Даже самые убежденные из туземцев стали сомневаться в бессмертии Маклая.
Карамзинская библиотека для одних была источником высоких мыслей и чувств, для других — причиной беспокойства. Много волнений испытывал директор гимназии Федор Михайлович Керенский: воспитанники не столько интересовались литературой, собранной в гимназической библиотеке, сколько книгами Карамзинской. А имеющаяся там «обличительная» литература могла дурно повлиять на гимназистов. Но противостоять этой тяге было трудно. «К сожалению, — сетовал директор гимназии в донесении попечителю учебного округа, — вполне строгий контроль над ученическим чтением невозможен потому, что многие ученики берут книги не из гимназической только библиотеки, но также из общественной Карамзинской через посредство родственников или других лиц».
— Когда Маклай умрет, начнется большая война, и люди гор перебьют нас всех. Как быть? — спрашивал Саул жителей Бонгу, Богати, Били-Били.
Не зря тянулась молодежь в публичную библиотеку. Ведь ученическая библиотека насчитывала лишь около 900 названий. Далеко не каждый мог получить здесь даже ту книгу, которую рекомендовал учитель. А новинки, затрагивавшие злободневные общественные вопросы, вообще сюда не поступали.
— Маклай никогда не умрет. Он бессмертен, — возражали ему.
Время от времени производились в Карамзинской библиотеке чистки. Изъяли из общественного пользования «Капитал» К. Маркса. В число вредных произведений попали и «Основы химии» Менделеева, «Рефлексы головного мозга» Сеченова.
В эту минуту в барлу вошел Маклай. Все замолкли.
Но — как это часто бывает — запрет лишь обострял желание прочитать именно запрещенное. И многие брали такую литературу у знакомых или родственников.
Ученый догадался, что разговор шел о нем, и обратился к Саулу, которому всегда доверял больше, чем другим:
В гимназические годы Александр и Анна буквально «заболели» Писаревым. Отец знал, что у доктора Покровского есть Полное собрание сочинений этого писателя, и попросил дать его почитать детям. Все тома были «от доски до доски» прочитаны. И когда закончили чтение, даже приуныли — грустно было расставаться с полюбившимся автором, хотелось иметь его произведения под рукой всегда.
— Вы говорили о Маклае. Чего хотят тамо?
Илья Николаевич решил порадовать Анну и Александра. В августе 1881 года он выписал из Петербурга сочинения Писарева в шести томах. Это издание 1872 года, правда, заметно «похудело» из-за вмешательства цензуры. В нем, в частности, не было таких важных статей, как «Генрих Гейне» и «Мыслящий пролетариат» (о романе «Что делать?» Чернышевского). Поэтому Владимиру, по примеру брата и сестры, тоже пришлось прочесть писаревские томики у Покровского.
Саул смутился, но преодолел робость и положил руку на плечо Николая Николаевича:
Одним из самых почитаемых поэтов был Некрасов. Илье Николаевичу особенно близки были гражданские мотивы в его произведениях, созвучные собственным его идеалам. Он знал наизусть множество стихотворений поэта, часто читал их вслух. С них и начиналось знакомство детей с некрасовским творчеством.
— Маклай, твое слово одно. Ты всегда говоришь только правду. Скажи, можешь ты умереть? Быть мертвым, как люди Бонгу, Богати, Били-Били?
Иногда отец доставал из своего книжного шкафа томик «Стихотворений» Некрасова издания 1863 года, приобретенный еще в Нижнем Новгороде. Это была семейная реликвия. Томик читался и перечитывался всеми. Кое-кто не выдерживал запрета не портить книги помарками и отмечал точками и «птичками» в оглавлении книги особенно полюбившиеся стихи.
Было над чем задуматься. Сказать неправду — нельзя. Признать себя слабым и смертным — значит поколебать собственный авторитет в глазах тех, кто жаждет немедленной войны с горцами. Ведь многие лишь из страха перед могуществом Маклая отказались от вооруженного нападения на горные деревеньки. Маклай поступил так, как мог поступить лишь он один, — он снял со стену огромное копье и протянул Саулу:
Эпизод из воспоминаний Анны Ильиничны: «Помню, что одиннадцатилетним мальчиком, в третьем классе гимназии, Саша обратил мое внимание в этой книжке на „Песню Еремушке“ и „Размышления у парадного подъезда“. „Мне их папа показал, — сказал он, — и мне они очень понравились“. И, не охотник до декламации вообще, Саша эти любимые свои стихотворения читал с большой силой выражения».
— Попробуй посмотри, могу ли я умереть!
Глубоко опечалены были все вестью о кончине любимого поэта. Анна Александровна Веретенникова — сестра Марии Александровны — откликнулась стихами:
И прежде чем Саул успел сообразить, чего от него хотят, несколько туземцев бросились к Маклаю и загородили его.
— Нет, нет! — в ужасе закричал Саул. — Я хотел только узнать…
Скорбь непробудная, скорбь безысходная,
Скоро ль вам будет конец?
Знаешь ли, русская масса народная,
Умер твой дивный певец?
Умер!.. Повсюду молчанье могильное…
Где нам, соколик, то знать…
Хлеба с бересточкой вдоволь хватило бы,
Где уж нам книжки читать!
— Баба! — шутливо бросил Маклай и уселся на циновку. Больше никто и никогда не спрашивал Маклая, может ли он умереть.
Илья Николаевич приобрел для домашней библиотеки четырехтомное посмертное издание стихотворений Некрасова. Стихи постоянно декламировали, даже напевали.
Миклухо-Маклай смирился со своей участью и больше не помышлял о том, чтобы покинуть побережье. В цивилизованном мире о нем забыли или умышленно не хотят посылать сюда судно.
В семье читали все, что появлялось на страницах «Отечественных записок». Это был один из любимых журналов. Возглавлял его Салтыков-Щедрин. Интерес молодежи к творчеству Салтыкова-Щедрина, в том числе и детей Ильи Николаевича, был велик. Им была близка позиция гениального сатирика в области народного образования. Ульяновы-то хорошо знали, насколько прав писатель, говоря, что у мракобесов типа Победоносцева, Каткова и Мещерского «не стремление к распространению знания стоит на первом плане, а глухая боязнь этого распространения». Знали они и о том, что многие произведения Михаила Евграфовича занесены в списки запрещенной литературы.
Помогли непредвиденные обстоятельства.
В ноябре 1877 года в бухту Астролябии совершенно неожиданно зашла английская шхуна «Флауэр ов Ерроу». Ее капитан был поражен, заметив русский флаг, развевающийся на самом высоком кенгаре, и решил выяснить, в чем дело. Узнав, что здесь живет все тот же Маклай, капитан недовольно поморщился.
Почитали в доме и Тургенева. В ноябре 1882 года Илья Николаевич отправил в петербургский книжный склад М. М. Стасюлевича письмо такого содержания: «Покорнейше прошу выслать по почте 1 экз. полного собрания сочинений И. С. Тургенева, с его портретом, в 10 томах в роскошном — коленкоровом переплете и 1 экз. сказки „Мурка“ Шмидта, изд. СПб. Фребелевского общества, по следующему адресу: в Симбирск, директору народных училищ И. Ульянову. Деньги будут высланы немедленно по получении книг и счета». Сказка предназначалась для четырехлетней Маняши, а произведения Тургенева — для старших. Вначале их прочли родители, затем Анна и Александр. Через год-другой наступил черед второй пары детей — Владимира и Ольги. Владимиру очень понравился рассказ «Андрей Колосов».
— Я очень тороплюсь в Сингапур, — бросил он, — и вовсе не намерен ждать, пока вы погрузите свое имущество. Кроме того, как вы, надеюсь, успели заметить, размеры моего судна…
Илью Николаевича радовало, что дети тонко чувствуют красоту слова, что в них развивается искреннее и глубокое понимание замыслов писателя. Он знал: дружба с книгой — одна из самых значительных сторон человеческого существования, она определяет характер и мировоззрение, и ненавязчиво помогал детям разобраться в непростом мире литературы, выработать взыскательность и вкус. Он понимал, что не сразу, не в один день складываются взгляды, привычки, характер. Но каждая новая страница, каждая новая мысль неизбежно остаются, запоминаются, проявляют себя в жизни и судьбе детей… Он любил прислушиваться в своем кабинете к страстным спорам, разгоравшимся в гостиной между старшими детьми после прочтения очередной литературной новинки; его несколько огорчал рационализм Александра, умиляла восторженность Анны, вызывала уважение сдержанная непреклонность Владимира. Илья Николаевич предпочитал не вмешиваться в эти горячие юношеские дискуссии, справедливо полагая, что истина, добытая в споре, всегда дороже.
— Имущество я оставляю здесь!
— В таком случае не теряйте времени на разговоры…
Родители старались доходчиво объяснить детям даже самые сложные нравственные проблемы. В противовес официальной педагогике, полагавшей, что надо всячески оттеснять молодежь от общественных проблем, Илья Николаевич воспитывал в детях гражданские чувства. Нередко он вспоминал слова Н. Г. Чернышевского: «Лучше не развиваться человеку, нежели развиваться без влияния мысли об общественных делах, без влияния чувств, пробуждаемых участием в них. Если из круга моих наблюдений, из сферы действий, в которой вращаюсь я, исключены идеи и побуждения, имеющие предметом общую пользу, то есть исключены гражданские мотивы, что остается наблюдать мне? в чем остается участвовать мне? Остается хлопотливая сумятица отдельных личностей с личными узенькими заботами о своем кармане, о своем брюшке или о своих забавах».
Капитан отвернулся. Он был настроен к ученому явно враждебно. И на то были свои причины. Маклай не знал, что творится в мире, но капитан был обо всем хорошо осведомлен: в связи с успешным продвижением русских войск в Малой Азии и на Балканском полуострове возникла угроза военного столкновения между Россией и Англией. Нечего сказать, хорошенький подарочек преподнесет он сингапурскому губернатору!
Сам искренне и глубоко сочувствовавший нелегкой жизни народа, его сложной исторической судьбе, отец и в детях хотел видеть патриотов, достойных граждан Отечества. Некрасовские строчки:
— Я за все заплачу, — пообещал Николай Николаевич.
Капитан смирился. Деньги всюду есть деньги…
Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной,
Не будет гражданин достойный
К отчизне холоден душой… —
Прежде чем покинуть побережье, Миклухо-Маклай приказал, чтобы к нему из каждой деревни явилось по два человека: самый старый и самый молодой. Собралась большая толпа.
не без умысла частенько произносил он при детях…
— Я уезжаю и, по-видимому, не скоро вернусь, — сказал Маклай. — Может быть, сюда приедет мой брат. Он произнесет те слова, которые вам уже знакомы, и вы узнаете его. Остальных белых бойтесь. Они могут увезти вас в неволю, сжечь ваши хижины, убить женщин и детей. Как только появится корабль белых, пусть женщины и дети убегут в горы. Пусть тамо никогда не выходят навстречу белым вооруженными, — что вы можете сделать со своими копьями и луками против ружей и револьверов?
«Чтение — вот лучшее учение». Этот пушкинский афоризм был повседневным правилом в жизни Ульяновых. Не только художественная литература заполняла полки домашней библиотеки. Тут были тома и с такими притягательными названиями, как «Космос для юношества», «Метеорологическое обозрение России», «Беседы о земле и тварях, на ней живущих», «Жизнь европейских народов». Часами можно было листать их, узнавая так много интересного, полезного! А наглядные пособия по физике, химии, естествознанию, которые отец выписывал из Петербурга?! С нетерпением ждали дети того часа, когда отец поведет их в физический кабинет, на телеграф или метеостанцию, расскажет о том, как работают сложные приборы, назовет имена их создателей.
Слова Маклая повергли всех в уныние. Сперва всхлипнул Саул, затем побережье огласилось воплями. Плакали люди Бонгу и Горенду, плакали люди Били-Били и посланцы острова Кар-Кар, плакали жители Енглам-Мана и Марагум, спустившиеся с гор.
Дать детям разностороннее образование, расширить общий кругозор — вот к чему стремились родители. И не простая утилитарная цель имелась тут в виду — окончить гимназию, выбиться в люди. Высший смысл стремления к знаниям Илья Николаевич находил в словах Дмитрия Ивановича Писарева: «…Общее образование есть скрепление и осмысление той естественной связи, которая существует между отдельной личностью и человечеством… Давая вам возможность интересоваться теми вопросами науки и жизни, которые занимают лучших и умнейших людей вашего времени, общее образование обогащает ваше существование такими тревогами и наслаждениями, которые совершенно непонятны и недоступны вашим необразованным современникам и соотечественникам…»
Чтобы как-то утешить их, Маклай пообещал:
Илья Николаевич радовался, видя, как взрослеют дети, как растет в них интерес к важнейшим проблемам жизни и науки. Анна увлекалась поэзией, писала стихи. Очень по душе была отцу серьезная заинтересованность Александра естественными науками. Еще шестиклассником он начал собирать маленькую лабораторию в своей комнате: выпаивал стеклянные трубочки на спиртовой лампе, проводил опыты, увлекался гальванопластикой.
— Я вернусь и привезу вам много-много подарков и свинью с зубами на голове, которая называется бык…
Он старался ободрить друзей, но внутренний голос подсказывал: «Тебе не суждено больше увидеть их. Прощайся с ними навсегда…»
Позднее Александр начал систематически заниматься химией «по Менделееву», часами пропадал в своей лаборатории. Родители беспокоились за здоровье сына и старались вытаскивать его на прогулки, на игру в крокет. Но это было не так-то легко. Всерьез, упорно заниматься естественными науками Александр стал не без влияния Писарева. Он, в частности, разделял мысль о том, что «естествознание составляет в настоящее время самую животрепещущую потребность общества». Илья Николаевич очень серьезно и бережно относился к увлечению старшего сына. И когда в январе 1882 года Александр составил заявку на химическое оборудование в магазин оптики и механики в Петербурге, отец подписал ее, хотя оборудования набралось на приличную сумму — на 24 рубля. Он верил, что сын добьется больших успехов в науке, и помогал ему во всем.
…Какой-то английский писатель XVII века назвал вообще всякое судно «плавучим ящиком с дурным воздухом, дурною водою и дурным обществом». Миклухо-Маклаю неоднократно представлялась возможность убедиться в истинности этих слов. На шхуне к прочим болезням прибавились новые: хронический катар желудка и кишок, цинга и бери-бери. Когда после двухгодичных странствий он в январе 1878 года вернулся в Сингапур, то врачи в один голос заявили: «Пишите новое завещание». Маклай и сам понимал, что час его близок. Анемия и общее истощение сил, постоянное головокружение, потеря сознания… От Маклая остались кожа да кости: он весил всего лишь 97 фунтов! Вот почему он послал предупреждение на родину: «Если мое уже теперь весьма серьезное состояние здоровья значительно ухудшится, я пришлю вам короткую телеграмму, чтобы заблаговременно приготовить мать к худшему…»
Выпад Воейкова
Больше чем полгода был он прикован к постели. Но этот умирающий человек все еще карабкался, строил новые планы.
Наступление политической реакции продолжалось. Главным инструментом давления на школу была церковь.
В бреду его посещали видения. Вот он стоит на набережной Невы у сфинксов. Заснеженные крыши, иней на проводах и деревьях… Блаженный холод северных широт… На родину, на родину! Любой ценой на родину!
Идею полного подчинения начальной школы церкви обосновывал и упорно проводил в жизнь обер-прокурор святейшего Синода Победоносцев. Он полагал, что лишь под эгидой духовенства могут быть гарантированы условия для «правильного» и «благонадежного» воспитания детей. И призывал правительство всячески поддерживать и поощрять действия церкви в этом направлении. Он считал, что попы не хуже педагогов сумеют обучить чтению, счету и письму; но при этом еще будет заметно усилен и дух веры, покорности, послушания. Комитет министров одобрил такую точку зрения и выразил убеждение, что «духовно-нравственное развитие народа, составляющее краеугольный камень всего государственного строя, не может быть достигнуто без предоставления духовенству преобладающего участия в заведовании народными школами».
Он торопливо пишет командующему русской тихоокеанской эскадрой, находящемуся сейчас в Иокогаме. Ответ приходит через восемьдесят дней: в этом году судов, возвращающихся в Балтику, нет. Как далеко до Петербурга! Письма туда идут пятьдесят дней. Ответ приходится ждать столько же. Итого сто дней! Это в лучшем случае. От матери и Ольги за два года — ни одного письма… Братья тоже молчат. Молчит Мещерский.
13 июня 1884 года Александр III подписал «Правила о церковноприходских школах». Духовенству рекомендовалось повсеместно открывать свои учебные заведения. Перед церковноприходскими школами ставилась цель: «Утверждать в народе православное учение веры и нравственности и сообщать первоначальные полезные знания». В перечне учебных предметов значились: закон божий, «священная история», церковное пение, чтение церковной и гражданской печати и письмо, начальные арифметические сведения. Срок обучения определялся в два года. Руководили школами епархиальные училищные советы.
Но Маклай не может пожаловаться на одиночество: кредиторы не дадут ему умереть спокойно; словно воронье, обступили они кровать больного и требуют уплаты 12 тысяч рублей. Анкерсмит озлоблен выше всякой меры: его так и не назначили консулом в Батавии. А врачи твердят одно: «Не только до России, но даже до Японии вы не дотянете. Уезжайте в Сидней: всего десять дней пути!»
Передовая общественность России негодовала. Один из известных педагогов страны, Николай Федорович Бунаков, автор учебников и пособий для начальной школы, убежденный сторонник всеобщего обязательного и бесплатного образования, назвал «Правила о церковноприходских школах» мерой для задержания успехов народного образования на Руси Он писал: «…Стали открывать… „церковноприходские“ якобы „школы“. Началась яркая пропаганда идеи о полной передаче духовенству всего дела народного образования — это нашему-то невежественному, распущенному и корыстному духовенству, конечно, не без исключений, весьма немногочисленных, всегда бывшему угодником — только не перед богом, а перед всякими земными властями и вообще перед сильными мира сего».
Легко сказать: уезжайте в Австралию. Где взять денег на проезд, как отделаться от назойливых кредиторов, на какие средства жить в Сиднее?
Наступили самые трудные дни работы Ильи Николаевича.
Опять спасает чудо. Нет, друзья не забыли, не покинули Маклая: неожиданно приходит вексель от Русского Географического общества на 3 577 долларов. Долги сингапурским ростовщикам уплачены. 452 доллара переведены на Сидней.
Прощайте, мечты о скором возвращении на родину…
Атаку на народную школу в Симбирской губернии возглавил крупный сызранский помещик Воейков. Выступая на очередной сессии уездного земского собрания в декабре 1884 года при обсуждении ассигнований на начальное образование, он заявил, что не пожалел бы денег, если бы был уверен, что они пойдут «на одно благое просвещение». «Но мы не должны забывать время, в какое живем: под флагом просвещения провозится неприятельский груз… Земству предстоит прежде всего решить, к чему стремятся те школы, которые оно поддерживает. Что у нас не так все благополучно, как рисуют нам, — заявил Воейков, имея при этом в виду отчеты Ульянова, — я заключаю уже из того, что церковному пению в этом отчете не нашлось места, а о церковнославянском чтении упоминается лишь для того, чтобы сказать, что обучение ему решено отложить на год, т. е. начинать на втором году учения». А ведь эти учебные предметы «Правила» причисляли к главнейшим. Поэтому Воейков и предложил земскому собранию выделять средства в первую очередь тем школам, в которых преобладающее значение придается церковной грамоте.
На носилках Миклухо-Маклая переправляют из Джохор-Бару в каюту парохода, отплывающего в Сидней.
По мнению Воейкова, «в воздухе носится болезнь», чаще поражающая тех лиц, «которые случайным и неуравновешенным развитием отдалены от семьи (подразумевались дети крестьян и разночинцев, окончившие начальные и средние учебные заведения. — Авт.), оторваны от прежних занятий, ни в себе, ни в своих естественных руководителях не могут найти достаточный отпор против вредных учений, которые неминуемо доходят до них как путем явной и подпольной литературы, так и непосредственной устной пропаганды».
Парализованной рукой Маклаю все же удается нацарапать ответ Русскому Географическому обществу: нет, он еще не умер! Он скоро вернется в Россию, отдохнет немного, а уж тогда укатит в Африку (!) года на два: этого требуют интересы науки.
Воейков рекомендовал земству прежде всего «отказаться от ложного взгляда, что задача (народной школы. — Авт.) заключается в развитии ребенка и сообщении ему самыми легкими усовершенствованными приемами возможно большей массы знаний». В его речи повторялись чуть ли не дословно суждения Победоносцева. Но если обер-прокурор святейшего Синода имел в виду последователей Ушинского вообще, то симбирский помещик прежде всего подразумевал постановку народного образования в своей губернии. И все его рассуждения адресовались если не лично Ульянову, то возглавляемой им дирекции.
Что происходит с крестьянскими ребятами после окончания школьного обучения, спрашивал Воейков и отвечал: многие из них тоже становятся земледельцами и легко утрачивают приобретенные знания. В этих случаях, по его мнению, «земские пособия и затраты крестьян на школы пропадают напрасно». Но школа, если развитие в ней мальчиков ведется «столь успешно, что значительный процент их вырывается из земледельческой среды и обращается к другим, более легким занятиям… легко может быть и вредною…».
По словам Воейкова, составители учебников и учителя относятся пренебрежительно к «ясно определившимся религиозным понятиям и стремлениям народа». И вдобавок «казенно-земская школа» развивает у своих воспитанников «стремления и желания, не давая никаких средств для их удовлетворения», то есть способствует пополнению рядов людей, «составляющих угрозу для порядка». И «трудно представить те беды, которые грозят нам, — продолжал он, — если не будет принято своевременно мер для прекращения обильного притока свежих сил в эту вредную среду».
ТРУДЫ, ЗАБОТЫ И… ЛЮБОВЬ
Напомнив, что разночинцы и городские жители гораздо чаще попадают в ряды недовольных и озлобленных, чем дети крестьян, Воейков тем не менее заметил, что «хотя из политических преступников всего менее лиц крестьянского сословия, но зато все обвиняемые крестьяне прошли сельскую школу и окончательно были испорчены дальнейшим образованием. Едва ли можно приписать простой случайности тот факт, что полуобразованные крестьяне даже легче лиц других сословий становятся орудием агитаторов». После доказательств того, какие беды несет «казенно-земская школа», симбирский охранитель устоев с похвалой отозвался о распространении грамотности с помощью «старок» (не вышедших замуж крестьянок), отставных солдат, дьячков.
Маклай не умер. Еще на пути в Сидней он стал поправляться, а в Сиднее уже мог воскликнуть:
— День слишком короток для работы, а ночь недостаточно длинна для отдыха!
Один из многих единомышленников Победоносцева опасался, что в сельской школе крестьянские дети научатся анализировать факты, размышлять о жизни. Воейков предлагал земцам и панацею от бед: опыт бывшего профессора ботаники Московского университета Рачинского. Брошюру этого рьяного сторонника церковноприходского образования он рекомендовал в качестве основного руководства. А говоря о положении дел в Симбирской губернии, подчеркнул как большое упущение: «Пересмотрев отчеты, мы напрасно стали бы искать в них указаний на то, как родители смотрят на школу или что делается с мальчиками по окончании курса учения; и то и другое не входит в официальные рубрики отчета и не останавливает на себе внимания господ инспектирующих… Мы полагаем, что по этим отчетам очень трудно ответить добросовестно на вопрос: сохраняется ли грамотность в самом элементарном смысле у окончивших курс или она быстро утрачивается».
В заключение Воейков предложил народным учителям представить в училищную комиссию земства сведения:
Семь месяцев сиднейской жизни наполнены трудами: тут и попытка организовать зоологическую станцию в Ватсон-бай, переговоры с правительственными лицами, сбор средств среди населения на постройку здания станции; тут и целая программа сравнительно-анатомических, антропологических и этнологических работ в Австралии, занятия расовой анатомией, исследование и тщательное фотографирование мозга туземцев Меланезии, Полинезии, Австралии, стремление проникнуть в «святая святых» человеческого организма — изучить характер борозд и степень развития извилин большого мозга; тут и участие в деятельности Линнеевского общества, в члены которого его единогласно приняли. Маклай был увлечен: «Чувство, которое я испытывал, было весьма похоже на чувство голодного, наконец, находящего случай попробовать ряд любимых блюд…»
1. О положении преподавания церковнославянского языка и пения.
И вдруг через семь месяцев мы вновь видим Миклухо-Маклая на борту шхуны: он отправляется в далекое и опасное плавание в Меланезию. Он собирается посетить Новую Каледонию, Новые Гебриды, Бэнксовы острова, острова Адмиралтейства, Агомес, Ниниго, Тробриандовы острова, Соломоновы острова, южный берег Новой Гвинеи, остров Кар-Кар и, может быть, берег Маклая. То, что путешествие будет весьма опасным, знает и капитан трехмачтовой американской шхуны «Сэди Ф. Келлер» Веббер.
2. О занятиях кончивших курс в училищах (по возможности за все время их существования).
— Если вас укокошат дикари, господин Маклай, то, будьте уверены, я сумею наказать их подобающим образом! — говорит капитан. — Я знаю, как обращаться с «черным деревом»…
3. Познакомившись с суждениями Рачинского, народные учителя должны были сообщить, в чем они не согласны с его предложениями и что должно быть устроено иначе в тех школах, где они работают.
— Все торгаши и тредоры похожи друг на друга, — замечает Маклай. — Все вы порядочные мерзавцы. Я буду платить вам тридцать шиллингов в неделю плюс посредничество при меновой торговле. А вы подпишите договор, что не позволите себе никаких насилий над туземцами.
— Даже в случае вашей насильственной смерти?
Земское собрание одобрительно отнеслось к инициативам Воейкова и избрало специальную комиссию для их осуществления. Одновременно было отклонено ходатайство председателя сызранского уездного училищного совета, возглавлявшегося, между прочим, предводителем дворянства, о выделении тысячи рублей на нужды просвещения.
— Даже в случае, если туземцы меня убьют!
Речь Воейкова была напечатана в «Симбирской земской газете». За пятнадцать с лишним лет работы в инспекции и дирекции народных училищ Илье Николаевичу не приходилось встречать столь резких выпадов в свой адрес. Удар нанес человек, который некогда поддерживал дирекцию, а тринадцать лет назад, в 1871 году, даже помогал проводить съезд народных учителей в школе при своей фабрике близ Сызрани. Изменилась политическая обстановка. И разве только один Воейков перешел в лагерь противников народного образования? Взять того же протоиерея Баратынского. Кто, как не он, в 70-х годах в качестве члена училищного совета вводил в Буинском уезде лучшие методы обучения, стоял за «Родное слово» Ушинского, рекомендовал изучать книги Корфа, Водовозова и других видных педагогов России, был деятельным сторонником народного образования? А теперь он публично клянет себя за увлечение передовыми педагогическими идеями. И яростно нападает на дирекцию народных училищ за то, что та якобы насаждает безверие среди юношества и нигилизм… Ему вторит известный деятель духовенства, член губернского училищного совета протоиерей Никольский. Этот вообще считает, что инспекторам дирекции даны непомерные права, что они в корне неправильно подходят к самой проблеме начального образования, потакают утверждению вольномыслия среди учителей.
— Вы мне нравитесь.
Много невзгод и неприятностей выпало на долю Ильи Николаевича. Легко было впасть в отчаяние. Но и в такое мрачное время он сохранял бодрость духа и поддерживал у своих сторонников веру в возможность отстоять начальную школу от посягательств крепостников и церковников.
— Как вам будет угодно… «Сэди Ф. Келлер» подняла паруса.
Что же заставило еще не вполне поправившегося после тяжелой болезни Миклухо-Маклая снова покинуть страну «фраков и белых перчаток»?
Илья Николаевич не чувствовал себя одиноким. Многие лучшие люди России — Салтыков-Щедрин, Николай Шелгунов, Менделеев, даже публицисты таких популярных умеренно-либеральных изданий, как «Вестник Европы» и «Русские ведомости», продолжали выступать за столь необходимое для страны развитие начального образования. С резкой критикой сторонников церковноприходских школ в печати выступали известные педагоги Водовозов, Бунаков, Стоюнин. Их выступления помогали Илье Николаевичу отражать нападки недругов.
Еще в январе 1879 года он узнал, что Англия готовится аннексировать юго-восточную часть Новой Гвинеи, а также колонизовать целый ряд островов Меланезии. Как англичане это делают, Маклай уже знал: в северной Австралии, например, белые колонисты собираются партиями и устраивают облавы на туземцев, и «убивают, сколько удастся, черных». Колонизация Австралии, Тасмании и Новой Зеландии показала, до каких зверств могут доходить люди, называющие себя джентльменами. Численность племени нарриньери в Южной Австралии еще совсем недавно, в 1842 году, была 3200, а сейчас туземцев осталось всего лишь 500 человек.
С каким удовлетворением читал он статью Водовозова «Новый план устройства народной школы» в «Вестнике Европы»! В ней заслуженный педагог и писатель весьма убедительно показал несостоятельность предложений Рачинского. Водовозов писал: «Школа должна быть светскою даже в том случае, если бы в ней преподавал священник, потому что она готовит не к религиозному созерцанию, а к деятельной жизни». В обращении к читателям он предлагал подумать, «что происходит в голове юноши, который затвердил сказку Пушкина о царе Сал-тане, толкования на псалтырь и прочел одну из драм Шекспира, не получив при этом совершенно ни о чем никаких других сведений…»
Очень существенной поддержкой для Ильи Николаевича и других сторонников народной школы явились выступления популярнейшего публициста, одного из властителей дум передовой интеллигенции Николая Васильевича Шелгунова. Его статья «По поводу земской школы», появившаяся в журнале «Русская мысль» вскоре после опубликования «Правил о церковноприходских школах», передавалась учительством из рук в руки.
Решив взять под свою защиту население островов Океании, «предупредить ряд несправедливых убийств, избавить на будущее время «цивилизацию» от позора избиения женщин и детей под названием «заслуженного возмездия», Миклухо-Маклай направил комиссару Западной Океании Артуру Гордону протест против намерений Великобритании. Он «возвысил голос во имя прав человека», хотя и понимал, что его письмо «останется без желаемых последствий». Ему нужно было разоблачить колонизаторов перед общественностью всего мира. Он знал белых захватчиков и не самообольщался: «Не скрою также, что когда я писал сэру Артуру, мне не раз приходила на ум мысль, что мои увещевания пощадить «во имя справедливости и человеколюбия» папуасов походят на просьбу, обращенную к акулам не быть такими прожорливыми!»
Шелгунов высоко оценил движение, у истоков которого стояли Ушинский, Водовозов, Корф и другие «даровитые, знающие и фанатически преданные делу народного образования писатели, воспитатели, учителя, создавшие никогда еще не слыханную в России педагогию и установившие народную школу на научных основах».
Человек, стремящийся уличить и разоблачить колонизаторов, должен располагать неопровержимыми фактами. За дополнительными фактами и отправлялся Маклай на острова Меланезии и на южный берег Новой Гвинеи.
Была еще одна заманчивая сторона этого путешествия: капитан Веббер вез из Сиднея груз в Нумею. Сердце Миклухо-Маклая давно рвалось на Новую Каледонию, где отбывали ссылку четыре тысячи парижских коммунаров. Коммунары готовились по амнистии к возвращению во Францию. Следовало поторапливаться, чтобы застать их.
«Только те, кто стоял у самого дела, могут оцепить вполне тот, по-видимому, мелочный, но, в сущности, гигантский труд, который вынесли на своих плечах творцы нашей народной школы. Для этого мало было одной энергии — требовалась страстная любовь в делу, известная настойчивость и даже упрямство в достижении цели. Двигал людьми не казенный формализм, не служебная исполнительность, а та благородная, одушевляющая сила, которая зовется искрой божьей. И может быть, ни на каком другом поприще жизнь не выдвинула столько беззаветных энтузиастов, которые, несмотря ни на какие лишения, толчки или неприятности, всецело охваченные любовью к ближнему, отдавали все свои силы, чтобы внести свет в темный мир заброшенной русской деревни. Это не фразы!»
Парижская коммуна. Символ свободы! Она блеснула, как яркая звезда. Но погасла ли?… Кто дышал воздухом свободы, тот никогда не станет рабом.
Какие это были справедливые и убедительные слова! Большое чувство благодарности испытал Илья Николаевич, вчитываясь в эти строки. Как верно, как образно пишет Шелгунов: «Теперешняя народная школа, как теоретическая и практическая система, есть целое здание, над которым мыслящая Россия трудилась двадцать лет. Этого здания и опыта не вычеркнешь ни прочерком пера, ни газетными статьями, и кто бы ни стал открывать школу, он обратится к этому нашему умственному фонду, в котором только и можно найти руководящие указания по народно-школьному делу».
…Новая Каледония, длинный и узкий вулканический остров, окруженный коралловыми рифами, вынырнула из океана. Вершины гор затканы облаками. За полосой рифов открывается широкий вход в бухту Нумея. Чахлые кокосовые пальмы на берегу, мангровые заросли и колонновидные мрачные араукарии, напоминающие базальтовые столбы, серовато-белые ниаули с голыми, лишенными коры стволами, железные деревья, новокаледонские ели… В 1863 году французское правительство превратило Новую Каледонию в огромную каменную тюрьму. Сюда же военный парусник фрегат «Виргиния» доставил героев Парижской коммуны. Приговоренных к каторжным работам сковывали двойной цепью. За малейшее неповиновение их избивали до полусмерти, морили голодом, пытали булавками. Золотая гора, где добывали золото, превратилась в «гору страданий». Особенно жестоким наказанием была темная клетка-карцер. Здесь сходили с ума, кончали жизнь самоубийством. Здесь томились Луиза Мишель, Анри Рошфор, наборщик Алле-ман, Малезье и другие. Географа Элизе Реклю суд тоже приговорил к пожизненной ссылке на Новую Каледонию. Этот приговор вызвал возмущение всего научного мира. В Англии в комитет защиты Реклю входил Чарлз Дарвин. Ссылку пришлось заменить изгнанием ученого из Франции на десять лет: закованного в кандалы Реклю доставили на границу и отпустили в Швейцарию.
В такой обстановке приступил Илья Николаевич к составлению очередного отчета за 1884 год. Большинство статистических данных он привел по общепринятой форме. Но в заключительной части отчета, где был волен сделать свой вывод, написал: «Отношение земства, городских учреждений и сельских (то есть крестьянских. — Авт.) обществ Симбирской губернии к состоянию и направлению народного образования может быть признано вполне благоприятным, так как участие всего населения губернии в поддержании существующих начальных училищ и в дальнейшем их улучшении не только не ослабевает с течением времени, но, напротив, постепенно развивается. Так, общий расход по губернии на дело народного образования простирается в отчетном году до 228 870 руб. 39 коп. Такие значительные по настоящее время затраты на дело народного образования могли быть сделаны только при полной солидарности местных учреждений и сельских обществ с принятым в наших школах направлением, чуждым какой бы то ни было односторонности и строго согласованным с Высочайшим о них Положением, а также и со взглядами самого народа на дело народного образования».
Чарлз Дарвин встал на защиту героев Коммуны!..
Илья Николаевич счел нужным публично сказать о предвзятости нападок Воейкова. «Совершенную противоположность с этим общим и вполне определившимся отношением местного населения к направлению и к успехам народного образования в Симбирской губернии представляет единичный, не вполне благоприятный отзыв об этом же предмете гласного Сызранского земского собрания г. Воейкова. Но его отрицательное заключение о состоянии нашего народного образования, — отмечал далее Ульянов, — не разделяется, насколько нам известно, ни одним из земств Симбирской губернии и даже членами Сызранского училищного совета, и могло быть высказано г. Воейковым только потому, что он, по словам собственного заявления, „жил уже несколько лет большую часть года вне Сызранского уезда, не имел возможности лично ознакомиться с подробностями ведения школьного дела во всех училищах“».
Миклухо-Маклай не оставил в своем дневнике записей о встрече с коммунарами. Он осмотрел главную тюрьму, побывал на полуострове Дюко и лишь отметил: «На этом полуострове поселены коммунары… Я был рад, когда окончил осмотр этих учреждений для ссыльных…» Нет сомнения, что «учреждения для ссыльных» произвели на него удручающее впечатление.
Редактор «Симбирской земской газеты», где печатался отчет Ульянова, он же председатель Симбирской губернской земской управы и верный сторонник Воейкова, счел нужным сделать пространное примечание к этому месту отчета:
Когда Миклухо-Маклай сошел на берег в Нумее, там только и было разговоров, что о массовом восстании канаков, охватившем всю Новую Каледонию. Это восстание против французских колонизаторов носило организованный характер и началось одновременно по всему острову 26 июня 1878 года. Национально-освободительное движение возглавил энергичный и решительный вождь Атаи. Восстание было кровопролитным и жестоким. Туземцы разорили до двухсот скотоводческих станций, уничтожили несколько сот белых колонистов, предали огню их дома. Целый год потребовался отлично вооруженным французским войскам, чтобы справиться с повстанцами.
«Здесь недоразумение. Заключения о состоянии нашего народного образования гласный Воейков никакого не делал. Сущность его заявления на сызранском собрании и комиссии заключается в указании на неудовлетворенность потребности народа, на недостаточное развитие в школах церковнославянского языка и пения и в предложении избрать комиссию для исследования настоящего положения школ, которая уже и даст свое заключение…
Дрожащий от страха плантатор говорил Миклухо-Маклаю, что он решил навсегда покинуть Новую Каледонию и переселиться в Аргентину.
Затем сызранское земское собрание приняло к руководству следующее замечание того же гласного Воейкова относительно расходования сумм на училища:
Миклухо-Маклай встречался с парижскими коммунарами — и это несомненно. Это подтверждается документами. О чем говорил он с ними, о чем расспрашивал? Возможно, беседовал он и с Луизой Мишель — «Красной девой Монмартра». Он бродил по пыльным улицам Нумеи, а в его сердце звучали слова мятежного поэта:
1) чтобы ни одна копейка из них не пошла на цели, противные желаниям земства, и
А если бы пришлось умереть на чужбине,
Умру я с надеждой и верою ныне;
Но в миг передсмертный — в спокойной кручине
Не дай мне остынуть без звука святого,
Товарищ! Шепни мне последнее слово:
Свобода! Свобода!..
2) чтобы в расходовании остальной суммы немедленно высказалось преобладающее значение, которое придает земство церковной грамоте и пению, с одной стороны, как элементу нравственному в школе, и развитию ремесел — с другой».
Достоверно известно, что судьба героев Парижской коммуны глубоко потрясла Николая Николаевича.
Редактор заключил: «Это… едва ли доказывает полную солидарность местных учреждений с принятым в наших школах направлением».
Вот почему, вернувшись в 1882 году в Европу и остановившись на день в Париже, он сразу же поспешил к своему старому другу Ивану Сергеевичу Тургеневу, которого попросил раздобыть мемуары ссыльных коммунаров. В этот же день Тургенев написал русскому политическому эмигранту, члену одной из секций Коммуны, Петру Лавровичу Лаврову: «Любезный Петр Лаврович, наш известный путешественник Миклухо-Маклай, который проездом здесь, обратился ко мне с просьбой — доставить ему брошюру или брошюры, «написанные бывшими сосланными в Новую Каледонию коммунарами о жизни их там и перенесенных ими там страданиях». А я обращаюсь к Вам, как к вернейшему источнику, и прошу Вас достать эти брошюры и прислать их мне, если возможно, не позже пятницы, так как М. М. уезжает отсюда в субботу утром и будет у меня в пятницу в 2 часа…
В своем отчете Илья Николаевич фактами доказывал, что «1884 год по направлению и результатам учебно-воспитательного дела в Симбирской губернии принадлежит вообще к довольно благоприятным». Он приводил конкретные данные. В Алатырском уезде, например, прирост учащихся ежегодно увеличивается. За последние семь лет учеников там стало вдвое больше, если в 1877 году училось 1144 ребенка, то теперь их — 2229. А решения городских и сельских обществ о постройке новых зданий для школ, о значительном повышении жалованья почти сорока учителям?! Илья Николаевич был объективным и не скрыл того, что в 1884 году крестьянство выделило на содержание начальных народных училищ в губернии на 7058 рублей 7 копеек меньше. Но это не из-за неприязни крестьян к школе, а потому, что они обеднели после больших неурожаев.
Прошу извинить за доставление Вам этих хлопот и крепко жму Вашу руку. Ив. Тургенев».
В силу своего служебного положения Илья Николаевич не мог ничего не сказать о церковных школах. Не кривя душой, он написал, что в губернии школ не хватает, необходимо открывать новые, и поэтому «нельзя не сочувствовать изданию положения о церковноприходских школах, которое, ставя обучение сельского населения грамоте задачею местного духовенства, будет способствовать увеличению числа училищ».
Таковы факты…
Ознакомившись с отчетом Ульянова за 1884 год, училищная комиссия сызранского уездного земства отметила: вряд ли можно ожидать, что скоро изменятся школьные дела в «желательном направлении под воздействием дирекции училищ Симбирской губернии». Нескрываемое раздражение звучало в следующих словах: «Так, например, отчет не заметил постановлений сызранского собрания прошлого года, в котором столь ясно выразилось отношение земства к школам, а ограничивается одними лишь упоминаниями о том, что слова гласного (Воейкова. — Авт.), потребовавшего проверки действительного положения школ, вызваны, очевидно, лишь тем, что означенный гласный, по собственному сознанию, большую часть года проводит вне Сызранского уезда».
Посетив острова Меланезии и южный берег Новой Гвинеи, Николай Николаевич собрал богатый материал, изобличающий колонизаторов. От намерения посетить остров Кар-Кар и берег Маклая он вынужден был отказаться, так как убедился, что шкипер американской шхуны такой же негодяй, как и прочие шкиперы, занимающиеся торговлей и ловлей трепанга в этих местах.
Нет, Илья Николаевич заметил все, и еще до появления этих строк в газете по его указанию начался сбор сведений о результатах деятельности народных школ за последние десять лет. Он был уверен, что это поможет опровергнуть измышления Воейкова и его приспешников.
Маклай не захотел подвергать своих друзей папуасов опасности.
Крестьянская благодарность
12 мая 1880 года он вернулся в Австралию, в Брисбейн. И сразу же в адрес премьер-министра Англии Вильяма Гладстона, статс-секретаря колоний лорда Дерби и главного комиссара Западной Океании Артура Гордона полетели гневные письма Маклая, требующего «защитить островитян от бесстыдной эксплуатации со стороны белых поклонников доллара». От просьб и увещеваний Маклай перешел к натиску, к разоблачению колониальных властей. «Несомненно, что пока такие институты, как похищение людей, работорговля, убийство, будут терпимы или даже санкционированы правительством (под названием «свободной вербовки рабочих») и будет продолжаться бесстыжий грабеж, производящийся на островах под названием «торговли», результаты (убийства) будут постоянно повторяться…» — написал он коммодору английских морских сил.
Итак, сторонники церковноприходских школ и усиления «религиозного элемента» во всей системе народного образования утверждали, что большинство крестьян якобы недовольно земскими сельскими школами и считают их даже вредными.
Неудовлетворенной страстью Миклухо-Маклая оставалась расовая анатомия. Все долгие годы он мечтал завершить начатый еще в юности капитальный труд по сравнительной анатомии мозга, и главным образом головного мозга человека. Это была дерзновенная мечта создать новую науку: анатомию человеческих рас, как основу антропологии; сравнить тело и мозг разных народов.
Опровергнуть эти доводы лучше всего можно было путем опроса тех, кто получил начальное образование в последние годы. Только тщательное обследование убедительно показало бы, кем стали бывшие ученики, не забылось ли учение, насколько оно пригодилось в жизни.
Первые попытки в этом направлении, как известно, были им предприняты еще в Батавии, а позже — в Сиднее. Но разные обстоятельства отвлекали исследователя от крайне интересной работы.
Илья Николаевич решил провести такую проверку, начав с Карсунского уезда, который соседствовал с Сызранским (где жил Воейков) и находился примерно в равных с ним экономических условиях. Немаловажно было и то, что карсунский училищный совет был способен начать дело и довести его до конца.
Теперь, в Брисбейне, наконец, представилась возможность безраздельно отдаться любимому занятию — изучению мозга представителей австралийской, меланезийской, малайской и монгольской рас. На то было получено специальное разрешение правительства Квинсленда, а для занятий Николаю Николаевичу отвели здание старого музея.
Возглавить обследование вызвался Алексей Алексеевич Красев. Семь лет он работал инспектором. Чем больше Илья Николаевич приглядывался к помощнику, тем больше убеждался, что Красев труженик, искренне преданный народному образованию. Его любили учителя и дети. Добродушным характером, начитанностью, любовью к музыке Алексей Алексеевич пришелся по душе и Марии Александровне, стал желанным гостем в доме Ульяновых.
Оставляя мозг лежать в растворе хромистого кали и спирта в черепной коробке, ученый фотографировал каждый экземпляр и получал снимки в натуральную величину. Таких снимков накопилось изрядное количество.
Обследование решено было провести так. Для учеников и учениц, окончивших курс учения за последнее десятилетие, устроить проверочные испытания. Учителям, в том числе и законоучителям-священникам, предлагалось ответить на вопросы анкеты: «Где живут и чем занимаются бывшие ученики сельских училищ; читают ли они книги и какие именно; какие книги имеются в их семействах; упражняются ли бывшие ученики и ученицы в письме и, наконец, каково общее их развитие и нравственная настроенность?» Лучших преподавателей попросили составить записки и воспоминания о жизни своих школ, рассказать о судьбе воспитанников.
К каким же результатам пришел Миклухо-Маклай, заглянув в самое сокровенное, сравнив самое важное в человеческом организме? Есть ли различия в структуре мозга европейских и иных народов? Нет, таких различий ученый не обнаружил. Он мог твердо сказать: жизненно важные признаки — структура мозга, особенности, связанные с прямохождением, устройством голосовых связок, зрительный и слуховой аппараты — не обнаруживают расовых различий.
Структура мозга всех людей, независимо от расы, одинакова. Это мозг Homo sapiens (человека разумного) — определенная единая категория. Те или иные различия в рисунке мозговых извилин, в весе и величине мозга носят частный характер и не имеют определяющего значения.
Дети крестьян… У Ильи Николаевича всегда сжималось сердце при встрече с ними. Нередко полуголодные, почти всегда плохо одетые, они с большой охотой тянулись в школу, если там работал хороший учитель. И в этом случае ничто не могло удержать их дома — ни мороз, ни слякоть, ни версты раскисшего от дождей или заметенного снегом проселка. Коли уж пробуждался в крестьянском парнишке интерес к знанию, никакие трудности не способны были отлучить его от школы.
Приходилось Илье Николаевичу учить детей и дворян, и чиновников, преподавать в Дворянском институте и в гимназии. Всегда он относился к воспитанникам с добром и лаской; они его любили и уважали. Но крестьянские дети почему-то были ему роднее и ближе прочих. Может быть, в них виделось ему собственное горькое детство, вспоминались годы нужды и лишений…
Таков был главный вывод. Миклухо-Маклай высоко поднялся и в этом вопросе над современниками, пытавшимися в некоторых случаях трактовать те или иные особенности строения мозга рас как примитивные признаки. Физиологические свойства, лежащие в основе поведения и сознания, едины для всего человечества и не связаны с расовыми признаками. Форма и величина черепа и мозга не дают основания для выделения «высших» и «низших» рас. Внутри больших рас имеются группы, обладающие разными формами черепа. Величина и вес мозга также не являются надежными критериями при оценке интеллекта.
Ребятишки эту любящую душу в директоре училищ распознавали быстро и сразу заносили его в число своих любимцев. Стоило появиться в классе, как уже каждый старался посадить его рядом, показать тетрадку, подержать за руку, поделиться с ним новостями. Иной даже под партами тихонечко пробирался — лишь бы оказаться поближе к гостю. И такой трогательной, такой волнующей была эта детская любовь и доверчивость, что подчас отнюдь не сентиментальный по натуре Илья Николаевич умилялся чуть не до слез…
Ему нравилось наблюдать за детьми, разговаривать с ними. Нередко он, уже будучи директором училищ, сам вел занятия, проверял домашние задания, экзаменовал. Он не уставал напоминать учителям: перед нами маленькие граждане, души которых чисты и открыты для добра, справедливости, знания. Любая ваша ошибка больно отзовется в них; любое доброе семя непременно прорастет и скажется в жизни. Школьные годы — это время посева; урожай будет зависеть от вашего педагогического таланта, опытности, привязанности к ученикам. Дело, в конце концов, не только в качестве учебников, в оснащенности школы наглядными пособиями. Личность учителя — вот главное богатство школы; от нее зависит, оставит ли школа след в душе человека. «Запомните, — любил повторять он, — школа держится не страхом наказаний, а авторитетом преподавателя, умением его правильно занять детей, способностью его владеть их душевным настроением — словом, силою постоянного, глубокого нравственного влияния на детей…»
Позднейшие исследования подтвердили эту точку зрения. Излюбленным приемом расистов является ссылка на вес или объем мозга как признак полноценности или неполноценности. Как установлено, объем мозга ископаемого человека мустьерской эпохи — неандертальца, жившего пятьдесят тысяч лет назад, в среднем достигал 1 525 кубических сантиметров, в то время как объем мозга современного европейца — 1 450 кубических сантиметров. Получается, что современный белый человек менее «полноценен», нежели неандерталец, с чем, разумеется, нельзя согласиться. Мозг более позднего жителя, кроманьонца, также превосходил среднюю величину мозга современного человека. Можно ли взвесить мозг первобытного человека, исчезнувшего с лица земли много тысячелетий назад? Да, можно, если учесть, что удельный вес мозга немного выше, чем у воды. Таким образом, по объему мозга в кубических сантиметрах можно судить о его весе. Что касается современных людей, то наибольшим объемом и весом мозга обладают монголы, а не европейцы. Средний вес мозга англичан и японцев примерно одинаков. У современного человека объем головного мозга колеблется индивидуально в пределах 1 000 — 2 000 кубических сантиметров. Объем мозга ниже 1 000 кубических сантиметров у человека встречается редко, но известны случаи, когда у развитых вполне нормально людей независимо от их расовой принадлежности объем мозга составлял только 800 кубических сантиметров. Внутри одной и той же расы наблюдается большая вариация величины и веса мозга. Так, вес мозга И.С. Тургенева — 2 килограмма 12 граммов, а вес мозга Анатоля Франса — всего лишь 1 килограмм 17 граммов. Мозг Горького — 1 420 граммов; Менделеева — 1571 грамм; Бехтерева — 1720 граммов; Кювье — 1 829 граммов; Павлова — 1 653 грамма; Карпинского — 1 220 граммов.
Это была первейшая его заповедь педагогам. И вот теперь предстояло выяснить, как она проявилась в жизни, не напрасными ли оказались и его личные усилия, и старания коллег-учителей.
Проверочные испытания были проведены в апреле 1885 года. В состав экзаменационных комиссий вошли учителя и попечители.
Антропологи, последовавшие за Миклухо-Маклаем и Сеченовым, пришли к неопровержимым выводам:
Бывшие ученики пришли на экзамены радостные, празднично одетые, словно хотели доказать, что они учились не зря, что они не забыли и никогда не забудут доброго и полезного.
1. Вес лобной части мозга, которую считают центром умственных способностей, составляет 44 процента общего веса мозга у индивидуумов обоих полов как среди белых, так и среди черных.
Две тысячи восемьсот сорок два человека отвечали на вопросы. Около двух тысяч из них продолжали заниматься земледелием. Остальные работали на фабриках и заводах, стали ремесленниками, работали письмоводителями, портными. Многие юноши, попав на военную службу, стали писарями, унтер-офицерами. Некоторые — учителями народных школ.
2. Вес мозга никак не связан с расовыми различиями. Напротив, его индивидуальные колебания имеют место внутри каждой группы или человеческой расы.
Тяжелая работа, трудная жизнь, сельский быт порою вовсе заставляли забыть те начала грамоты, которые за три зимы учения ребята получали на уроках. И все-таки испытания показали, что бывшие ученики «сохранили и даже значительно развили в себе технику чтения по книгам русской печати, причем в понимании прочитанного обнаружили гораздо большую быстроту, сообразительность и широту, чем какими обладали они при окончании курса учения». Не забылось и славянское чтение. Выяснилось, правда, что книги на селе достать непросто, поэтому читают то, что имеется в церковной библиотеке или продается на базарах: сказки, рассказы из русской истории, календари, учебники и хрестоматии, изредка — произведения популярных русских писателей.
3. Мозг исключительно одаренных людей не превосходит ни по своему весу, ни по объему мозга других людей. Одаренность человека не определяется только весом мозга или развитием его борозд и извилин, а зависит от сочетания особенностей строения и деятельности мозга и других органов тела. Попытки отыскать причину одаренности в особенностях какого-нибудь одного участка мозга не привели к положительным результатам. Проявление одаренности в большой мере зависит от условий общественной среды.
Арифметику тоже помнили: складывать и вычитать, умножать и делить, даже в уме, выпускники отнюдь не разучились. Это было объяснимо: с элементарным счетом крестьянину приходилось встречаться почти повседневно.
4. Сравнительное исследование борозд и извилин мозга (то, чем занимался Н.Н. Миклухо-Маклай) не обнаруживает каких-либо постоянных различий между расами: все возможные отклонения находят во всех расах.
А вот с письмом оказалось сложнее. Сельская жизнь, по словам Красева, «не мать, а мачеха всякого знания», предоставляла весьма мало поводов браться за перо или карандаш. Письмо к ближайшему родственнику, запись в поминании «за здравие» или «за упокой», учет прихода и расхода, расписка на документе — вот и все. Однако и грамоту проверяемые не забыли, а многие весьма толково излагали свои мысли и впечатления.
5. Утверждения, будто у цветных народов мозг имеет меньший объем и более простое строение, чем у белых, есть не что иное, как биологический расизм, расистский миф.
Но вот что оказалось неожиданным — путались и терялись крестьяне на экзамене по закону божию. Не уложились в их головах, казалось бы, навечно вызубренные церковные постулаты…
Еще И.М. Сеченов установил, что психика людей подчиняется определенным закономерностям и что основные черты мыслительной деятельности человека и его способность чувствовать не зависят ни от расы, ни от географического положения, ни от культурности человека. Все люди обладают одинаковыми основными психическими свойствами.
Проверка в Карсунском уезде лишь укрепила репутацию народных училищ: каждый пятый ответ комиссии оценили на «отлично», две трети — хорошими и посредственными баллами, и лишь восемь человек из ста отвечали неудовлетворительно. Илью Николаевича и его помощника, конечно, радовали эти результаты.
Мы все принадлежим к единому человеческому роду, и свойства, отличающие наши подгруппы или расы, имеют второстепенное значение рядом с бесчисленными свойствами, которые общи нам всем.
Ибо, как сказал еще Конфуций: «Природа людей одинакова; разделяют же их обычаи».
А как отзываются родители, учителя, священники о поведении воспитанников после окончания школы? Она благоприятно воздействует на человека — таков был общий вывод. Правда, нашлись два священника, которые заявили, что у некоторых мальчиков появилось «ученое самомнение и гордость», «неуважение к отцу и вообще к старшим, а затем и желание освободиться от отцовской опеки и тяжелого земледельческого труда, имея при этом в виду сделаться каким-либо писарьком или кем-либо вроде этого». Но одновременно с этим почти два десятка священников, не сговариваясь, написали «записки», в которых отмечали необычайно благоприятное влияние школы на характеры бывших учеников, на их отношения в семейной жизни. «Скромность их поступи, сосредоточенность во взгляде, сравнительная учтивость в разговоре и манерах, уменье и готовность ответить прямо на предложенный вопрос — вот, — по словам священника Лаврова, — постоянно присущие бывшим школьникам черты, которых напрасно вы будете искать в крестьянских детях, не обучавшихся в училище… Смело можно утверждать, что бывшие ученики навсегда застрахованы от грубого суеверия… Бывшие ученики охотно берутся за работы и исполняют их с большей осмысленностью и энергией, чем совсем не обучавшиеся их сверстники… Сомнение в народно-воспитательном значении современной сельской школы должно быть признано, таким образом, недоразумением пли предубеждением». «Народные школы, — писал другой законоучитель, — оказывают благотворное влияние на крестьянскую массу во всех отношениях…»
Миклухо-Маклай мог заключить, что анатомические или структурные различия между расовыми группами не сопровождаются обязательно соответствующими психологическими различиями. Он приходил к мысли, что основные человеческие расы сформировались в результате приспособления к различным условиям географической среды и что свойства человеческих рас не имеют в настоящее время приспособительного значения и не подвергаются действию отбора. Интуиция подсказывала ему, что расы не являются ступенями эволюции, они не аналогичны подвидам животных. Как он убедился во время поездок по островам Океания, у человеческих рас отсутствуют свойственные подвидам биологические препятствия для смешения. Все расы постоянно смешиваются. По-видимому, «чистых» рас просто не существует в природе. Миклухо-Маклай стал подозревать, что и открытые им папуасы залива Астролябии вряд ли являются «чистой» расой, «эталоном» и что их «изолированность» от внешнего мира весьма условна: иначе откуда, могли появиться на побережье такие семитически звучащие имена, как Каин, Авель, Гассан, Саломея, Саул? Это последнее обстоятельство ученый отметил в своем дневнике. Откуда у папуасов берега Маклая миф о их белом предке Ротее?
Итоги проверочных испытаний, суждения учителей показали: народ проголосовал за школу. Результаты столь интересного обследования Илья Николаевич отправил руководству учебного округа.
Так в трудах проводил дни Маклай. Из этого, однако, еще не следует, что он все время был прикован к прозекторскому столу. Его неусидчивый характер сказался и тут: удовлетворив свою любознательность, он, подобно сказочному колобку, покатился по Австралии. Из Брисбейна он совершил поездку на шестьсот миль в глубь страны единственно за тем, чтобы убедиться в существовании семьи «безволосых австралийцев». Здесь же он занялся палеонтологией и нашел кости гигантского сумчатого величиной с носорога, с громадными бивнеобразными резцами, кости гигантского вомбата и кенгуру. Но палеонтология была лишь мимолетным увлечением. Главное внимание он уделял изучению вымирающих австралийцев. Миклухо-Маклай, опираясь на многочисленные факты, впервые высказал мысль, что меланезийская и негритосская расы сближаются в первую очередь не с похожими на них африканскими типами, а с австралийцами и веддоидами.
Опрос выпускников сельских школ был главной, но не единственной заботой той весны. Общественность России, как и других славянских стран, отмечала тысячелетие со дня кончины великого славянского просветителя Мефодия — одного из двух создателей славянской письменности. Православная церковь причислила Кирилла и Мефодия к лику святых и учредила в их честь особый праздник. Однако в 1885 году отмечался не только религиозный праздник. Торжества проходили как смотр достижений болгарской и русской культуры. В те дни с новой силой прозвучал призыв к просвещению народа.
Конечно, Илья Николаевич никак не мог остаться в стороне от этого. Еще задолго до 6 апреля — дня торжеств — в школах учителя рассказывали о вкладе знаменитых болгар в развитие славянской культуры, знакомили детей с историей Болгарии, с первой азбукой. Директор училищ принимал во всем этом живое участие; сам не раз выступал в школах и училищах. С помощью старшего сына он выписал из столицы две тысячи пятьдесят экземпляров брошюры «Жизнь и подвиги святых Кирилла и Мефодия». Илья Николаевич хотел бесплатно раздать их ученикам и в губернском центре, и в уездах. Он воспринимал эту годовщину как важнейшую веху в истории отечественной культуры и старался сделать этот день особенным.
Н.Н. Миклухо-Маклай в рабочем костюме.
Торжественный акт для учеников начальных школ проводился в самом большом помещении города — в зале городского общества. Оно было празднично украшено, убрано зеленью, специально к этому дню на большом щите нарисовали буквы церковнославянской азбуки.
Из всех школ города пришли ученики к дому городского общества. Здесь же были и взрослые. В зале, к смежных комнатах, в коридорах и на лестницах — везде толпился народ. После короткого молебна, который сопровождался пением сводного школьного хора, Илья Николаевич рассказал о жизненном пути и заслугах Кирилла и Мефодия, подчеркнув непреходящую ценность их духовного подвига во имя славянской культуры, Он порекомендовал на школьных экзаменах по русскому языку написать изложение на тему: «Описание празднования 6 апреля».
Н.Н. Миклухо-Маклай зимой 1886/87 года в Петербурге.
…Тем и закончился учебный год — предпоследний в жизни Ильи Николаевича.
Постоянные спутники — болезни и здесь не оставляли его. Он едва не умер от тропической лихорадки. Конечно же, снова пришлось составлять завещание. Лихорадка свалила Маклая на острове Четверга близ Австралии. Но и здесь нашлись заботливые женские руки: жена местного администратора Честера выходила путешественника Мистрис Честер по уши влюбилась в русского странника, но, увы, Маклай остался неприступен.
Дети и родители
Квинслендцы так полюбили Маклая, что он, приехав в Брисбейн всего лишь на семь дней, задержался здесь… на семь месяцев и только в январе 1881 года, после почти двухгодичного отсутствия, вернулся в Сидней.
Во всех делах Илью Николаевича поддерживала большая и дружная семья. Дома, среди детей, рядом с женой он находил умиротворение, счастье, покой.
Была в натуре Миклухо-Маклая одна черта: очутившись в любой чужой стране, и даже без средств к существованию, он никогда не чувствовал себя беспомощным. Первым, кто еще в 1878 году испытал на себе бешеный натиск бурной энергии русского ученого, оказался обладатель зоологического музея, энтомолог, член верхней палаты парламента Нового Южного Уэльса Вильям Маклей. Сошлись Маклай и Маклей. Один — комок нервов, предельная целеустремленность, непоседливость, беспрестанное кипение. Другой — флегматик, занимающийся зоологией ради любительства. Тогда же Маклай переселился в комфортабельный дом Маклея, а зоологический музей последнего превратил в препарировочную, где занялся сравнительно-анатомическими исследованиями мозга акул. Для путешествий по стране Николай Николаевич вытребовал у правительства даровой билет, завладел фотографическим ателье Австралийского музея. Он поднял вопрос об организации зоологической станции и заставил членов правительства выделить для этой цели средства и участок земли.
Все ладилось в доме. Спокойная взыскательность Марии Александровны и аккуратность воспринимались детьми как непременное условие жизни. Ее требования были разумны и понятны; ее глубокая любовь к ним не перерастала в попустительство. Порядки, заведенные хозяйкой дома, не оспаривались, ибо были продуманны и целесообразны. Быть не могло, чтобы дети разбрасывали где попало свою одежду или вещи. С самых первых шагов с завидной настойчивостью мать воспитывала в них аккуратность, привычку к самодисциплине, сдержанность и такт. Мария Александровна, сама выросшая в труде, не хотела видеть своих детей белоручками. С ранних лет все они имели свои обязанности, у всех были заботы по дому.
Сейчас, вернувшись в Сидней, он расположился в отдельном коттедже, который согласился ему предоставить первый министр Нового Южного Уэльса сэр Генри Парке. Так как дело с организацией зоологической станции в Ватсон-бай за время отсутствия Маклая заглохло, то последний с новой энергией обрушился и на Маклея, и на Рамсея, и на Кокса, и на Нортона, и на других членов Линнеевского общества, ища их поддержки.
Никакой роскоши Ульяновы не знали. На стенах висели географические карты; в комнатах детей обязательно имелась полка или шкаф для книг. Но, довольствовавшаяся скромной обстановкой, семья обзавелась тем не менее отличным роялем — Мария Александровна была прекрасной пианисткой.
Попыхивая трубкой, Маклей сказал:
По предложению Марии Александровны было установлено, что один день все разговаривают по-русски, один — по-французски и один — по-немецки. Эта домашняя игра сослужила детям добрую службу — они постоянно упражнялись в языках и, естественно, быстрее овладевали ими.
— Вам следует заручиться поддержкой сэра Робертсона, бывшего нашего премьер-министра. Он влиятельный человек, содействует наукам, имеет большой вес, а я вхож в его дом.
Многие черты своей жены Илья Николаевич с удовлетворением подмечал в детях: они, как и мать, не терпели многословия и безделья, в них не было жеманства и лицемерия; они доводили любое начатое дело до конца. Родители знали: дети видят и понимают все. Их нельзя воспитать настоящими людьми, если будешь говорить одно, а делать другое. Отношению к жизни они учатся у взрослых, замечая любой фальшивый шаг и жест.
Маклей любил лаконичность. Миклухо-Маклай в тот период стал видной фигурой в научном мире, и сэр Робертсон с большой охотой его принял. Не знал, да и не мог знать бывший неоднократно премьером и первым министром колоний Нового Южного Уэльса сэр Джон Робертсон, что он впускает в свой дом не случайного просителя, а своего будущего зятя. Если бы это было ведомо сэру Джону, он, пожалуй, нашел бы уважительную причину отказать русскому скитальцу.
…Дети росли, поднимались один за другим. И так уж повелось — старшие незаметно становились воспитателями младших, со старших младшие брали пример. Давно ли, казалось, Володя тихонько, чтоб никто не видел, откручивал ноги игрушечной лошади, пытаясь узнать: что там, внутри? Давно ли гонял сестренку Олю под диван, веселя себя и ее командой: «Шагом марш из-под дивана!» А сейчас вот-вот закончит гимназию, серьезен, вдумчив и упорен. Раз уж решил что-то сделать, обязательно добьется своего.
Характеры у старших были разные. Александр — молчаливый, сосредоточенный, с беспощадной требовательностью к себе, рано осознавший суть своих интересов и увлечений. Анна — романтичная, эмоциональная, легковозбудимая, увлекающаяся поэзией и музыкой. Владимир — не по годам развитый и начитанный, уверенный в себе, тонко и точно подмечающий в людях смешное и глупое. Оля — его верная и близкая подруга, преданная брату, подражающая ему, резвушка и шалунья, тем не менее весьма прилежно учившаяся, как, впрочем, и все. Митя и Маняша тянулись за старшими.
Но сэр Джон принял Миклухо-Маклая с распростертыми объятьями. То был семейный вечер. Здесь Маклай встретил и известного английского путешественника Ромильи и немецкого орнитолога и этнографа Отто Финша, чью книгу о Новой Гвинее Николай Николаевич проштудировал еще в 1870 году перед отъездом из России. Николай Николаевич искренне обрадовался встрече с коллегами. Да и Ромильи и Финш были обрадованы в высшей степени. Словно папуасы с берега Маклая, они то и дело с восторгом повторяли:
Подрастая, дети все больше радовали родителей. Наступила та счастливая пора, когда Илья Николаевич смог полушутливо, но со скрытой гордостью сказать как-то Вере Васильевне Кашкадамовой:
— О Маклай! О Маклай!..
— У нас в семье плохих детей нет.
Сам собой завязался разговор о странствиях Маклая. Отто Финш боялся проронить хоть слово. Ромильи также был весь слух и внимание.
Незаметно подошло время грустной, но неизбежной разлуки — Саша и Аня окончили гимназию и в августе 1883 года уезжали учиться в Петербург.
— Поразительно! Невероятно! — то и дело восклицали они.
— Значит, вы не оставили мысли организовать Папуасский союз? — спросил Ромильи.
Александр поступал в университет. Пошел по дороге, которую давно сам себе наметил: заниматься любимыми естественными науками. Отец и мать уговаривали Сашу: зачем ехать в Петербург, рядом Казанский университет, который кончал Илья Николаевич, в Казани живут родственники. Но Александр твердо решил учиться только в столице: там работают лучшие ученые страны — Менделеев, Бутлеров, Сеченов, Докучаев, Бекетов… там представлен цвет русского естествознания. Родители на своем не настаивали.
— Конечно, не оставил. Я хочу превратить берег Маклая в важнейший центр тропического земледелия и других подходящих занятий. Я намереваюсь также предложить иностранным правительствам назначить консульства на берег Маклая.
1 сентября 1883 года Александр начал занятия в Петербургском университете. Следом за братом в столицу уехала Аня. Она поступила на Высшие женские Бестужевские курсы. Так началась их студенческая жизнь.
— С удовольствием буду представлять Германию! — отозвался Отто Финш. — Заодно я мог бы послужить науке. Папуасы вашего берега интересуют меня в высшей степени. Особенно гончарство папуасов… Просто удивляюсь, как вы до сих пор не разбогатели на этнографических коллекциях!
Годы были тяжелыми для русской науки. Яростную атаку против «материализма и безбожия» возглавлял обер-прокурор святейшего Синода Победоносцев. В новом университетском уставе, утвержденном Александром III, самостоятельность профессорских коллегий была урезана; университетские преподаватели были низведены до положения обычных чиновников, их могли заменять и увольнять как заблагорассудится начальству. Уменьшилось число стипендий в университетах, повышалась плата за обучение, урезались средства на научные цели. Многие студенты были недовольны введением обязательной форменной одежды. Устав поставил вне закона студенческие землячества, кассы взаимопомощи и кухмистерские.
— Я не коммивояжер! Моя главная задача — поднять уровень культуры папуасов, помочь им достичь более высокой ступени чисто туземного самоуправления. Для этого придется создать из наиболее влиятельных людей главных деревень папуасский комитет.
С первых же дней петербургской жизни Александр с головой ушел в науку. Маленькая комната, которую он снимал на Песках, была полна, как и летняя кухня в Симбирске, химических реактивов, приборов, книг. Он упорно занимался исследованиями, и единственное, что его огорчало, — нехватка времени. Он даже не ездил домой на зимние вакации — проводил их в университетских лабораториях. Но отец и мать знали, что старший сын отказывает себе в поездках еще и потому, что не хочет обременять скромный родительский бюджет дорожными расходами.
— А какую роль вы отводите себе? — спросил Ромильи.
Однако с нетерпением Александр ждал летних каникул. Когда приезжал домой, то казалось — он ничуть не изменился. С удовольствием возился с Митей и Маняшей, подолгу разговаривал с Владимиром и Ольгой, играл с ними в шахматы и крокет, рассказывал о своих зоологических и химических опытах. Летом 1884 года он пропадал целыми днями на Свияге, изучая водную фауну. Он всерьез заинтересовался зоологией простейших животных и собирался писать на эту тему научную работу (что и сделал блестяще, получив за нее в 1886 году золотую медаль).
— Советника, разумеется, — ответил Маклай. — Хотелось бы также представлять Папуасский союз в сношениях с чужеземцами. Особенно сейчас, когда многие державы покушаются на берег Маклая. Я дал слово жителям берега оказывать им всяческую помощь, которая в моих силах и способностях, против несправедливости и жестокости со стороны белых захватчиков. Некоторые негодяи под видом «свободного найма рабочей силы» занимаются людокрадством на островах Океании.
Илья Николаевич видел, что Александр стал вполне взрослым человеком, со своими взглядами на жизнь, на свое место в ней. Его успехи позволяли надеяться, что после окончания университета сын останется при кафедре для подготовки к профессорскому званию. К научной деятельности Александр имел явную склонность и необходимые данные. Профессор университета — вот каким представлялось Илье Николаевичу будущее сына, и он опасался, что увлечение политикой может помешать достичь вершин в науке.
— Теперь это называется «охотой на черных птиц», — вставил Ромилыи. — Подобные действия шкиперов и тредоров возмущают и меня до предела. Я хотел бы, подобно вам, стать защитником папуасов. Можете не сомневаться в моей помощи, благородный человек… У меня даже возникло желание немедленно отправиться туда, чтобы оградить ваших черных друзей от опасности. По моему мнению, американцы что-то замышляют… Да и мои соотечественники не сидят сложа руки. Вы слышали новость? На берегу Маклая побывала партия английских золотоискателей, предводительствуемая неким Артуром Пеком. Они вообразили, что вы зарыли золото на мысе Бугарлом. Вооруженная партия отправилась на берег. Когда мистер Пек взялся за замок вашего дома, то полдюжины черных рук схватили его. Папуасы объяснили знаками Пеку, что дом принадлежит Маклаю и что они не допустят сюда посторонних. Пек вынужден был убраться ни с чем. Я могу познакомить вас с одним из участников этой экспедиции…
Александр чувствовал это опасение и в письмах из Петербурга всегда старался успокоить родных. «Ты, вероятно, беспокоишься, читая о беспорядках в Киевском и Московском университетах, — писал он отцу в октябре 1884 года. — У нас пока все спокойно: никаких признаков возбуждения не заметно. Перемен тоже никаких нет».
— Да, я читал что-то об этом в одном из номеров «Сидней морнинг геральд». Это, вероятно, не последняя экспедиция. Как я могу, находясь здесь, воспрепятствовать подобным экспедициям, всяким любителям легкой наживы?
Отец и сын понимали друг друга с полуслова. По осторожным письмам Александра Илья Николаевич безошибочно судил о состоянии и мыслях сына. «М. Семевский, приват-доцент русской истории и очень хороший профессор, не будет, говорят, больше читать; это, впрочем, приписывают не столько новому уставу, сколько приезду Бестужева-Рюмина, с которым он почему-то не в ладах», — писал Александр из Петербурга, и за этими спокойными словами чувствовалось возмущение тем, что видный историк отстранен от общения со студентами, что ему приклеен ярлык «развратителя молодежи».
— Можете положиться на меня, — заверил Ромильи. — Пока вы устраиваете здесь свои дела, я постараюсь навестить папуасов и разузнать, не грозит ли им опасность. Tengo una palabra! Так, кажется, вы говорите?
И новый устав Александр не одобрял и не считал нужным скрывать это. Он писал: «Новый университетский устав начинает сказываться своей единственной хорошей стороной — расширением приват-доцентуры». В одном из писем Александр с явным огорчением сообщил, что попечитель Петербургского учебного округа профессор Ф. М. Дмитриев, которого отец хорошо знал и с которым сотрудничал еще несколько лет назад, когда Федор Михайлович жил в Сызрани и помогал в становлении сельских школ, подал в отставку «по несогласию с новым уставом».
— Моя поддержка, господин Маклай, также на вашей стороне! — пылко воскликнул Отто Финш. — Все вместе мы сможем отстоять северо-восточное побережье Новой Гвинеи от любых поползновений…
…Летом 1885 года Александр отдыхал в Кокушкине. Отдаваясь увлечению естествознанием, он пропадал то на реке, то у себя в лаборатории на чердаке. Отец не спешил с расспросами, приглядывался. Характер у Саши был крепким. Илья Николаевич никак не мог забыть, как, вернувшись в первые каникулы домой, он молча протянул отцу несколько десятков рублей. «Откуда?» — изумился Илья Николаевич. «Они оказались лишними», — кратко пояснил сын, сэкономивший деньги, высылаемые ему родителями в Петербург.
Честный Маклай верил каждому слову Ромильи и Финша и был благодарен им за поддержку.
Илья Николаевич не мог не заметить, что Александр в этот раз привез очень много литературы по общественным наукам — истории, политэкономии на русском, французском, немецком и английском языках. Был среди книг и «Капитал» К. Маркса.
— Вам нечего опасаться папуасов, — говорил он. — Всякий назвавшийся «братом Маклая» будет принят ими с подобающими почестями… Кроме того, еще я могу сообщить вам кое-какие условные знаки, так в сказать, пароль.
Тогда еще Александр не состоял в революционной организации, и он рассказывал отцу лишь о своем участии в студенческих землячествах. Но за скупыми словами чувствовалось, как нарастают в душе юноши неприязнь к существующему порядку вещей, стремление противостоять произволу и раболепию.
Не мог знать Николай Николаевич, что не любовь к науке заставила Финша и Ромилыи покинуть уютные квартиры в Европе и устремиться в Австралию, откуда они то и дело совершали утомительные поездки по островам Океании.
Всей своей справедливой и честной натурой Илья Николаевич сочувствовал сыну, прекрасно понимая причины его возмущения. Но суровая жизненная школа, глубокая любовь к детям, опасение за них, понимание, что самодержавие безжалостно к тем, кто противостоит ему, заставляли Илью Николаевича быть сдержанным в оценке политических ситуаций. Он честно делал свое дело, служил добру, помогал народу идти к просвещению и хотел, чтобы и сын шел таким путем. Глубокую тревогу вызывало в душе отца резкое неприятие сыном существующего порядка. Он просил Александра быть поосмотрительнее, поосторожнее. Он полагал, что можно быть полезным своему народу и не включаясь непосредственно в революционную борьбу. Не единожды Илья Николаевич вел с сыном нелегкие разговоры об этом.
Тайный агент германского правительства и агент одной из торговых компаний Отто Финш, а также тайный британский комиссионер в западной части Тихого океана Ромильи были заняты сейчас делами, весьма далекими от интересов науки. Оба вели большую игру, очень часто мешали друг другу, но, оказавшись в обществе, всегда прикидывались «сердечными товарищами».
В один из июльских дней 1885 года состоялась особенно обстоятельная беседа. Домашние куда-то уехали, и отец пригласил сына погулять в саду. Долго они ходили взад-вперед по аллее и «говорили о чем-то тихо и чрезвычайно сосредоточенно», как вспоминал Дмитрий Ильич, тоже оставшийся тогда дома. Его поразил «самый характер необычного и слишком длительного разговора». Собеседники были так им поглощены, что не замечали ничего вокруг. Дмитрий Ильич был убежден: беседа шла на политические темы.
У Миклухо-Маклая был еще один внимательный слушатель: дочь сэра Робертсона — Маргарет-Эмма, она же миссис Роберт Кларк, овдовевшая пять лет назад. В этой молодой женщине привлекало внимание лицо: одухотворенное и вместе с тем простое, спокойное, если можно так выразиться, как-то по-домашнему уютное. Николай Николаевич встретился с ней еще утром, когда на пароходе приехал в Кловли-хаус. Маргарет прогуливалась с престарелым отцом по саду. Миклухо-Маклай представился. Маргарет наградила его взглядом своих лучистых серых глаз и протянула руку. И тут с тамо-руссом произошло то, чего с ним никогда не случалось: он почувствовал в груди неизъяснимую сладкую тревогу. И странное дело: когда он поднес руку Маргарет к своим губам, то неожиданно ощутил, что пальцы ее мелко дрожат.
Отец не мог предугадать судьбы сына, но тревога и предчувствие были столь сильны, что он чуть не с мольбой попросил Анну, когда та уезжала в столицу:
Ни днем, ни за весь вечер они не обменялись ни единым словом. Как-то Маклай записал в дневнике: «Усы и борода действительно хорошая маска». Но на этот раз ни усы, ни борода его не спасли: он влюбился с первого взгляда, и Маргарет это угадала. Да и сама она почему-то сразу решила: «Это он!» А через несколько часов тамо-русс уже безраздельно завладел всеми ее помыслами. Этот необыкновенный человек поразил ее; поразили его личность, широта его планов, его мужество, благородство. Напрасно Маргарет старалась как-то отгородиться мысленно от странного пришельца, быть чопорной, независимой. Ночью она дурно спала. А его переполняла безудержная радость, несвойственное ему буйство.
— Скажи Саше, чтобы он поберег себя хоть для нас!
С тех пор Маклай зачастил в имение сэра Джона. Маргарет, или Маргарита, или же попросту Рита (как ее стал впоследствии называть Николай Николаевич), была пятой дочерью Робертсона. Богатая, красивая и к тому же бездетная вдова считалась в сиднейских высших кругах завидной партией, и многие из влиятельных колониальных чиновников просили ее руки. Но Рита твердо решила никогда больше не выходить замуж. Пустота жизни тяготила ее. И вдруг в скучный, отгороженный от мира Кловли-хаус является человек необыкновенный, романтический, незаурядный, а может быть, даже великий…
Анна старательно занималась на курсах. Ни одним своим поступком она не доставила огорчения родным. В августе 1885 года ей исполнился двадцать один год, и она стала по закону совершеннолетней. Отмечали это событие дома.
— Папа, вы должны помочь ему… — сказала она сэру Джону. И сэр Джон принялся за работу. Ему даже в голову не приходило, что он старается для будущего зятя! И сэр Джон добился своего: место для зоологической или биологической станции было отведено в бухте Ватсон, в порте Джексон, на мысе Ленг-Пойнт, в нескольких минутах ходьбы от имения Робертсонов. Лучшего уединения Маклай и не мог пожелать: пустынный берег, сообщение с Сиднеем поддерживается только пароходом, приходящим утром и уходящим вечером.
Средняя пара, крепко дружившая, тоже радовала родителей блестящими успехами в ученье, послушанием, добротой. И Владимир и Ольга унаследовали очень многое от отца: высокий лоб, широкие скулы, разрез глаз, форму носа и губ. Сила воли, веселый и общительный нрав, заразительный смех, скороговорка, а у Владимира еще и заметная картавинка в речи, — все это было отцовское.
Пока возводилось здание, Николай Николаевич по-прежнему жил в коттедже на территории бывшей выставки. Сюда же он перевез коллекции. А их набралось несколько тонн. Но почему-то каждый день он приезжал в бухту Ватсон.
Одно время Илью Николаевича беспокоило, что Володе многое дается легко, без усилий. Его коллекция похвальных листов и наградных книг была самой обширной в семье. Ненавистную для всех латынь одолел без особых мук, да и со сложнейшим греческим справлялся успешнее, чем старший брат. По новым языкам — немецкому и французскому — явно преуспевал, а по словесности Владимиру не было равных в гимназии.
Общество Маргариты сделалось необходимым.
Но отличные способности не сделали его ни ленивым, ни самоуверенным. С годами характер Владимира стал заметно уравновешеннее, чем в детскую пору. Теперь при первой возможности он стремился уединиться с книгой. Прошло увлечение латынью, а детским забавам с Ольгой и Дмитрием он все чаще предпочитал сражения за шахматной доской.
О Маклай! О Маклай! Давно ли ты писал, что «Местом покоя» могут пользоваться лишь особи мужского пола, а присутствие женщин и детей не может быть допущено в нем?…»
Илье Николаевичу приятно было, что сын интересуется его делами, радуется вместе с ним каждой новой удаче. С удовлетворением наблюдал он и за тем, как вдумчиво Владимир просматривает свежие номера газет и журналов, как всерьез размышляет над злободневными вопросами. Вместе с тем его настораживало и явно наметившееся у сына критическое отношение к гимназическим порядкам и некоторым преподавателям.
Ромильи «сдержал свое слово»: он побывал на берегу Маклая, показал папуасам медную дощечку с монограммой русского ученого, выдал себя за брата последнего. Доверчивые туземцы встретили его добродушно, устроили ай. Ромильи не скупился на ром и виски. А когда папуасы перепились, он захватил первую партию рабов и выгодно сбыл их одному малайскому царьку. Все было проделано в глубочайшей тайне. Вернувшись в Сидней, Ромильи лицемерно доложил Николаю Николаевичу, что экспедиция удалась на славу, папуасы встретили его с восторгом, Туй и Саул велели кланяться. Нет, пока никому из тамо опасность не угрожает. Опасность нависла над туземцами южного берега Новой Гвинеи: жители деревни Кало убили трех-четырех местных миссионеров; коммодор Вильсон решил наказать дикарей и отправляется в Кало на военном корабле.
Еще в четвертом классе Владимир стал частенько насмешничать над учителем французского языка Адольфом Пором. Это была одиозная фигура среди педагогов. Все в Симбирске знали, что этот ограниченный человек пролез в «общество» благодаря женитьбе на дочери местного помещика. Если в чем-то Пор действительно преуспевал, так это в умении угождать и льстить директору гимназии, а также в роли распорядителя на банкетах, балах и званых обедах.
Николай Николаевич заволновался:
Этот ничтожный человек без труда заметил, что больше и острее всех над ним подшучивает первый ученик класса Владимир Ульянов. Тогда Пор стал мстить. В четвертом классе он выставил Владимиру четверку за «внимание» на уроках. В первых двух четвертях следующего 1883/84 учебного года в табеле Ульянова снова по французскому языку появились только хорошие отметки за «внимание». И хотя «успеваемость», «прилежание» и переводной экзамен были оценены высшим баллом, разобиженный учитель-француз вывел ему годовую отметку «четыре».
— Я должен предотвратить карательную экспедицию! Я обязан отправиться вместе с Вильсоном!..
В седьмом классе Пор стал настаивать на четверке по поведению за четверть дерзкому ученику. Если бы педагогический совет гимназии согласился с этим, дело могло иметь серьезные последствия. Илья Николаевич решил серьезно поговорить с Володей. Сын дал слово, что насмешки над бездарным учителем больше не повторятся, И сдержал свое обещание. Во всех последующих четвертях, вплоть до выпуска из гимназии, по французскому языку преподаватель — как Владимир и заслуживал — ставил только пятерки.
— Положитесь, как всегда, на меня, — успокоил Ромильи. — Вы получите специальное приглашение от коммодора Вильсона. Постарайтесь убедить его, что из-за трех-четырех миссионеров неразумно истреблять две тысячи черных.
Характер Владимира ярко проявился и в другой, более серьезной истории. Изучение закона божия и соблюдение установленных религиозных обрядов были обязательными для всех учащихся. Однако в свое время, не без влияния Писарева, Александр стал избегать церковных служб. Поначалу отец спрашивал: «Ты нынче ко всенощной пойдешь?» Тот отвечал кратко и твердо: «Нет». И вопросы эти перестали повторяться. Илья Николаевич не настаивал. А Мария Александровна и сама редко посещала церковь. Родители полагали, что давление и насилие в такой сложной сфере духовной жизни может привести лишь к отчуждению детей.
И в самом деле, Николай Николаевич получил приглашение. Ему с великим трудом удалось убедить коммодора не сжигать туземные деревни и не расстреливать невинных.
Три месяца отняла у Миклухо-Маклая эта поездка на юго-восточный берег Новой Гвинеи.
Поступок любимого старшего брата не прошел мимо внимания младших, дал им пищу для раздумий. Постепенно и они стали избегать посещения церкви. Как-то вечером у Ильи Николаевича зашел разговор об этом с одним из гостей. Искренне верующий человек, он посетовал: «Что делать?» А собеседник сказал с улыбкой: «Сечь, сечь надо». Этот диалог услышал проходивший мимо открытой двери кабинета Владимир. Возмущенный, он выбежал во двор, сорвал с шеи крест и бросил его на землю. Отец беспокоился, чтобы сын хотя бы в гимназии не говорил о своем разрыве с религией, ведь это грозило немедленным исключением с «волчьим билетом».
[6]