрьму к Калиостро явился ирландец О’Рейли и привел с собой адвоката, который сумел быстро найти поручителей, раздобыть деньги для залога и в конце концов добился снятия обвинений со своего клиента и полного его оправдания. Хозяина трактира, у которого собиралась ложа Надежды, также звали О’Рейли. Вряд ли мы имеем дело с простым совпадением имен…

Английское дело об ожерелье, обошедшееся Калиостро в 3 тысячи 500 гиней, исчерпало его финансовые ресурсы. Поэтому, очутившись в ноябре 1777 года на свободе, магистр, издерганный и без средств, быстро покинул Англию, страну, где, по его словам, «не признают ни правосудия, ни признательности, ни гостеприимства». Поблагодарив своего спасителя О’Рейли, Калиостро оставил молодому адвокату Слиндону доверенность, дабы тот в судебном порядке (иного выхода магистр не видел) заставил Скотта вернуть украденные бумаги и флакон с красным порошком.

Спустя несколько лет, а именно в 1780 году, когда Калиостро обосновался в Страсбурге, ему сообщили, что в результате процесса, начатого Слиндоном против Скотта, мошенника признали виновным в краже со взломом и ему грозит виселица. Не желая быть виновником чьей-либо смерти, Калиостро тотчас отозвал свою жалобу и предложил Скотту 500 гиней, если тот вернет ему порошок и бумаги. Скотт от денег отказался и вещи не вернул — скорее всего, он давно выбросил их за ненадобностью. А через 10 лет Калиостро, будучи в Англии, узнал, что всех его прежних клеветников настигла злая смерть: Блевари скончалась от тяжелой болезни; Фрай разорилась и умерла в нищете; ее любовник и слуга Брод скончался, не дожив до старости; Скотт умер жалкой смертью в Шотландии; арестованный за бродяжничество, Вителлини умер в тюрьме; адвокат, подкупленный Фрай, судья, вынесший несправедливый приговор, мировой судья, выдвинувший обвинение против Калиостро и Лоренцы, подкупленный защитник, сбежавший накануне суда, и даже директор тюрьмы, где сидел Калиостро, умерли в расцвете лет. Прокурора приговорили к позорному столбу, а проявивший сочувствие Саундерс получил пожизненное заключение за должностные преступления. «Я всегда верил в правосудие Господа», — задумчиво изрек Калиостро…

Почему Калиостро выбрал именно ложу Надежды? Во-первых, в Лондоне она являлась единственной, где говорили по-французски, то есть на понятном ему и Лоренце языке. Во-вторых, это была так называемая адоптивная ложа, имевшая организацию не только мужскую, но и женскую. Членами ложи состояли в основном итальянцы и французы, главным образом ремесленники — куаферы, кондитеры, пирожники, музыканты, башмачники, так что взнос был невелик — всего 5 гиней. Собирались члены ложи в довольно грязном районе Сохо, в таверне «Голова короля», принадлежавшей масону, ирландцу Питеру О’Рейли⁸. Всегда неравнодушный к роскоши и почестям, Калиостро сразу дал понять «братьям», что они имеют дело с вельможей: среди скромных костюмов обойщиков и пекарей его парадный полковничий мундир выделялся словно оперенье селезня среди серых уток. Серафина также была довольна: наконец-то у нее появился повод пощеголять в новых нарядах. Громкий голос, уверенные манеры, проникновенные, не всегда внятные, но всегда возвышенные речи нового брата заставляли членов ложи взирать на него с почтительным восхищением.

Ритуал посвящения необычайно впечатлил Калиостро. Если для Серафины он заключался в том, что ей велели дать клятву хранить молчание о принадлежности к ложе и на ночь надевать на бедро специальную подвязку с девизом, побуждающим блюсти «Братство, Верность и Молчание», то супруг ее подвергся гораздо более сложному и на первый взгляд даже опасному испытанию. Сначала его ввели в погруженную в полумрак комнату, где вдоль стен выстроились члены ложи, чьи лица из-за темноты невозможно было разглядеть, и приказали произнести клятву: «Я, Джузеппе Калиостро, в присутствии великого архитектора мира, а также моих начальников и почтенной ассамблеи клянусь делать все, что мне прикажут мои начальники, клянусь повиноваться слепо, без лишних слов и не открывать секретов ни словом, ни жестом, ни письменно»⁹.

После того как в гробовой тишине отзвучали последние слова клятвы, к новичку подошли несколько членов ложи в черных масках и завязали ему глаза. По спине Джузеппе пробежал холодок: хотя он прекрасно понимал, что это всего лишь игра, проверка крепости нервов, он испугался. В то время за ним по пятам уже ходила английская полиция, натравленная на него мошенницей Фрай, и на миг ему показалось, что англичане руками масонов решили с ним разделаться. Поэтому, когда его, обвязав вокруг талии веревкой, начали поднимать ввысь, он почувствовал себя отвратительно. А так как маг успел изрядно располнеть, то веревка, не выдержав, оборвалась и он упал на пол, повредив себе руку. Когда же он стал призывать на помощь, ему объяснили, что испытания еще не окончены. Кое-как поднявшись, он увидел, что все те же люди в масках стоят вокруг стола, а один из них заряжает пистолет. Затем ему снова завязали глаза и, вложив в руку пистолет, приказали выстрелить себе в голову: ведь он дал клятву послушания! Рука болела, спина ныла, мрак и духота действовали угнетающе, однако стреляться Джузеппе точно не собирался. Неожиданно он услышал, как кто-то выкрикнул: «Ну давай же, трус!» Такого оскорбления сицилиец стерпеть не мог и, не раздумывая, быстро поднес пистолет к виску и нажал на спуск. Раздался гром, дым, запахло порохом, но ничего не произошло. Пистолет кандидату в масоны дали незаряженный, а рядом выстрелили из другого оружия. Когда шум стих, братья сняли с Калиостро повязку, и тот, с облегчением вздохнув, отер с лица пот. Итак, он стал масоном самого высокого — третьего — градуса. Трудно сказать, почему для Калиостро традиционное положение во гроб кандидата в мастера заменили пистолетом и вдобавок сразу присвоили ему градус мастера. Скорее всего, формальное изменение ритуала (чтобы стать мастером, необходимо пройти через символическую смерть) обусловливалось невозможностью оборудовать по всем правилам заднюю комнату трактира. А третью, высшую степень посвящения, по мнению ряда биографов, ему присвоили сразу потому, что в ложу он вступал как мальтийский рыцарь¹⁰.

Не все биографы согласны с тем, что Калиостро являлся членом рыцарского ордена. Рассуждая на эту тему, придется забежать вперед и задаться вопросом: если Калиостро действительно стал мальтийским рыцарем, зачем он пытался вовлечь в масонскую ложу посла ордена в Риме, компрометируя тем самым и орден, и его членов? Будь Калиостро членом ордена, возможно, мальтийцы выступили бы в его защиту перед инквизицией или хотя бы попытались повлиять на ход процесса… Все же зацепка есть: таинственный незнакомец, явившийся накануне казни Калиостро к папе и что-то шепнувший понтифику на ухо, после чего тот заменил смертную казнь на пожизненное заключение, вполне мог быть мальтийцем, ведь за семь столетий своего существования орден накопил немало тайн, раскрытие которых могло повлечь за собой скандал, затрагивающий и Церковь, и самого папу. Хотя думается, что незнакомец сей является персонажем легенды о Калиостро. В Англии же магистр, скорее всего, величественно предъявил письма с гербами и печатями, коими снабдил его гроссмейстер Роган, и вострепетавшие от благоговения члены ложи решили, что имеют дело если не с самим командором, то по крайней мере с важным членом ордена…

Перед отъездом, более походившим на бегство, у букинистов Калиостро по случаю приобрел рукопись, принадлежавшую некоему Кофтону (Костону, Гостону, Копстону). Что побудило не читавшего по-английски Калиостро приобрести ее? Впрочем, значительная часть биографов предполагает, что заветный манускрипт был написан по-французски и лежал в толстой связке бумаг, ранее принадлежавших ирландскому католическому священнику по имени Джордж Кофтон. Калиостро приобрел всю связку и, разбирая ее, обнаружил рукопись устава и ритуала Египетского масонства. Надо отметить, что существование и Кофтона, и его (собственной или только принадлежавшей ему?) рукописи не доказано и по сей день¹¹. А Калиостро впоследствии станет утверждать, что он отыскал чудесный фолиант под пирамидами, среди папирусов Древнего Египта…

Ознакомившись с искомыми бумагами, Калиостро пришел в восторг. В них говорилось о совершенно новом масонстве, корнями своими уходившем в египетские мистерии. Учрежденное с целью физического и нравственного возрождения человечества, Египетское масонство соединяло в себе древнюю магию, алхимию и организационное начало нынешнего масонского братства, членом коего только что стал Калиостро. Глава египетских масонов именовался Великим Кофтой и наделялся способностью возвращать своим адептам молодость и состояние первородной невинности, утраченной вследствие первородного греха¹². Великий Кофта владел акациной — камнем мудрецов или первовеществом, позволявшим ему вызывать духов и извлекать разлитую в природе тинктуру, с помощью которой низкие металлы можно было превращать в золото… Иначе говоря, в руках у Калиостро оказался поистине чудесный инструмент — готовая масонская система, насквозь пропитанная мистицизмом, с готовым уставом, ритуалами и таинствами, к которым прилагался рецепт омоложения. Джузеппе Бальзамо получил шанс создать собственное Египетское масонство, открыть масонские ложи Египетского ритуала по всей Европе, а самому стать Великим Кофтой. Правда, масонское общество Африканских архитекторов, учрежденное в 1766 году в Пруссии Карлом Фридрихом Кеппеном, уже называло себя Египетским, и первый его градус именовался «ученик египтян»¹³, но Калиостро об этом не знал, а если бы и знал, это его не остановило бы. Хотя масонское свидетельство он получил совсем недавно, но уже понял, что среди вольных каменщиков существуют определенные разногласия и многие рядовые братья, жаждущие отыскать свет истины, в поисках этого света мечутся от одного учителя к другому. Значит, у него есть шанс явить этим жаждущим истину самую правильную и привлекательную. Вспомнив испытания, которым подвергся при посвящении, он твердо решил, что не станет пугать кандидатов до полусмерти: хватит нескольких черных занавесок в комнате для размышлений, парочки черепов, быть может, даже нарисованных, один-два скелета и одиноко горящая свеча. И разумеется, он станет принимать в свои ложи женщин, хотя эти хрупкие создания не умеют хранить тайны, докучливы и не в меру любопытны. Но Серафина в роли великой магистрессы будет смотреться прекрасно!

В декабре 1777 года, исполненный радужных надежд, граф Алессандро Калиостро в сопровождении графини Серафины отбыл на континент, увозя с собой заветную рукопись.

Глава 4

Франкмасон мистического послушания

Не буду с вами спорить! Во всяком случае, он столь искусно показывал фокусы, что быстро проашвился, и теперь его приглашают на все модные вечера, где он демонстрирует свое умение и таким образом зарабатывает себе на жизнь. Ж. Ф. Паро. Дело Николя Ле Флока


В конце 1777 года началось новое, масонское турне графа и графини Калиостро. Несмотря на пережитые потрясения, супруги держались великолепно и выделялись из толпы сошедших на берег в Кале пассажиров. Диковинный полувоенный мундир графа сверкал галунами, каскад белокурых кудрей графини ниспадал на богато расшитую золотом шаль, накинутую поверх голубого, в тон мундира супруга, платья. Обряд посвящения, казалось, преобразил и Джузеппе, и Лоренцу, придал им уверенности в движениях и твердости в походке. Но, несмотря на надменный вид, внутри у Калиостро все трепетало: оправдаются ли его надежды на братьев-масонов, можно ли рассчитывать на их поддержку? И самое главное: сумеет ли он убедить масонов принять новый ритуал? Для него ответ на этот вопрос являлся особенно важным, ибо он решил, что принимать в свои ложи будет только тех, кто уже имеет посвящение; по крайней мере для мужчин это условие станет обязательным. Почему? Масоны умели хранить тайны, а он хотел быть уверенным, что никто не донесет на него как на чернокнижника. «У нас есть свои тайны — особые рисунки и священные слова; при помощи этого тайного языка и условных знаков мы можем общаться друг с другом на больших расстояниях, по ним мы узнаем своих братьев, где бы мы их ни встретили и на каком бы языке они ни говорили. […] Наше сообщество не похоже на иные сообщества, ибо наши ложи были открыты и получили распространение во всем цивилизованном мире. Но, несмотря на столь великую численность наших членов, никогда и никто из братьев не выдал наших секретов», — писал известный масон кавалер Рамсей¹.

Как скоро Калиостро основал свою ложу Египетского ритуала? Одни полагают, что уже в своем первом масонском вояже магистр основал несколько лож в Голландии и Бельгии, другие — что первая ложа была открыта только в Страсбурге. В любом случае опасения Калиостро оказались напрасными: впечатляющие декорации, где помимо обычных масонских символов (циркуль, наугольник, молоток, фартук, отвес) и эмблем смерти присутствовали изображения египетских богов и иероглифов, звучали не слишком понятные речи и обещание Великого Кофты вывести членов ложи на верный путь, снискали Египетскому масонству множество адептов.

Называя свой масонский ритуал египетским, Калиостро извещал, что знания его происходят из главного источника эзотеризма, а именно из Египта, родины Гермеса Трисмегиста, чье учение соединило в себе философию природы и магию. Возможно, поэтому ряд биографов приписывает Калиостро авторство рукописной книги под названием «Святейшая Тринософия»[30], листы которой обильно украшены египетскими иероглифами, арабской вязью и иными загадочными и символическими рисунками; говорят, магистр создал сей труд во время заточения в замке Святого Ангела в Риме². Адепты Сен-Жермена оспаривают авторство Калиостро, подчеркивая, что надпись на форзаце гласит: «Эта книга является единственной копией рукописи “Святейшей Тринософии” графа де Сен-Жермена, который уничтожил ее во время одного из своих путешествий», и подпись: «J. В. С. Philotaume». Французский язык рукописи и аккуратнейший округлый почерк также не свидетельствуют в пользу Калиостро, писавшего размашисто и — по его собственному признанию — только на итальянском. К тому же в темной камере ни бумаги, ни чернил магистру не давали, так что возможности для создания более чем стостраничной рукописи (не считая цветных (sic!) картинок и таинственных таблиц) у него не было. Но в предисловии автор (?) рукописи сообщает, что созданы «эти строки в пристанище преступников, в застенках инквизиции», а граф Сен-Жермен, насколько известно, узником инквизиции никогда не был. Тогда, быть может, как предполагает ряд биографов, Сен-Жермен подарил сей труд Калиостро и тот возил его с собой? Ведь подпись «J. В. С. Philotaume» вполне можно расшифровать как «Joseph Balsamo Cagliostro philotaume» — то есть «Любитель Чудес». Но тогда придется согласиться с тем, что данный (единственный!) экземпяр вышел из-под пера переписчика…

Рукопись «Тринософии» наверняка привлекла внимание почитателей Калиостро описанием инициационного обряда, напоминающего древнеегипетские мистерии, о которых любил поговорить магистр: в нем присутствуют и пещера под землей, и подземная река, и огненное препятствие, и меч, разящий страшных змей, и величественный и мудрый старец в белом… Описания древних таинства Калиостро, скорее всего, черпал из широко известного в то время философски-аллегорического романа аббата Террасона «Сет» (1732); автор выдавал свое сочинение за перевод рукописи греческого мудреца из Александрии времен Александра Македонского, и многие этому верили; возможно, поверил и Калиостро. А если не поверил, то впечатлялся: героев, проходивших через мистериальные испытания, спускали под землю, погружали в воду, опускали в чаны с загадочными жидкостями, заставляли проходить сквозь огонь и ступать по раскаленному железу… Огонь, вода и медные трубы[31]. Впрочем, медные трубы Калиостро оставлял для себя. Ради медных труб славы его бурная фантазия и изобретательность скоро развернутся во всей своей красе. Говорят, обдумывая будущий сценарий посвящения в египетские масоны, он полагал использовать не только благовония, но и галлюциногенные травы, с действием которых познакомился еще в монастыре Милосердных братьев…

Из Кале дорога вела в Париж, но Калиостро, не будучи уверенным, что въедет во французскую столицу победителем, снова не дерзнул избрать ее. Он решил начать с Голландии, где в то время активность масонов вполне могла соперничать с активностью их братьев в Англии. Чутье магистра не подвело: голландские масоны с восторгом встретили своего собрата, с благоговением выслушали его продолжительную речь о таинствах, а провожая, выстроились в две шеренги и, высоко подняв шпаги и скрестив клинки, образовали стальной свод, под которым гордо прошествовал реформатор. Такие почести масоны обычно воздавали царствующим особам и принцам крови. В Гааге Калиостро предположительно удалось организовать первую адоптивную ложу Египетского масонства, куда принимали и мужчин, и женщин; отличия в церемониале принятия были существенны. У женщин при посвящении отрезали прядь волос, а после завершения обряда прядь вместе с парой перчаток вручали вступившей и просили отдать оба предмета тому, к кому она более всего расположена. (Мужчинам с той же целью вручалась пара женских перчаток.) Посвящая женщину, великая магистресса дыханием своим обдувала лицо кандидатки, а затем говорила: «Вдыхаю в вас этот дух, чтобы зародилась и разрослась в вашем сердце истина, которой мы обладаем; вдыхаю в вас этот дух, чтобы укрепить ваши добрые намерения и утвердить вас в вере ваших братьев и сестер. Мы сделаем вас законною дочерью истинного египетского приема и этой достойной ложи»³. Далее кандидатка приносила клятву верности: «Клянусь в присутствии великого единого Бога, моей начальницы и всех тех, которые здесь находятся, никогда не открывать — ни письменно, ни словесно, ни через других — того, что происходит здесь на глазах моих; и осуждаю себя в случае преступления на те наказания, которые предписаны в законе великого учредителя и прочих моих начальников. Обещаю также соблюдать и другие шесть должностей, то есть любовь к Богу, почтение к моему Государю, к Религии и законам, любовь к ближнему, совершенную преданность нашему ордену и слепое повиновение предписаниям и законам наших особливых обрядов, которые сообщит мне моя начальница»⁴.

Роль великой магистрессы бесспорно отводилась Серафине. Она прекрасно смотрелась в длинной белой тунике, перетянутой широкой голубой лентой с вышитыми серебром словами: «Добродетель, Мудрость, Согласие». Такая же лента, затканная серебряными розетками, с вышитым посередине словом «Молчание», была переброшена через плечо. Калиостро с трудом удалось убедить жену повязать еще и передник из тончайшей белой кожи с тисненными синим словами «Любовь и Милосердие». Серафина считала, что передник пристал исключительно горничным, и только убедившись, что действо будет происходить в полумраке, согласилась надеть его: если несильно затягивать завязки, он будет незаметен на белом платье. У стены ложи принятия, задрапированной белыми и голубыми тканями, стоял трон под небесно-голубым балдахином; на заднике был вышит треугольник, стороны которого составляли головки ангелочков. Когда Серафина садилась на трон, ее голова с ниспадавшими на плечи золотистыми кудрями оказывалась в самом центре треугольника; в обрамлении златокудрых ангелочков чистое, точеное личико Серафины казалось неземным ликом ангела. В чаше треножника, высившегося у подножия трона, к вершине коего вели три затянутые белым ступени, мерцающим пламенем горел винный спирт, над курильницами вокруг трона вился благовонный дымок… Великая магистресса упивалась своей ролью и исполняла ее с видимым удовольствием. Наблюдая за церемонией в отверстие в занавесе, там, где был нарисован храм Соломона, Калиостро решил, что для следующего посвящения непременно закажет для жены котурны на самой высокой подошве. В трепещущем свете огненных язычков тень невысокой и не слишком хрупкой Серафины то непомерно удлинялась, то сворачивалась. Когда магистресса принялась обходить кандидаток, производя ритуал обдувания лица, несколько посвящаемых оказались значительно выше ее, и ей пришлось высоко задирать голову, что не соответствовало величию ее роли. Сам себе режиссер и оформитель, Калиостро подумал, что в следующий раз надо бы подготовиться к церемонии получше. По крайне мере, к церемонии принятия женщин, для которых, как, впрочем, и для его собственной супруги, занимательная театральность обряда была едва ли не главной его составляющей. Оформление ложи потребовало немалых затрат, и хотя денег в Гааге Калиостро получил немало — как от тамошних масонов, так и от новых, египетских, в качестве вступительных взносов, — он решил взять с собой все, что можно увезти. Впереди предстояли затраты на достойное оформление мужской ложи: несмотря на сходство ритуалов, он хотел, чтобы ритуальные помещения декорировали по-разному. А еще требовалась комната для размышлений неофитов… Для учеников и подмастерьев декор комнаты для размышлений полагался темный, но для мастеров Калиостро сделал его в своих любимых — голубых и белых — тонах. Эти цвета напоминали ему лазурное море и белые паруса… а может, белые облака или белые барашки волн.

В Бельгии, куда вместе со всем своим реквизитом направился Калиостро, представление под названием «египетский ритуал» прошло с еще большим успехом. Спектакль был дан в Льеже, в доме, где собиралась тамошняя ложа Совершенного равенства. Сверкали серебряным шитьем белые и голубые драпировки, над курильницами поднимался синеватый дым, круживший голову неофитам, величественно двигались облаченные в длинные белые одеяния великий магистр и великая магистресса (не отличавшийся высоким ростом Калиостро заказал котурны не только для Лоренцы, но и для себя), и откуда-то из-под купола торжественно звучали вопросы:

«— Вы — масон египетский?

— Да, в силу убеждений и без пристрастности.

— Откуда вы прибыли?

— Из далекого Востока.

— Что вы там увидели?

— Великую силу основателя нашего.

— Чему он научил вас?

— Познавать Бога и самого себя.

— Что посоветовал он вам, прежде чем вы покинули то место?

— Избрать две дороги: философию естественного и философию сверхъестественного.

— Что есть философия естественного?

— Свадьба Солнца и Луны и знание семи металлов.

— Указал ли он вам правильный путь, как постичь сию философию?

— Он поведал мне свойства семи металлов, он сказал: “Qui agnoscit mortem cognoscit artem”[32].

— Могу ли я уповать на познание всех тех светлых искусств, коими обладаете вы?

— Да, но для этого сердце ваше должно быть правдивым, справедливым и благодетельным. Надобно отринуть любое тщеславие и любопытство, истребить порок и отречься от недоверия.

— Достаточно ли будет этих добродетелей для приобщения к высшим знаниям?

— Нет, недостаточно; надобно, чтобы Бог возлюбил вас и взял под свою защиту; надобно покориться ему и почитать его; надобно возлюбить своего ближнего и не менее трех часов в день посвящать уединению и медитации.

— Как следует использовать эти три часа?

— Преисполняться величием, мудростью и всемогуществом божества; рвением нашим приближать себя к нему и делать все, чтобы наши физические и духовные сущности соединились теснейшим образом; тогда мы сможем постичь философию естественного и философию сверхъестественного…»⁵

Не станем утверждать, что именно в этот раз Калиостро впервые использовал свой талант чревовещателя, просто напомним, что многие современники утверждали наличие его у магистра. В Льеже вся ложа Совершенного равенства присоединилась к египетскому обряду Калиостро⁶. Магистр торжествовал: наконец-то он добился своего! Вспоминая, как новые адепты взирали на него, словно на Бога, он чувствовал, что в нем самом пробуждается новый человек. Великий Кофта не может быть рожден в пыльном палермском переулке, бегать от полиции и втридорога продавать легковерным паломникам самодельные амулеты. Новое имя он себе выбрал, предстояло создать новую биографию.

Вряд ли Калиостро занимался анализом процессов, происходивших в то время в масонском движении; скорее всего, обладая превосходной интуицией и будучи чрезвычайно эмоциональным и впечатлительным, он чувствовал, что тогдашним масонам не хватало именно мистики. Масонство как дружеское и братское общество людей возникло в начале XVIII века; оно было организовано по образцу средневековых цехов каменщиков-строителей. В свое время каменщики, занятые на строительстве городских зданий, получали целый ряд привилегий, в частности освобождение от налогов и сборов, отчего их и стали именовать свободными каменщиками (англ. free mason, фр. francs maçons). Ложами же в Средние века называли дома-времянки, где селилась выполнявшая работы артель каменщиков; в дальнейшем ложей стали называть место, где масоны встречались друг с другом. «Ложа — это место, где собираются и работают масоны; следовательно, Ассамблея, или должным образом организованное Общество… называется Ложей, и каждый брат принадлежит к одной из них…» — написано в «Конституции»⁷, составленной в 1722 году пастором Андерсоном, собравшим и изложившим основные правила и обязанности вольных каменщиков. Зародившееся в Англии[33] масонство быстро перебралось на континент, и ко времени, когда на арену масонского движения вышел Калиостро со своим египетским ритуалом, о котором ему якобы поведали тысячелетние жрецы, хранящие тайны пирамид, вся Европа была охвачена сетью лож.

Что влекло людей в масонские ложи? С одной стороны, ложи, внутри которых все члены именовались братьями, являлись своего рода клубами по интересам, тем идеальным местом, где находило конкретное выражение каждодневное общение и обмен чувствами, где добродетели и полезные таланты являлись единственным ключом к достижению успеха и общественному признанию. Создавая иллюзию равенства, ложи позволяли своим участникам из низших социальных слоев на равных общаться с аристократами[34], и многие клерки, в том числе и служители Фемиды, занимавшие незначительные должности, вступали в ложи в надежде завести там знакомства, полезные для продвижения по службе. Лица, исключенные по каким-либо причинам из гражданской жизни (например, католики в Англии или протестанты во Франции) находили в масонских ритуалах своеобразную компенсацию за свое гражданское молчание. Под видом праздников и более или менее странноватых ритуалов нередко скрывалась взаимопомощь, которую оказывали друг другу члены ложи, особенно если в ней состояли представители третьего сословия. Многие ложи (а в одной только Франции число их с 1774 по 1789 год увеличилось с 400 до 700) собирались в трактирах, давая дополнительный приработок трактирщикам, устраивали шумные братские трапезы и играли в карты; кареты масонов, прибывших на собрание ложи, нередко заполоняли всю улицу, создавая заторы и мешая движению. По таким заторам полиция легко могла определить место, где собирались масоны. Туманные и расплывчатые идеалы масонов подходили для любого сословия. Так, первый параграф «Конституции» Андерсона гласил: «Масон, если он хорошо уразумел свое искусство, подчиняется законам морали и не может стать ни тупоумным богоотступником, ни нечестивым вольнодумцем. […] обязательна для всех единственно та всеобщая религия, с которой все согласны и которая обязывает нас быть добрыми, верными долгу, честными и совестливыми, исполненными чистосердечия, каким бы именем ни называлось наше вероисповедание, какие бы догматы ни отличали нас. Верность сим началам превратит масонство в объединяющий центр, поможет связать узами искренней дружбы людей, доселе бывших друг другу чужими»⁸. Если прежде роль объединяющего центра брала на себя Церковь, то в XVIII столетии ее застывшая и сухая обрядность уже не устраивала многих. Сформировался целый слой людей, которые, не причисляя себя к атеистам, переставали посещать храмы и исполнять церковные обряды. Для них масонские ложи стали своеобразной заменой церкви, моральной отдушиной, тем более что многие ложи активно занимались благотворительностью. Душевное томление, стремление к «естественному состоянию» и царству разума, неотделимому от равенства (ибо разум присущ каждому), порождали адептов масонского учения. Однако, несмотря на стремление отбросить сословные различия и вернуть человечество к изначальному равенству, масоны отвергали и политическую борьбу, и социальный протест.

С другой стороны, модный рационализм порождал моду на тайны и, соответственно, моду на масонство: масонское посвящение с его сложным ритуалом само по себе погружало в атмосферу таинственности. Масонство покоилось на фундаменте, в основание которого легла легенда о Хираме (Адонираме), строителе (архитекторе) иерусалимского храма Соломона. Хирам, руководивший работами по постройке храма, желая избежать путаницы при выдаче жалованья, поделил всех рабочих на три разряда: учеников, подмастерьев и мастеров. Для каждого разряда существовали свои тайные знаки, рукопожатия и слова. Однажды трое подмастерьев решили узнать у Хирама слово мастера, но Хирам отказался им его сообщить, и тогда они решили убить его. Чтобы осуществить свой замысел, они спрятались в храме, каждый у своей двери, и, когда Хирам вошел в храм, один нанес ему удар линейкой, другой — наугольником, а третий — колотушкой. Закопав тело мастера на горе Ливанской, убийцы воткнули над его могилой ветку акации. Через семь дней девять мастеров, посланных Соломоном на поиски Хирама, отыскали его тело. Когда мастера разрыли могилу, на которой выросла акация, они воскликнули: «Макбенак!» — что означало: «Плоть уже покинула кости». С тех пор было условлено, что слово это станет новым тайным словом мастеров, ибо прежнее слово было утеряно. Согласно одной из версий, подмастерья, испугавшись расплаты, сами лишили себя жизни; согласно другой — убийцы Хирама скрылись, а посвященные поклялись отомстить за его смерть. Легенда о гибели Хирама нашла отражение в обряде посвящения в степень мастера, происходившем в помещении, обитом черным крепом с вышитыми на нем белыми скелетами, посреди которого стоял черный гроб, освещенный потайными фонарями из человеческих черепов.

Несмотря на торжественную теафальность масонских обрядов, многие, особенно те, кто жаждал тайной мудрости и тайных знаний, стали требовать усложнения ритуалов и, как следствие, увеличения степеней посвящений. Своеобразную основу для усиления мистической стороны масонского учения заложил кавалер Рамсей: в речи, произнесенной в 1737 году, он соединил масонскую легенду с легендой о тамплиерах, расширив, таким образом, фундамент масонской истории и создав целую шкалу масонских тамплиерских градусов. А от тамплиеров, иначе храмовников (temple по-французски храм), рукой подать до храма Соломона, который также присутствовал в тамплиерской легенде, где основательно переплелись вымысел и история, причем скромная история довольно быстро отошла на второй план, уступив дорогу величественной легенде. Официально тамплиеры именовали себя «бедными рыцарями Христа и Соломонова храма»: вступая в орден, рыцарь давал обет бедности, а его имущество отходило ордену; в отвоеванном Иерусалиме тамплиерам отвели место поблизости от храма Соломона. Основатели ордена, девять рыцарей во главе с Гугоде Пейном, решив выступить на борьбу с неверными, приняли монашеский обет. Созданный в 1119 году орден стал одним из ударных отрядов крестоносцев на Востоке. Рыцари-храмовники подчинялись только своему гроссмейстеру, а он, в свою очередь, самому папе. Выведенный из-под юрисдикции и светских, и местных церковных властей, орден не облагался ни налогами, ни податями, а потому скоро сосредоточил в своих руках огромные богатства. Когда Иерусалимское королевство окончательно захватили неверные и основная задача ордена — охрана паломников и владений крестоносцев в Святой земле — отпала сама собой, орден как военная организация остался не у дел. Тогда тамплиеры сосредоточили свою деятельность в экономической, прежде всего в финансовой, сфере. Став крупнейшими банкирами Европы, тамплиеры, по мнению ряда историков, изобрели банковские чеки. Они активно финансировали строительство храмов, а следовательно, имели дело с каменщиками и архитекторами, хранителями масонской мудрости. Легенда гласит, что, пребывая в храме Соломоновом, рыцари проникли в тайны древних каменщиков, но не в практические секреты ремесла, а в их тайную веру, идущую из глубины тех времен, когда человек был чист и светел и еще не ступил на стезю греха. Большая часть тамплиерских командорств находилась во Франции, и король Филипп IV Красивый, усмотрев во все возраставшем могуществе ордена угрозу собственной власти, начал гонения на храмовников, обвинив их в ереси, идолопоклонстве и тайных богопротивных оргиях. В результате орден был распущен, несколько десятков или даже сотен тамплиеров погибли на кострах инквизиции, а последний гроссмейстер ордена Жак де Молэ был сожжен в Париже в 1314 году. Перед смертью он отрекся от сделанных под пыткой признаний, проклял своих мучителей и призвал на скорый Божий суд папу Климента V и короля Франции. И Божий суд решил дело в пользу оболганных тамплиеров: папа скончался через две недели, а Филипп IV через полгода. Но проклятие Жака де Молэ продолжало преследовать королей Франции: все три сменившие друг друга правящие династии — Капетингов, Валуа и Бурбонов — прервались в результате насильственных смертей. Говорят, когда под ножом гильотины пала голова Людовика XVI, кто-то воскликнул: «Свершилось проклятие тамплиеров!» Градусы шотландского масонства, высший (30-й, а по некоторым источникам — 24-й) из которых именуется рыцарь Кадош, символически воспроизводят историю тамплиеров и смерть на костре магистра Жака де Молэ.

В этой системе место Хирама занял Жак де Молэ, убийц Хирама — король Филипп Красивый, олицетворявший политическую тиранию, папа Климент V, олицетворявший тиранию духовную, и палачи, казнившие тамплиеров. Утраченным же словом стало слово «свобода». Смешение Соломонова храма, рыцарей-храмовников, построения храма всемирного человеческого счастья, загадочных ритуалов и таинств, суть которых понимали лишь мастера, породило смятение умов и предоставило повод амбициозным личностям и шарлатанам устраивать новые ложи, увеличивать количество градусов (степеней посвящения, число которых может доходить до 90 и 95) и придумывать новые системы масонства.

Стремительно обраставшее преданиями, возводившими истоки масонства едва ли ни к временам Сотворения мира, вольное каменщичество становилось конкурентом Церкви, и Рим забеспокоился. Однако первыми — в 1735 году — осудили масонов голландцы. Булла (In eminenti…) папы Климента XII, обвинявшая вольных каменщиков в притворстве, ереси и извращениях, появилась 26 апреля 1738 года; на ее основании виновным в принадлежности к секте грозило отлучение. Менее чем через год, 14 января 1739 года, был издан специальный эдикт, согласно которому каждому истинному католику в папских владениях вменялось в обязанность доносить как на членов секты франкмасонов, так и на тех, кто высказывал желание вступить в нее. Повинных в недоносительстве ждала смертная казнь. Преемник Климента XII, Бенедикт XIV, в булле от 15 июня 1751 года (Próvidas Romanorum Pontiftcum…) возобновил запреты предшественника и подчеркнул печальные последствия, ожидающие примкнувших к богомерзкой секте. В том, что масоны угрожают католической религии, папа не сомневался. Ибо масонам предписано строго хранить тайну, а преступления всегда совершаются втайне: честные поступки никто не станет скрывать. Во Франции буллу зарегистрировать отказались; в германских землях в масоны вступали сами государи, а вот в Испании немало масонов поплатились жизнью за участие в ложах. В Риме ответом на папскую буллу стали едкие памфлеты шевалье де Люси, под именем которого скрывался барон Теодор Анри де Чуди. Вынужденный бежать из Италии, Чуди добрался до России, где ему пришлось заниматься всем понемногу: он был и актером, и личным секретарем фаворита Елизаветы И. И. Шувалова, и воспитателем придворных пажей и даже разоблачил французского шпиона. Когда пришла пора покинуть Россию, он отправился во Францию, где создал устав ордена Пламенеющей звезды, с пятиступенчатой системой посвящения.

Во времена Калиостро в масонских ложах состояла едва ли не вся европейская интеллектуальная элита. Кого только не притягивало к себе масонское искусство! Его называли королевским, ибо для английской знати, что после «славной революции» 1688 года[35] эмигрировала из Англии во Францию и основала там первые масонские ложи, это было искусство восстановить на престоле династию Стюартов; для тех, кто всерьез увлекся тайноведением, это означало высшее искусство, сродни алхимическому, стремящееся восстановить мир в его блаженном первозданном состоянии. Для одних постижение высшего искусства означало изучение человека, для других — науку этим человеком управлять. Правда, второе невозможно без первого. Масонство, прибывшее из Англии, носило социальный, в определенной степени прагматический характер; на континенте же масоны все чаще склонялись к эзотеризму. Примером великого эзотерического общества служил таинственный орден розенкрейцеров, явившийся, словно мимолетный луч света, из мечтаний о совершенном мире и совершенном человеке, наделенном поистине безграничными возможностями. Рыцари Розы и Креста придали поискам философского камня духовный смысл, полагая, что с его помощью можно открыть те сферы духа, откуда на человека прольется свет истинных и возвышенных знаний. Масоны подхватили и развили этот смысл, постановив, что философский камень символизирует человеческое совершенство. Вот небольшой отрывок из «Пламенеющей звезды», посвященный философскому камню:

«— Какая цель масонских исследований?

— Узнать, как сделать совершенным то, что природа оставила несовершенным в человеке.

— Какая цель философских исследований?

— Узнать, как сделать совершенным то, что природа оставила несовершенным в минералах, и увеличить силу философского камня.

— Тот ли это камень, которого символ означает нашу первую степень?

— Да, это тот самый камень, который франкмасоны желают отесать»⁹.

Немалое число адептов привлекло общество избранных коэнов, основанное в 1754 году загадочной личностью, португальцем (?) Мартинесом Паскуалисом (Мартинишем Паскуалишем; 1727–1779). Учение Мартинеса, которое следовало бы называть «мартинесизмом», смыкавшееся с христианским аскетизмом («Все в этом мире является испытанием и наказанием») и противостоявшее оптимизму Просвещения, подхватил и развил его ближайший ученик и последователь Луи Клод де Сен-Мартен (1743–1803). От его имени учение в конце концов получило название «мартинизм». Исторический мартинизм соединил в себе собственно мартинизм и сен-мартинизм. И Паскуалис, и Сен-Мартен ставили своей целью духовное возрождение человека, но подходили к нему по-разному. Паскуалис положил в основу своего учения теургический принцип и создал систему избранных коэнов, для которых установил девять степеней посвящения. Посвященный в высшую степень получал вдохновение от Божественного духа, постигал тайные науки и получал право руководить людьми. Сен-Мартен, долгое время служивший секретарем Паскуалиса, опирался в большей степени на морально-философские принципы. Он изложил свои взгляды в книге «О заблуждениях и истине» (1774), где объяснял, что все беды общества происходят от того, что, оступившись и впав в грех, человек отпал от Бога и утратил естественное состояние всеобщего равенства. Чтобы вернуться в прежнее блаженное состояние, человек должен отказаться от ложных религий, от несправедливых (и неспособных быть справедливыми) законов, от неразумных правительств и правителей и подчиниться принципу деятельной и разумной любви. А пока состояние равенства не наступило, следует подчиняться тем, кто способен любить и обладает желанием сделать людей счастливыми. Путь же к любви и совершенству пролегает через молитву. Несмотря на довольно резкую критику общества, мартинисты, следуя примеру незлобливого Сен-Мартена, революций не замысливали, а предавались самоусовершенствованию.

Совершенствовать людей и созидать общество всеобщего счастья намеревались также иллюминаты. Основатель системы иллюминизма, иначе говоря «просветления», профессор Адам Вейсгаупт(1748–1830) из Ингольштадта поставил целью превратить род человеческий — без различия званий, наций, занятий — в одну счастливую и добрую семью. Конечная цель основанного им в 1770 году ордена сообщалась всем его адептам, однако пути, ведущие к ней, были ведомы только руководителям, кои, как вскоре разнесла молва, постановили возможным устранять монархов путем убийства оных, дабы освободившиеся народы могли достичь всеобщего счастья. Организация строилась по модели общества Иисуса (в юности Вейсгаупт был воспитанником иезуитского коллежа): жесткая дисциплина и абсолютное повиновение старшим. Иллюминаты просуществовали недолго: заносчивый и подозрительный Вейсгаупт, стремившийся к абсолютной власти, насаждал внутри ордена атмосферу всеобщей слежки и недоверия, подтачивавшую его изнутри. Честолюбивые устремления руководства иллюминатов, желавших подчинить себе все масонское движение, создать всеобщую религию и всемирное государство, стали известны за пределами ордена, вызвав страх и гнев как правителей Баварии, где был основан орден, так и церкви. Как и тамплиеров, иллюминатов обвинили во всех смертных грехах и предали анафеме. В 1785 году общество иллюминатов попало под запрет и перестало существовать, а бывшие его члены, опасаясь преследований, спешно покинули Баварию. Атак как многие иллюминаты, включая самого Вейсгаупта, состояли еще и в масонских ложах, герцог Баварский закрыл заодно и ложи. Мрачный образ тайных врагов веры и государства, именуемых иллюминатами, не лучшим образом повлиял на восприятие масонства в целом. Сам же орден «просветленных» стараниями молвы превратился в тайную, глубоко законспирированную организацию, готовящую государственные перевороты.

Говорят, во время своей поездки по германским землям, где были ложи едва ли не всех существовавших в то время обрядов и ритуалов, во Франкфурте-на-Майне Калиостро был принят в ложе Строгого послушания, близкой к иллюминатам. После дружеского ужина несколько его участников подошли к магистру и загадочным шепотом предложили ему совершить небольшую поездку за город. Карета доставила Калиостро к развалинам замка, где сопровождавшие его братья завязали ему глаза и, попросив пригнуться, ввели внутрь и вместе с ним по длинной лестнице спустились куда-то вниз. Когда с Калиостро сняли повязку, он обнаружил, что находится в просторном подвале, посреди которого стоял накрытый черной тканью стол, а на нем в окружении горящих свечей высился железный ящик. Магистра подвели к столу, и он увидел, что в ящике лежит свернутый в трубку пергамент. Знаками его попросили взять его и прочесть. Развернув пергамент и вчитавшись в начертанные кровавыми чернилами строки, Калиостро уразумел, что перед ним призыв к освобождению народов от тирании. Лица, написавшие этот призыв, клялись уничтожить монархов, дабы освободить от них мир. Первым пасть от рук тираноборцев предстояло королю Франции. А после того как во Франции воцарится свобода, наступит очередь Италии и Рима. По спине магистра забегали мурашки: истребление тиранов в его планы не входило. Посмотрев на имена лиц, подписавших сей зловещий документ, ему стало страшно: в списке из одиннадцати имен первым стояло его собственное, а дабы никто не усомнился, напротив кто-то нарисовал змею с яблоком во рту. «Видишь, ты уже наш, — раздался глухой голос. — Нам не хватает только твоей подписи». Стараясь не выдать охватившей его дрожи, магистр наотрез отказался поставить под документом кровавый росчерк. Внутренне он уже приготовился к самому худшему; былые его страхи пробудились, и на миг ему показалось, что невидимый во мраке свод пещеры вот-вот обрушится ему на голову. Однако ничего страшного не произошло, Калиостро снова завязали глаза, вывели наружу и посадили в карету. Когда он отъехал порядочно от загадочного места, с него сняли повязку и, пожелав доброго пути, снабдили деньгами на дорогу[36].

Разоблачительные сочинения об участии масонов и иллюминатов в подготовке Французской революции появились вскоре после падения якобинской диктатуры. А так как считалось, что Калиостро предсказал разрушение Бастилии, а после взятия твердыни деспотизма отправил письмо Генеральным штатам, расписав свои заслуги перед революцией, то его причислили к тем опасным личностям (в частности, Мирабо, герцогу Орлеанскому[37], Дантону, Робеспьеру, Дюмурье, Лепелетье де Сен-Фаржо), которые под видом изучения возвышенных материй готовились сбросить ярмо религии и разрушить Французскую монархию. Главой этих личностей, по мнению Каде де Гассикура, автора книги о тайных обществах[38], являлся загадочный Томас Хименес, распоряжавшийся средствами заговорщиков, хранившихся в банках Лондона, Роттердама, Генуи, Венеции и Амстердама. Деньги на счета поступали от 80 тысяч масонов, среди которых истинных масонов-тамплиеров насчитывалось всего 800; каждый масон платил в год по 5 луидоров членских взносов. Ложи, коих основано было 20 тысяч, включая те, что находились в Африке и Америке, каждый год в День святого Иоанна платили взносы по 25 луидоров каждая. Понятно, что указанные цифры соответствовали не действительности, а разумению автора.

Из этих денег Калиостро за его содействие якобы и было выдано 600 луидоров.

Впоследствии подтверждением участия магистра в масонско-иллюминатском заговоре сочли найденный в его вещах крест с буквами «LPD» (Liliapedibus destrue — «Поприте лилии ногами», подразумевая королевские лилии Бурбонов). Однако значение вышеуказанных букв Калиостро узнал только от инквизиторов, ибо, направив мысль в иную сторону, их вполне можно было трактовать как Loi de la perfection divine — «Закон божественного совершенства». Масоны изменили порядок букв на LDP, что обозначало Liberté de penser — «Свобода мыслить», а для непосвященных: Liberté de passer — «Свобода перейти», ибо, начертанные над изображением моста, они означали добровольный переход от Знания к Просветлению. А еще эти три буквы означали Lumière, Proportion, Densité — «Свет, Пропорция, Сплоченность»; Loi, Príncipe et Droit — «Закон, Принцип, Право», а также кредо божественного Парацельса: Libertas, Debitum, Potentia — «Свобода, Обязанность, Сила»¹⁰.

Многие современники магистра, равно как и позднейшие оккультисты, считали Калиостро агентом иллюминатов, исполнявшим некую секретную миссию (возможно, агента влияния), во исполнение которой в его распоряжение предоставили неограниченные средства. В романе «Жозеф Бальзамо, или Записки врача» Дюма поставил Калиостро во главе тайного международного ордена, подготавливающего освобождение человечества и свержение монархий, иначе говоря, претворяющего в жизнь основную цель иллюминатов. Маркиз де Люше, именовавший иллюминатов сектой маньяков, на основании свидетельств современников рассказал о ритуале посвящения в члены зловещего общества:

«По темной лестнице кандидат спускается в огромную пещеру или залу, где своды, полы и стены затянуты черной тканью, усеянной серебристыми искрами и вышитыми серебром устрашающими змеями. Посреди залы стоит гроб; в неверном свете трех тусклых надгробных светильников можно различить лежащий в гробу скелет, обернутый креповыми лентами. Из костей сложен стоящий на возвышении алтарь, на котором высится стопка книг; на их страницах кровью начертаны проклятия предателям и истории о том, сколь страшна месть невидимых духов. Восемь часов кандидат проводит в подземелье в полном одиночестве. Через указанное время появляются призраки в истлевших саванах; они проходят через залу, обходя кандидата с обеих сторон, и исчезают во мраке.

Еще 24 часа кандидат стоит во тьме, окруженный леденящей душу тишиной. От голода мысли его начинают путаться.

Неожиданно он замечает у ног своих три чаши с зеленоватым напитком. Жажда вынуждает его поднести их, одну за одной, к губам, но каждый раз страх побеждает, и он, не сделав ни глотка, ставит чаши обратно на землю.

Наконец появляются две фигуры в серых балахонах, и измученному испытуемому кажется, что сама смерть прислала за ним своих слуг. Обвязав голову кандидата красной повязкой с вышитыми на ней серебряными буквами и изображением Лоретской Богоматери, призраки вручают ему медное распятие размером в два дюйма, а на шею вешают амулет, обернутый в фиолетовую тряпицу. Затем призраки снимают с него одежду и кладут ее в костер, разведенный в конце залы, а на обнаженном теле кандидата кровью рисуют крест. Затем к дрожащему от холода и страха испытуемому приближаются пять призраков в запятнанных кровью одеждах; лица их скрыты под масками; в руках призраков мечи. Разостлав ковер, пришельцы опускаются на колени и молятся. Когда одежда в костре догорает, молитва смолкает и все пятеро призраков начинают биться в конвульсиях. Из догорающего костра выступает прозрачная фигура; подняв руку, она замогильным голосом произносит: “Именем распятого Сына поклянитесь разорвать узы, что связывают вас с матерью и отцом, братьями и сестрами, супругами и родственниками, друзьями и благодетелями, королями и начальникам, со всеми, кому вы обязаны верой, благодарностью или службой.

С этой минуты вы свободны от клятв, данных близким вам людям и вашим повелителям. Поклянитесь, что будете докладывать новому начальнику обо всем, что узнали, увидели, прочли или догадались, а также все, что удалось выведать или выследить.

Чтите и уважайте аква тофану[39] как скорое и надежное средство для очистки мира посредством умерщвления или устранения тех, кто хочет осквернить истину или вырвать ее из наших рук.

Избегайте Неаполя, Испании, избегайте всех проклятых стран. Подавляйте в себе искушение рассказать о том, что вы узнали. Даже молния не столь быстра, как скор кинжал, разящий предателей.

Живите во имя Отца, Сына и Святого Духа”.

После того как заплетающимся языком кандидат произнесет требуемую от него клятву, перед ним водружают подсвечник с семью черными свечами, к ногам его ставят чашу с человеческой кровью и явившиеся из мрака призраки омывают ею его тело. Затем ему подносят полстакана крови, и он, леденея от ужаса, выпивает его и вновь произносит клятву. Братья простираются на полу, а кандидат, обливаясь холодным потом, стоит, обессиленный, ожидая своей участи. Перед глазами его плывут светящиеся круги, и, чувствуя, что он вот-вот упадет, он закрывает глаза, а когда открывает их вновь, видит, что лежит в ванне и служитель теплой водой омывает его тело. Потом ему подносят стакан крепкого бодрящего отвара из кореньев и помогают облачиться в новую привычную одежду». Свой рассказ де Люше заключал словами: «Страшно жить в странах, где есть подобные общества, ибо никогда не знаешь, не ходит ли рядом с тобой злодей, всегда готовый на любое преступление».

Пишут, что инквизиторы получили признание Калиостро в том, что он исполнял поручения иллюминатов, но хорошо известно, что инквизиция умела заставить человека признаться в чем угодно. Деньги у иллюминатов Калиостро, скорее всего, брал, ибо, как и другие братья-масоны, они сами давали их ему, но использовал он их для собственных целей. Ко времени встречи с соратниками Вейсгаупта Калиостро уже был достаточно известен как прорицатель и основатель масонства египетского ритуала, пользовавшегося все большей популярностью, так что сотрудничество с подозрительной в глазах властей сектой ему было ни к чему. Магистр помнил, что исключительно благодаря Лоренце он избежал тюрьмы, куда его приготовился засадить Марано; а ведь история с Марано могла всплыть в любой момент, и неизвестно, окажутся ли чары его супруги снова столь же действенными. Таинственность, загадочность, намеки и иносказания — среди масонов Калиостро чувствовал себя как рыба в воде; масонство открыло простор для его богатой фантазии и бурного темперамента; с первых шагов на поприще Великого Кофты ему сопутствовал успех… Нет, заговоры в его планы явно не входили. А вот размышления о египетском ритуале теперь не покидали его ни на минуту. Режиссер Калиостро приспосабливал под себя пьесу Кофтона:

«— Я много слышал о философском камне и теперь желал бы знать, существует ли он на самом деле.

— А разве вы этого не поняли, когда я говорил вам о свадьбе Солнца и Луны?

— Увы, нет, ибо ум не настолько просвещен, чтобы самому понять, что означает этот брак, мне требуется помощь вашего светлого разума.

— Слушайте меня внимательно и постарайтесь понять.

Благодаря знаниям, полученным мною от основателя нашего ордена, я знаю, что первовещество было создано Господом до сотворения человека и что Господь сотворил человека бессмертным, но так как человек злоупотребил добротой божества, дар этот был оставлен только очень малому числу избранных: pauci sunt electi (мало избранных). В самом деле, нам известно, что Моисей, Енох, Илия, Давид, Саломон, царь Тира и некоторые другие великие мужи, отмеченные благоволением божества, познали первовещество и приобщились к тайнам его, равно как и к философии сверхъестественного.

— Но, прошу вас, поведайте мне, что есть это бесценное первовещество и каково его действие?

— Знайте же, что первовещество находится в руках избранников Господа, и, чтобы получить его, нет нужды быть великим, богатым или могущественным; но, как я уже вам сказал, надобно, чтобы Господь возлюбил тебя и взял под свое покровительство…»¹¹

Калиостро продолжал свой путь по Германии, где едва ли не в каждом городе была своя ложа или, на худой конец, некое тайное общество, занимавшееся духоведением, поисками философского камня и смысла жизни. Немецкие князья запрещали своим подданным обсуждать политические темы, а состоявший в ложе Трех Земных Шаров Фридрих Великий лично следил за деятельностью своих братьев, так что немецким масонам ничего не оставалось, как заниматься оккультизмом и обсуждать проблемы эзотерические. Калиостро увидел в них родственную душу, ведь по части мистики он успел изрядно поднатореть и мог заткнуть за пояс любого, кто бы попытался ему возразить или, например, сказать, что Египетское масонство не самое главное, важное и правильное. А еще ему нравились пышные банкеты, устраиваемые в его честь местными ложами. Выросший в многолюдном квартале, где не умолкал шум разноголосой рыночной толпы, он на ассамблеях чувствовал себя как рыба в воде, а сознание, что он является причиной всей этой кутерьмы, наполняло его неизъяснимой гордостью. Серафина тоже была довольна: наконец-то у нее появилась возможность блистать — то в сверкающих одеждах загадочной великой магистрессы, то в модных платьях. А восторженные взоры мужчин!.. Они устремлялись в ее сторону на каждой ассамблее. Теперь супруги редко ссорились, и Джузеппе даже не мыслил поднять на нее руку (говорят, прежде с ним это случалось), щедро снабжал ее деньгами и более не заставлял торговать своей красотой. Однако немало недругов Калиостро утверждали, что богатство мага источником своим имело вовсе не масонские деньги, а красавицу Серафину, чье очарование стоило все дороже и дороже. Опровергнуть эти утверждения, равно как и подтвердить их вряд ли возможно.






<sup>Палермо, переулок графа Калиостро





В этом переулке родился Джузеппе Бальзамо





Лоренца Феличиани





Дворец герцогов курляндских в Митаве (Елгаве). Современный вид





Элиза фон дер Реке. Портрет 1785 г.





Фронтиспис и титульный лист «Конституции Андерсона»





Символы масонской ложи





Масонский передник, предположительно принадлежавший Вольтеру





Герцог Филипп Орлеанский — с 1772 года гроссмейстер ложи Великого Востока Франции





«Здесь находилась лаборатория Калиостро, где он изготовлял золото для Якоба Саразена».
Но в 1778 году Калиостро еще не был знаком с Саразеном и золото для него тоже никогда не изготовлял...





Средневековая алхимическая лаборатория, над которой висит вышеуказанная табличка.
Реконструкция. Базель, Музей истории фармацевтики





Сосуд для хранения териака, универсального терапевтического и профилактического средства, применявшегося в медицине с незапамятных времен и вплоть до Нового времени. XVIII в.





Аптекарский инструмент. XVIII—XIX вв.





Деревянный павильон, предназначенный для духовного и физического возрождения, построенный по указаниям Калиостро неподалеку от Базеля





Якоб Саразен (1742—1802)





Гертруда Саразен (?—1791)





Белый дом Саразена в Базеле (внутренний двор)





Граф Алессандро Калиостро.
Бюст работы Гудона. 1786 г.





Дом-фонарь в Страсбурге, в котором проживал Калиостро





Фасад дворца Роганов в Страсбурге.
Рисунок XVIII в.





Кардинал Луи Рене Эдуар Роган, князь-епископ Страсбургский (1734—1803)





Шарль де Роган, принц Субиз (1715—1787)





Ожерелье королевы





Графиня Жанна де Ла Мотт (1756—1791)





Граф де Ла Мотт (?)





Версальские сады времен Марии-Антуанетты





Ювелиры Бемер и Бассанж





Николь Леге, «баронесса д\'Олива»
Рето де Вилет





Париж, квартал Марэ, улица Сен-Клод, 30. Дом. в котором проживал Калиостро. Современный вид</sup>




Пишут, что в Нюрнберге к Калиостро явился некий господин и спросил его: «Кто вы, благородный иностранец?» «Имя мое ничего вам не скажет, — отвечал Калиостро, — зато вот это скажет многое». — И он показал свой знак — изогнувшуюся и вставшую на хвост змею; во рту змея держала яблоко, а туловище ее было пронзено стрелой. Увидев это изображение, господин, похоже, решил, что перед ним находится один из невидимых владык мира, и пал ниц. Потом, поднявшись, он с поклоном почтительно преподнес магистру кольцо с огромным бриллиантом. Калиостро был поражен: он не ожидал такого поклонения. Вечером, приглядевшись, он сообразил, что изогнувшаяся змея очень напоминает букву S, а пронзившая ее стрела — I: Supérieur Inconnu (Божественный Незнакомец). Такое определение магистра вполне устраивало, и он подумал, что при случае этими буквами надо бы воспользоваться. Серафина от кольца пришла в полный восторг: такого крупного камня она никогда не видела. Примерив драгоценность на свой изящный пальчик и с сожалением обнаружив, что оно ей велико, она стала просить супруга вынуть камень и вставить его в другую оправу. Не в силах отказать жене, Калиостро выполнил ее просьбу. Здесь, в Германии, когда дела его пошли в гору, он старался исполнять любое ее желание, любую причуду; не мысля себя без Серафины, он по-прежнему ревновал ее. Каждый раз, глядя в зеркало и замечая, что залысины продвигаются все дальше, а чрево из-под расшитого камзола выпирает все больше, он со страхом думал, что любой юный щеголь может вскружить голову его кокетливой женушке. И эти мысли побуждали его не слишком задерживаться на одном месте.

Из Нюрнберга Калиостро отправился в Берлин, где. возможно, ему довелось услышать историю Розенфельда, начавшего проповедовать около 1760 года. Розенфельд утверждал, что он является истинным мессией, Христос же — лжепророк, а король Фридрих Великий — сам Сатана. Несмотря на столь рискованные заявления, у него оказалось немало приверженцев; отобрав среди них семь юных девушек, он убедил родителей отпустить их к нему. В ожидании, пока великое предприятие увенчается успехом, Розенфельд жил в полном согласии со всеми семью женами. Лет десять или двенадцать прожил он такой мирной жизнью, не переставая проповедовать, но однажды один из его адептов, устав ожидать обещанных чудес, донес на него Фридриху. «Короля особенно позабавило, что доносчик, нисколько не сомневаясь в том, что Розенфельд настоящий Христос, полагал также, что Фридрих, будучи Сатаной, то есть второй законной властью, может заставить мессию совершить обещанные чудеса. Фридрих отправил мессию в тюрьму до тех пор, пока чудеса не совершатся». — писал Стендаль¹².

Из Берлина путь Калиостро лежал в Лейпциг, где в то время пребывал Антуан Жозеф Пернети (1716–1796), бывший монах известной своими учеными трудами конгрегации святого Мавра. Пернети создал свое общество просветленных, члены которого, исповедуя доктрину шведского теософа-мистика Сведенборга, в практике использовали масонские обряды. Пернети не чуждался алхимии и занимался вызыванием духов. В 1779 году, когда его посетил Калиостро, Пернети, предвосхищая физиогномическую науку Лафатера, завершал труд о том, как по овалу лица определять душевный склад человека.

В Лейпциге проживал еще один собрат Калиостро по чародейско-масонскому ремеслу — трактирщик Иоганн Георг Шрепфер (1730–1774), открывший в 1772 году у себя в трактире ложу шотландского обряда. Там он принял и Калиостро, в честь которого устроили роскошный обед; на столах всего стояло по три — в честь Троицы, кою обязаны были чтить масоны. Но ходит слух, что магистр этого не заметил и вообще вел себя неучтиво, так что хозяева едва не обиделись; видимо, Калиостро в тот раз был не в духе. В египетском ритуале масонскому числу «три» уделено особое внимание, так что вряд ли магистра следует уличать в забвении магических свойств этого числа.

«— Почему масоны делают все трижды или же трижды три раза и почему вы велите мне не забывать об этом числе?

— Потому, что оно напоминает об одном из самых важных знаний, кое я могу сообщить вам: вы должны знать, что человек был создан в три приема и что состоит он из трех сущностей: нравственной, физической и силы духа. А дабы не заблудиться в операциях философствования и самоусовершенствования, вы должны понять, что д ля достижения совершенства все, что вы делаете один раз, всегда требуется сделать трижды или же трижды три раза»¹³.

В задней комнате своего трактира Шрепфер не только собирал масонов, но и занимался вызыванием стихийных духов и призраков умерших. Но однажды его разоблачил любопытный зритель. Во время одного из сеансов, проходивших в темной комнате, где свечи горели только на столе у Шрепфера, сей зритель незаметно забрался под стол, за которым сидел некромант, и когда, как обычно, в облаке дыма появился призрак, сидящий под столом разглядел на ногах у окутанной дымом фигуры добротные башмаки с серебряными пряжками. На следующий день все тот же усомнившийся, не став пить пунш, который перед сеансом подносили всем собравшимся, незаметно пробрался к черному ходу и закрыл дверь на задвижку. В тот вечер духи отказались почтить сеанс своим присутствием.

А вот как описывает духопризывательный сеанс Н. М. Карамзин: «…ввели всех в большую залу, обитую черным сукном, и в которой окна были затворены. Шрепфер поставил всех зрителей вместе, очертил их кругом и не велел никому трогаться с места. Шагах в трех от них, на маленьком жертвеннике, горел спирт — чем единственно освещалась зала. Перед сим жертвенником Шрепфер, обнажив грудь свою и взяв в руку большой блестящий меч, бросился на колени и громко начал молиться, с таким жаром и с таким рвением, что М*, пришедший видеть обманщика и обман, почувствовал трепет и благоговение в своем сердце. […] Надлежало вызвать тень одного известного человека, недавно умершего. По окончании молитвы он начал призывание сими словами: \"О ты, блаженный дух, переселившийся в бесплотный и смертным неизвестный мир! Внемли гласу оставленных тобой друзей, желающих тебя видеть” и проч., и проч. Зрители почувствовали электрическое потрясение в своих нервах, услышали удар, подобный громовому, и увидели над жертвенником легкий пар, который мало-помалу густел и наконец образовал человеческую фигуру; однако же М* не приметил в ней большого сходства с покойником. Образ носился над жертвенником, а Шрепфер, который сделался бледен как смерть, махал мечом вокруг головы своей. М* решился выйти из круга и приблизиться к Шрепферу; но сей, приметив его движение, вскочил, бросился на него и, устремив меч к его сердцу, закричал страшным голосом: ты умрешь, несчастный, если хотя один шаг вперед ступишь! У М* подкосились ноги, так он испугался грозного голоса и блестящего меча его! Тень исчезла. Шрепфер от усталости растянулся на полу и велел выйти всем зрителям в другую комнату, где подали им на блюдах свежие плоды. — Многие приходили к Шрепферу как в спектакль и хотя знали, что вся тайная мудрость его состояла в шарлатанстве, однако же с удовольствием смотрели на важные комедии, им играемые»¹⁴.

Возможно, Калиостро побывал на сеансе Шрепфера или же слышал рассказы других зрителей; во всяком случае, когда впоследствии он сам стал устраивать подобные спектакли, то отгораживал зрительские места шелковым шнуром, дабы между креслом, в котором возникал дух, и зрителями оставалось пустое пространство.

Экзальтированный и самоуверенный Шрепфер, уверовавший в свою высокую миссию, сумел привлечь на свою сторону немало адептов, но когда его уличили в мошенничестве, он застрелился. А вскоре прошел слух, что во время встречи с Шрепфером Калиостро предсказал духовидцу скорую смерть, а Шрепфер в ответ завещал магистру свое искусство вызывать духов. Или все же скорая гибель была предсказана загадочному Сьеффорту (Сциффорту), которого Дюма называл «русским посланцем»[40]?

Путешествие по Германии, несомненно, принесло Калиостро немалую пользу, ибо такого количества шарлатанов-мистиков, как в немецких государствах, подданные которых славились своей мечтательностью и богатым воображением, в то время, пожалуй, не было ни в одном уголке Европы. Изобретательности господам мистикам было не занимать.

Среди немецких масонов снискал известность некий Штайнер, чревовещатель, духовидец и откровенный фокусник, устроивший с помощью зеркал настоящую магическую комнату; вход в комнату в отсутствие мэтра был запрещен, нарушившему запрет грозила смерть от небесного огня. Когда же мэтр, облачившись в одежды, напоминавшие одеяние епископа, входил в святилище, с потолка начинала звучать небесная музыка, в воздухе разливались дурманящие ароматы, а в дыму над курильницами возникали тени ангелов; у членов общества кружилась голова, а мэтр, взмахнув руками, начинал беседовать с духами. Однажды во время сеанса мэтр предложил зрителям отдать все имевшиеся у них с собой предметы из металлов: кольца, часы, табакерки, золотые монеты. Когда предметы собрали, положили на алтарь и чародей накрыл их черной тканью, раздался гром, в алтарь ударила молния и заклубился дым. Когда дым рассеялся, предметы исчезли, а Штайнер призвал всех возблагодарить небесных духов за то, что они приняли дары, а следовательно, будут благосклонны к дарителям. А дабы никто не усомнился в том, что он общается с потусторонним миром, он увлек троих зрителей в небольшой придел, где посредине был расстелен ковер. Расставив свидетелей по углам сего ковра, где, как предупредил Штайнер, горели свечи «из человеческого жира», мэтр шагнул на ковер и исчез, а через несколько минут появился снова. Подобные сеансы повторялись не раз и не два, так что несколько постоянных зрителей разорились окончательно, а один с горя даже пустил себе пулю в лоб. Полиция заинтересовалась Штайнером, и он бежал в Берлин, где с помощью влиятельных друзей-розенкрейцеров получил место придворного духовидца и вызывал тени великих героев древности для наследника прусского престола Фридриха Вильгельма.

«— Почему у меня забирают большую часть одежды и все, что сделано из металлов?

— Чтобы вы поняли, что каждый, кто хочет стать истинным масоном или настоящим избранником, должен отказаться от любых почестей, сокровищ и славы, а для достижения желаемого необязательно обладать богатством, властью и влиянием»¹⁵.

В своем ритуале посвящения Калиостро тоже освобождал кандидатов от металлических предметов, но, видимо, у него все происходило с полного согласия адепта; во всяком случае, никто на магистра в полицию не жаловался.

Не меньшую, чем Штайнер, известность снискал Готлиб Фрейхер Гугомос, разъезжавший по Европе под разными именами. Впервые Гугомос объявился в 1752 году в Праге, где был принят вложу Трех колонн. Затем Гугомос появился в Вене при дворе Франца I и Марии-Терезии и, выдавая себя за чудо-целителя, сумел, как говорят, вытянуть из императора целое состояние. Успев вовремя покинуть двор, он под новым именем обосновался в Баварии и поступил на службу к герцогу Ангальт-Бернбургскому. Став герцогским секретарем, он пообещал поправить расстроенные финансы герцога, изготовив с помощью философского камня необходимое количество золота и серебра. Начав процесс изготовления, Гугомос заявил, что для экстракции добытых алхимическим путем драгоценных металлов требуется некоторое количество настоящего золота и серебра; получив несколько золотых слитков и серебряный сервиз, Гугомос покинул двор и затерялся где-то на дорогах Европы. Опасаясь насмешек, герцог не стал его преследовать.

Разъезжая по Германии, Калиостро не мог не заметить, что ложи Строгого послушания, ориентированные на тамплиерскую легенду, долгом своим (по крайней мере на словах) почитали мстить за гибель Жака де Молэ и его товарищей. Выросшему под жарким солнцем Сицилии Калиостро тамплиерская легенда казалась слишком мрачной; по духу ему были ближе ложи Высокого послушания, членов которых в основном интересовали тайны природы и герметические искусства. Свое же Египетское масонство он хотел сделать не похожим ни на какое иное ни по духу, ни по форме. Чего стоил один только придуманный им костюм магистра: зеленый фрак, тигровый жилет, такие же штаны-кюлоты и чулки, гусарские сапоги и красная лента через плечо. Просто райская птица!

Хотя магистр уже поднаторел в роли великого масонского реформатора, всякий раз, когда выступление ему удавалось, он радовался как ребенок. Однако в глубине души, наверное, еще скрывалось волнение, и, чтобы окончательно побороть его, он стал искать встречи с тем, с кем хотел сравняться, — с загадочным графом Сен-Жерменом, признанным оккультистом, алхимиком и масоном. Слухи, ходившие о волшебном даре Сен-Жермена, никто даже не пытался опровергнуть, но Калиостро, сам подвизаясь на поприще алхимика и знатока тайных наук, не очень-то в них верил. Но Сен-Жермена везде принимали как чародея, великого магистра всех оккультных братств, поэтому, если Калиостро получит его благословение, оно не принесет ему ничего, кроме пользы. Вдобавок у графа наверняка можно чему-нибудь научиться: граф умел не только плавить алмазы, но и заваривать особый чай, снимавший усталость и поднимавший настроение. Говорят, секрет заварки этого чая граф подарил матросам эскадры своего друга, графа Алексея Орлова. И еще: Сен-Жермен покорил Париж, а он, Калиостро, пока еще объезжал этот город стороной. Серафина тоже была не прочь посмотреть на столь известную личность и, возможно, проверить на нем действие своих чар. За время странствий по Германии она успела вскружить голову не одному брату-масону.

Большинство современников, а следом за ними и биографов Калиостро считают, что встреча двух великих адептов произошла в Гольштейне[41], где Сен-Жермен посвятил Калиостро в тамплиерские таинства и дал ему мистические степени. М. Авен, напротив, полагает, что ко времени этой гипотетической встречи Калиостро уже не нуждался ни в каком посвящении, и если встреча все же состоялась, для магистра она не имела никакого значения. Возможно, поэтому ряд биографов факт встречи категорически отрицает¹⁶.

Тем не менее последуем за оккультистами и памфлетистами и посмотрим, что происходило в конце 1778-го — начале 1779 года в местечке Альтона неподалеку от Гамбурга, где в то время обосновался Сен-Жермен.

В два часа ночи Калиостро и Серафина, в белых туниках с алыми поясами, подошли к воротам замка. Едва они остановились, как кто-то невидимый спросил их, кто они, откуда пришли и чего хотят. Склонившись до земли, Калиостро ответил:

— Я пришел воззвать к Богу верящих, к Сыну Природы. Отцу Истины, пришел, чтобы стать его рабом, апостолом и мучеником. Хочу, чтобы мне раскрылась 1700 тайн, известных ему одному.

— А что скажет спутница, что сопровождает тебя в твоих странствиях?

— Я пришла подчиниться и служить.

Со скрипом опустился подъемный мост, навстречу прибывшим вышел закутанный в хламиду старец и повел их под темные своды замка. Едва они вступили в зал, как вспыхнул ярчайший свет и осветил престол, на котором восседал Сен-Жермен в затканном алмазами одеянии. У подножия, держа в руках золотые чаши с курившимися в них благовониями, сидели двое служителей. Поодаль стояла белая фигура с хрустальным сосудом; на сосуде мерцала надпись: «Эликсир молодости». В глубине зала матово поблескивало огромное зеркало, перед которым, словно часовой, двигался туманный призрак. Над зеркалом горела надпись: «Хранилище блуждающих душ».

— Горе тому, кто не выдержит испытаний! — вновь прогремел голос.

Супругов разделили; первой пройти испытания предстояло Серафине. В комнате, куда ее отвели, ее ждал бледный худой человечек с неприятным взглядом. Поведав ей о своих несметных богатствах, человечек потребовал отдать ему украшавшие ее прическу бриллианты, и она с радостью отдала ему все. Тогда человечек повел ее в подвал, где корчились в муках мужчины и женщины. Палачи пытали их, стегали бичами, рубили головы, жгли железом и подносили яд. «Ты видишь здесь тех, кто пострадал за свои добродетели, — зазвучал у нее в ушах все тот же голос. — Вот так люди вознаграждают нас за дела наши». Серафина устояла, и ее провели в третью комнату, где ее встретил любезный кавалер, немедленно начавший ее обхаживать и соблазнять. Но и тут она устояла, и в конце концов кавалер вручил ей бумагу, подтверждавшую ее непоколебимую добродетельность.

Калиостро подвергли иным испытаниям. Сначала невидимые существа пытались пробудить его гнев и ревность, потом уязвляли его тщеславие и, наконец, решили ослабить его мужество: они прочитали ему отрывок из Книги судеб, гласивший, что в конце земного пути его ожидают преследования и страдания. Но предсказание не испугало Калиостро и не лишило его веры.

После испытаний обоих супругов отвели в храм, где голос сообщил, что они допущены к участию в священных мистериях.

Взволнованные и трепещущие, Калиостро и Серафина внимали таинственному голосу:

— Помните, что первейшей движущей силой природы, политики и общества является воспроизведение себе подобных, что заветная мечта всех смертных — стать бессмертными, узнать будущее, хотя они еще толком не познали настоящее, и проникнуть в тайны духа, хотя и сами они, и все, что их окружает, суть материя.

После этих слов к ним приблизились служители, сняли с них одежды и, умастив ароматными маслами, даровали Серафине красоту, а Калиостро могущество. Обновленные, супруги вслед за проводником вернулись в зал, где ожидал их Сен-Жермен.

Едва они вошли, как раздался голос графа:

— Да будет известно вам, что величайшая наша тайна — это искусство управлять людьми, но единственный пригодный для этого способ — это не говорить людям правды. Отбросьте здравый смысл, не слушайте советов разума, а смело совершайте поступки нелепые и абсурдные, и все вам поверят. Люди всегда поклоняются явлениям сумасбродным и чтят вещи неправдоподобные.

Политика — наука обмана,

война — наука убивать,

философия — мания говорить нелепости,

физика — мечты о прекрасной природе,

теология — знание несчастий, к которым приводит человеческая гордыня,

история — печальное изучение людского коварства и заблуждений.

Отсюда следует, что

политик — ловкий обманщик,

герой — знаменитый безумец,

философ — знаменитый чудак,

ученый — слепец, достойный сожаления,

теолог — одержимый проповедник,

историк — продавец слов.

Бог, что царит в этом Храме и в душе моей, научил меня смотреть на предметы с иной стороны; для меня равно важны и живущие сейчас, и жившие прежде. Я знаю, и знания мои остаются при мне; у меня есть сокровища, и я ничем не обязан никому, даже королям; я распоряжаюсь элементами вещества, предоставляя другим распоряжаться людьми.

И снова служители вывели Калиостро и Серафину, переодели их в роскошные одежды и отвели на пир. На том пиру из вин подавали только токайское, кое Сен-Жермен именовал эликсиром жизни; в конце трапезы граф сказал, что по необходимости сей эликсир можно окрасить в красный или зеленый цвет.

По завершении пира, напутствуя своих гостей, великий мэтр произнес: «Идите и вините во всех бедах людей умных, а глупым льстите и пускайте пыль в глаза. Говорите загадочным шепотом, что граф Сен-Жермен живет уже пятьсот лет. Делайте золото. Но главное — одурачивайте простаков». Последний абзац, бесспорно, принадлежит перу одного из памфлетистов, которые еще при жизни Калиостро выдвинули немало дерзких гипотез о той инициации, кою прошел магистр у Сен-Жермена (утверждали, например, что инициация была сексуальная…)¹⁷.

Еще один возможный вариант отношений графа Калиостро и графа Сен-Жермена представлен И. Тецлаф в ее биографии Сен-Жермена, составленной с привлечением едва ли не всех тех немногих документальных источников, на которые опираются историки, пытаясь выяснить подлинную биографию великого авантюриста. Согласно ее версии, Калиостро приехал к Сен-Жермену в Гольштейн, когда тот гостил во дворце ландграфа Карла Гессенского. Увидев на постели в гостевой комнате роскошное голубое покрывало, расшитое золотыми драконами, Сен-Жермен поинтересовался, кто поселится в сей комнате. «Этот господин приезжает к вам, граф! — ответил Карл. — Его зовут Калиостро, он засвидетельствует вам свое уважение и окажет мне честь». «Бальзамо? — изумился Сен-Жермен. — Говорят, он мошенник, заклинатель духов и колдун! А для меня — просто честолюбец. Будучи магистром коптов, русских византийских масонов, он стал весьма влиятелен… и опасен для сильных мира сего, для светских правителей и князей церкви! И этот Калиостро хочет меня навестить?»

Калиостро приехал в карете, запряженной шестеркой белых лошадей, в сопровождении многочисленных разноязыких слуг. В намерения его, похоже, входило не столько выразить свое почтение Сен-Жермену, сколько «показать себя», ибо он сразу пригласил собравшееся в замке общество в парк, на берег пруда, где он намеревался провести спиритический эксперимент. Улыбнувшись, Сен-Жермен согласился ассистировать «волшебнику».

И вот погасли свечи, стих гомон заинтригованных зрителей и в кромешной тьме появилось голубоватое свечение. Спиралью поплыло оно по зеркалу пруда, постепенно вырастая в фигуру женщины в убранстве египетских цариц. Белое лицо видения напоминало царицу Клеопатру, владычицу обоих египетских царств, что отдалась великому Цезарю, дабы из семени Запада взрастить плод Востока. Проплыв над озером, образ медленно растаял во мраке, оставив после себя голубое свечение. Но и оно длилось недолго. Пока зачарованные зрители приходили в себя, Бальзамо-Калиостро и Сен-Жермен беседовали о сверхъестественном. Но Калиостро даже не подозревал, что фантом вызвал не он, а его «ассистент»¹⁸.

Глава 5

От обожания до негодования

Меня предупреждали, что пребывание в России действует разлагающе на некрепкие умы… Г. Горин. Формула любви


В тяжелой четырехместной берлине на полу стояла жаровня с тлевшими угольями, под скамьями позвякивали крышками фарфоровые ночные сосуды, выложенные изнутри ароматным сеном, а на сиденье, обложившись подушками и закутавшись в плащи и одеяла, сидели супруги Калиостро. Джузеппе надвинул на лоб подбитую мехом шляпу, Серафина накинула на голову теплую шаль. Но мороз все равно пробирал обоих до костей, особенно Серафину. Она всегда плохо переносила холод и сырость, и это путешествие на Север давалось ей нелегко. И хотя рядом, забившись в угол, сидела служанка, готовая и помочь воспользоваться сосудом, и растереть ноги, начинавшие коченеть вместе с остывающей жаровней, чувствовала себя Серафина отвратительно. Зачем она согласилась ехать на этот заснеженный край света? Нет, она решительно не ожидала, что изысканный и утонченный Сен-Жермен отправит их в такие ужасные края, где останавливаться на ночлег приходится в покосившихся деревянных домах, где клопы столь свирепы, что даже Джузеппе не может их изгнать и они всю ночь не дают ей спать. Конечно, можно ночевать и в карете, но Джузеппе этого не любит: постоянная темнота угнетает его, и он становится злым и раздражительным.

Джузеппе действительно ощущал себя не в своей тарелке. Во-первых, он знал, что Серафина сердита на него: в Германии ей понравилось, и она не хотела оттуда уезжать. А если уезжать, то почему бы не вернуться в Италию или на худой конец во Францию? Супружеского скандала избежать не удалось. Правда, он вовремя опомнился: без неоценимой помощи Серафины ему не обойтись. Поэтому, прибыв в Кёнигсберг, он первым делом приобрел жене тяжелый и длинный, подбитый пушистым мехом голубой плащ, украшенный шитьем и с огромным воротником из серебристого соболя. Себе же он выбрал красный плащ, подбитый черным мехом. Собственно, на этом его пребывание в этом городе и завершилось, ибо канцлер фон Корф, ненавидевший иезуитов, почему-то счел приезжего их агентом и быстро настроил против него все благородное общество. И назвал его лакеем — правда, не в глаза, а за спиной. Столь холодного, граничащего с враждебным приема Калиостро не ожидал, а потому настолько растерялся, что даже не призвал на головы непочтительных жителей гнев духов и богов, которым он обычно грозил нерадивым трактирщикам и станционным смотрителям, когда те пытались заставить его заплатить втридорога за дрянной обед или запрячь в карету старых кляч. Еще никогда и нигде его так дурно не встречали. А мороз, сердитое лицо жены и неблагоустроенная гостиница Шенкена в узком переулке под корявым и непроизносимым названием Кервидергассе окончательно его обескуражили. В результате он без боя покинул Кёнигсберг, где все его силы ушли на то, чтобы уехать с гордо поднятой головой. И вот они снова трясутся в дорожной карете, держа путь в столицу герцогства Курляндского.

Прибыв 29 февраля 1779 года в Митаву, граф и графиня Калиостро с удивлением обнаружили, что общество сей провинциальной столицы пребывает в ажиотационном ожидании: из Германии дошли слухи, что к ним едет маг, духовидец и масон-реформатор Калиостро. Тот самый, что предсказал смерть главы лейпцигских безбожных масонов Шрепфера! Как и в любом провинциальном городе, развлечений и зрелищ в Митаве явно недоставало, поэтому приезд Калиостро взбудоражил всех, особенно местных масонов и алхимиков, кои, как пишет Е. Карнович[42], были «плохие и легковерные». Возглавлявший здешнее закрытое общество иллюминатов профессор философии Штарк, не желая, видимо, встречаться с известным конкурентом, временно покинул город. Ходили слухи, что на заседаниях члены его общества занимались черной магией. Численности местных иллюминатов не знал никто, но все трепетали.

Калиостро сразу попал в объятия старинного курляндского дворянства во главе с графом Иоганном фон Медемом и его экзальтированной дочерью Элизой. В семнадцать лет Элизу выдали замуж за барона Георга фон дер Реке, оказавшегося грубым прусским солдафоном, и три года назад, после рождения дочери, Элиза сбежала от супруга в родительский дом. Ее дочь умерла в прошлом году, а вскоре в Страсбурге ушел из жизни Фридрих, любимый брат Элизы, с которым она вместе воспитывалась. Ходили слухи, что он сделал это добровольно, начитавшись гётевского «Вертера». Впоследствии, прибыв в Страсбург, Калиостро остановится в той самой гостинице, той самой комнате, где оборвалась жизнь юного Медема, и в нем пробудится надежда вновь установить незримую связь со своей любимой ученицей. Но к этому времени Элиза уже выйдет из-под его влияния настолько, что в 1787 году опубликует разоблачительное сочинение под названием «Описание пребывания в Митаве известного Калиостро на 1779 год и произведенных им там магических действий, собранное Шарлоттою Елисаветою Констанциею фон дер Реке, урожденною графинею Медемскою», кое императрица Екатерина II с целью разоблачения шарлатана Калиостро сочтет необходимым немедленно перевести на русский язык и щедро вознаградит переводчика, выдав ему 400 рублей. Однако это в будущем. Пока же Элиза пребывала в угнетенном состоянии духа и дела мирские, в том числе и предстоящая свадьба ее младшей сестры Доротеи с курляндским герцогом Петром Бироном (состоится в ноябре 1779-го), ее нисколько не волновали: она с головой ушла в мир мистических измышлений. Особенно ее интересовали духовидение и духовызывание, и она, как говорят, пыталась проникнуть на тайные заседания иллюминатов, но, кажется, безуспешно. Надеясь узреть тень усопшего брата, она проводила много времени в молитвах и на кладбищах¹, но магическим искусством вызывания умерших овладеть не сумела. Атак как Калиостро везде и всюду рассказывал о своем даре общаться со срединными духами, служащими посредниками между людьми и потусторонним миром, то по приезде мага Элиза немедленно стала самой пылкой и восторженной его почитательницей.