«Мечников через подставных лиц наживается на изготовлении простокваши. Так иностранный ученый платит нам за наше гостеприимство!»

Каждый день один из сыновей бывшего швейцара приносил Мечникову в лабораторию два стакана простокваши — в этом состоял весь доход Ильи Ильича от эксплуатации своего открытия. Только благодаря вмешательству Ру прекратилась бесстыдная травля Мечникова в газетах.

Илья Ильич знал цену продажной бульварной прессе Парижа. Вот его слова о разбойниках пера:

— Никакая несправедливость, низость и мерзость с их стороны меня не удивит; поэтому я буду только возмущен, но не огорчен, когда они снова сделают мне пакость.

В 1908 году одинокий престарелый богач Ифла-Озирис перед смертью завещал Пастеровскому институту все свое состояние — двадцать восемь миллионов франков. Стало возможным улучшить лабораторное оборудование, и впервые научный руководитель института Пастера Илья Ильич Мечников стал получать вознаграждение за свой труд. Незадолго до этого Мечников получил приглашение из Англии приехать туда работать. Английские коллеги Мечникова знали, что он, занимая почетную должность заместителя директора Пастеровского института, нуждается. Многие годы Мечников работал в институте без всякого вознаграждения. Семья. Мечникова жила только на средства, полученные Ольгой Николаевной в наследство от своего отца, но это наследство было небольшим. Все же Мечников предпочел бедность в Париже выгодным предложениям из Англии.

В бурю

Родина Мечникова была охвачена огнем первой русской революции. Вести из России очень волновали Илью Ильича. Далекий от марксистского понимания общественных процессов, которые привели к революционному взрыву, Мечников тем не менее хорошо видел бездарность русского правительства. Он на самом себе испытал политику царизма «разделяй и властвуй».

Жизнь Ильи Ильича в течение долгих лет вдали от родины была следствием этой политики царизма, который душил все передовое и прогрессивное, где бы оно ни проявлялось.

Из отрывочных фактов жизни Мечникова можно составить себе представление о том, как ученый относился к событиям в России и к участникам этих событий.

После поражения революции 1905 года поднялась волна преследований и убийств. Черная сотня, военно-полевые суды уничтожали неугодных царизму людей. Был убит депутат Государственной думы Герценштейн, в прошлом студент университета в Одессе.

Герценштейн не был революционером; либерал, преподаватель Московского университета, он, как и десятки тысяч его земляков, погиб от рук царских палачей.

Илья Ильич был потрясен разгулом бессмысленного террора в России. Он писал Ольге Николаевне:

«…Сегодня утром у меня ушло много времени на чтение русских газет, так как в них впервые напечатаны детали об убийстве Герценштейна. Хотя эти газеты очень сочувствуют Герценштейну, но, по-моему, тон их недостаточно глубок и силен…»

Да разве по газетам составишь себе представление о том, что делается на родине! Нужны живые свидетели событий в России. Они придут к Мечникову, как приходили и в прежние годы. Редкие русские люди, ненавидевшие царизм, по приезде в Париж не приходили к опальному ученому-эмигранту.

…Одна молодая девушка, социал-демократка, отделалась легкой карой за участие в декабрьском восстании 1905 года. Ее сослали в Вологодскую губернию под строгий надзор полиции. Товарищи помогли в беде, и вот юная революционерка с двумя фальшивыми паспортами и одним собственным, но настолько испорченным судебными властями, что его нельзя было показать французской полиции, очутилась в оглушающем, разноплеменном Париже. Месяц здесь проживешь и без паспорта, затеряешься, как иголка в стоге сена, ну а дальше что делать? Схватят на любом перекрестке — и пошла писать губерния!

С кем посоветоваться, к кому пойти в этом огромном городе?.. Кто-то из таких же молодых и беспаспортных соотечественников, встретив девушку в одном из парижских кафе, посоветовал отыскать Илью Ильича Мечникова и попросить его содействия. Отыскать его легко, здесь все знают, где находится институт Пастера, а там дадут и домашний адрес Ильи Ильича.

Совет принят, с понятной тревогой отправилась девушка в Севр, где жили Мечниковы. О том, что произошло дальше, рассказывает героиня этой истории:

«Я смело отправилась к Илье Ильичу… Меня встретила Ольга Николаевна, а потом вышел сам Илья Ильич. Мы познакомились. Я объяснила, кто я и как попала в Париж. Немедленно последовал разговор о делах в России, о партиях революционных. Видя его большой интерес к этому разговору, я начала вдохновенно рассказывать о нашей социал-демократической, большевистской работе в тех местах, где я жила, то есть в Московской окружной организации. Он расспрашивал о методах работы, об отношении крестьян и рабочих к нашей работе. Задал очень серьезный вопрос о нашей аграрной политике — как мы думаем разрешить аграрный вопрос? Говорили о революции и эволюции в природе, вообще долго серьезно, дружески беседовали. В заключение Илья Ильич предложил мне осмотреть Пастеровский институт и познакомиться с его обезьянами, над которыми он сейчас работает, изучает действие прививок сифилиса… Я с большим удовольствием явилась в Пастеровский институт в назначенный Ильей Ильичом день. Здесь он долго водил меня по разным кабинетам, лабораториям, заглянули в микроскопы на фагоцитов. Я была тронута его вниманием и серьезностью отношения ко всем вопросам жизни. В частности, мне запомнился его большой интерес к России и к деятельности революционной интеллигенции.

Между тем паспортный вопрос меня очень беспокоил. Надо было либо предъявлять испорченный паспорт, либо уезжать из Парижа».

Говорить о своем трудном положении в первые две встречи с Мечниковым девушка не сочла удобным. Но обстоятельства настолько обострились, что нельзя было больше жить в Париже. Лишь сердечное отношение Ольги Николаевны и Ильи Ильича к девушке-революционерке позволило затронуть и эту волнующую тему. Вернемся к рассказу девушки:

«…Я решила в следующий мой визит к Мечниковым посоветоваться с ними. Я рассказала о моих затруднениях и была удивлена и тронута, когда Илья Ильич предложил такой выход:

— Поезжайте пока на месяц в Брюссель, там проще, оставьте мне ваш личный паспорт, я в консульстве все устрою, добуду вам паспорт.

Я указала ему, что надо исправить. Все, что он обещал, все выполнил и помог мне выйти из затруднительного положения, дал возможность вернуться в Россию по истечении срока ссылки.

Встреча с этим благородным человеком и ученым — дорогая страница в моей жизни».

Илья Ильич намечал планы будущих исследований. Какие это были чудесные и захватывающие планы! Мечников, как это можно документально показать, собирался начать борьбу со злокачественными опухолями, этими ужаснейшими недугами, которые преждевременно сводят в могилу миллионы людей. Приведем одну маленькую выдержку из писем Ильи Ильича. Это письмо датировано 7 июля 1906 года. Мечников пишет: «Работа с сифилисом, очевидно, клонится к концу, мне бы очень хотелось приступить к другой теме, а именно: к злокачественным новообразованиям. И вот совершенно неожиданно вчера представился повод поставить первый опыт (первый по возобновлению) в этой области…» Речь шла о прививке саркомы в глаз шимпанзе. Илья Ильич был уверен, что злокачественные опухоли вызываются еще неизвестными человеку микроорганизмами. Он писал: «…Надо надеяться, несмотря на неудачные попытки, сделанные до сих пор, что с разработкой научных методов удастся обнаружить паразитов злокачественных опухолей». В наши дни ученые многих стран, и в первую очередь родины Мечникова, прилагают большие усилия к раскрытию тайн рака и других злокачественных новообразований. Быть может, идеи, высказанные великим русским биологом, помогут им в их трудной работе.

Нобелевский лауреат

В 1908 году пришла неожиданная весть из Стокгольма. Илье Ильичу Мечникову вместе с Эрлихом была присуждена Нобелевская премия за исследования по иммунитету. Нобелевская премия была воспринята Ильей Ильичом как мировое признание его детища — фагоцитарной теории. Доктор Ру узнал об этом в деревне, где он по обыкновению жил в летнее время.

«Шлю Вам поздравления по поводу присуждения Нобелевской премии. Как я рад этому решению, которое ждал годами!

…Мечников был бы великим ученым и без Нобелевской премии, но комиссию заподозрили бы в пристрастии, если бы она не присудила премии Мечникову», — писал Ру.

Илья Ильич готовился к поездке в Стокгольм, где, согласно уставу премии, он должен был прочесть публичную лекцию.

Поездка в Стокгольм превратилась в триумфальное шествие. Празднества в честь Ильи Ильича Мечникова следовали одно за другим.

Мечников по этому поводу иронизировал: «Нобелевская премия, подобно волшебному жезлу, впервые открыла миру значение моих скромных работ».

В Стокгольм к Мечникову непрерывно поступали письма с приглашением приехать в Россию. Новые друзья и товарищи, вернее ученики, в самых сердечных выражениях звали учителя посетить родину. Мечников принял приглашение и выехал в Россию. Большинства старых друзей уже не было на свете.

В Петербурге Мечникова встретили необыкновенно тепло. Приезд Ильи Ильича воспринимался передовой частью русского общества как праздник русской науки. Научные и медицинские общества устраивали торжественные собрания. На одном из них собралось две с половиной тысячи человек. Илью Ильича приветствовал председатель торжественного заседания Иван Петрович Павлов. В своей речи он сказал: «…Мы не можем не гордиться тем, что Илья Ильич Мечников по рождению принадлежит России. И приезд его к нам вполне своевремен. После пережитых внешних и внутренних поражений русской интеллигенции нужна вера в себя и в свои силы. И эту веру она может почерпнуть в сознании, что в лице Ильи Ильича нашли всемирное признание мощь и сила русского ума, спокойного, глубокого и объективного».

Студенты встречали Мечникова на улицах восторженными овациями.

В Институте экспериментальной медицины знатный гость обращает внимание администрации на существенные недостатки учреждения, забывая, что он только гость.





Прошло более двенадцати лет с тех пор, когда в кабинет Ильи Ильича вошла смущенная девушка с просьбой помочь ей учиться в Париже. В Петербурге, в Институте экспериментальной медицины, в числе других своих учеников Илья Ильич встретил свою старую знакомую, теперь доктора медицины Горовиц-Власову.

— А ведь нам с вами по старой дружбе надо еще повидаться и поговорить как следует, — пожимая руку коллеге, сказал Мечников.

Тут же было решено, что Илья Ильич приедет на следующий день и посмотрит ее десятимесячного сына.

Между двумя заседаниями Илья Ильич вместе с Ольгой Николаевной приехал к Горовиц-Власовой.

Похвалив свою ученицу за цветущий вид малютки, Илья Ильич шутливо начал предсказывать ему будущее.

Проводив Илью Ильича и некоторое время наблюдая за ним из окна, Горовиц-Власова была свидетельницей сценки, о которой так рассказывала:

«К Илье Ильичу подошла какая-то бедно одетая женщина и, по-видимому, стала расспрашивать его, как ей пройти на такую-то улицу. Илья Ильич, судя по тому, что он озирался по сторонам, рассматривал сквозь очки название улицы на доске, потирая лоб, и сам хорошенько не знал, но все же не решался оставить старуху в затруднении. Он подошел к соседней улице, посмотрел на ее название, потом к улице наискось и, очевидно, не найдя того, что нужно, энергичным жестом взял под мышку зонтик и направился на соседнюю площадь спрашивать городового. Затем с удовлетворенным видом вернулся к терпеливо ожидавшей его женщине, растолковал ей что-то и лишь тогда пошел своим путем. Может быть, это мелочь, но все же, сколько я ни старалась представить себе в этой сценке на месте Ильи Ильича французских светил науки (princes de la science), немецких тайных советников (geheimrat) и русских чиновных профессоров, ничего не выходило. И мне вспомнился афоризм Бетховена: „Нет более верного признака величия, как доброта“». От всего сердца хочется повторить слова Грубера: „Мечников — больше, чем выдающийся ученый, это чистый и добрый человек, воплощение лучших сторон духа своего народа“».

Из Петербурга Мечников выехал в Москву.

26 мая 1909 года в Большой аудитории Политехнического музея тридцать четыре научных общества Москвы чествовали Мечникова — гордость русской науки. Аудитория была переполнена, торжество прошло с огромным подъемом.

В обстановке гнетущей реакции резко выделялось чествование великого русского ученого, вынужденного работать вне России. Не потому ли усиленные наряды полиции и жандармерии неизменно дежурили у мест, где передовая интеллигенция поднимала на щит опальную русскую науку в лице Мечникова — одного из лучших ее представителей?

У Толстого

Выбрав свободное время, Илья Ильич вместе с Ольгой Николаевной отправился в Ясную Поляну, к Льву Николаевичу Толстому.

«Весна была в полном разгаре, — вспоминала Ольга Николаевна Мечникова, — все кругом цвело и благоухало. У подъезда встретила нас дочь Льва Николаевича. Не успели мы войти в переднюю, как увидели самого Льва Николаевича… Он казался бодрым и крепким; нельзя даже было назвать его стариком, так много внутренней жизни чувствовалось, в нем. После приветствия первыми словами его были: „Между вами есть сходство; это бывает когда люди долго и хорошо живут вместе“».

Лев Николаевич много расспрашивал гостя о его научных работах и открытиях. Затем разговор перешел к вопросам литературы и искусства.

Оживленная беседа не прекращалась и во время завтрака. Желая поговорить с глазу на глаз, Толстой предложил Мечникову поехать вместе с ним к Чертковым и взял Илью Ильича в свой маленький экипаж, запряженный одной лошадью, которой правил сам.

Только выехали за ворота усадьбы, как Лев Николаевич повел уже заранее продуманную речь:

— Меня напрасно обвиняют в том, что я противник религии и науки. И то и другое совершенно несправедливо. Я высоко ценю истинную науку, ту, которая интересуется человеком, его счастьем и судьбою, но я враг той ложной науки, которая воображает, что она сделала что-то необыкновенно важное и полезное, когда она определила спутников Сатурна или что-нибудь в этом роде. Какое благо человеку от знания веса и размеров планеты Марс и тому подобного?

Мечников возражал. Он говорил, что теория гораздо ближе к жизни, чем это кажется.

— Микробы были открыты, когда еще не подозревали роли их в судьбе людей. Тем не менее открытие это повело к благу, сделав возможной борьбу с болезнями.

По приезде к Чертковым Толстой пытался перевести разговор с- Ильей Ильичом на религиозные темы. Что из этого вышло, Лев Николаевич рассказывает сам:

«Когда мы приехали в Телятенки, я нарочно поехал с ним, чтобы поговорить о религиозных вопросах. Но попробовал и замолчал. Он верит в свою науку, как в священное писание, а вопросы религиозно-нравственные ему совершенно чужды».

Обратный путь в Ясную Поляну Толстой проделал верхом на коне. Он сразу вскочил на него и поскакал галопом, перепрыгивая через рвы.

Когда, возвратившись в Ясную Поляну, Мечников и Толстой поднимались в рабочий кабинет, Лев Николаевич, пристально посмотрев на Илью Ильича, неожиданно спросил:

— Скажите мне, зачем вы, в сущности, приехали сюда?

Несколько смутившись, Илья Ильич ответил:

— Мне хотелось ближе познакомиться с вашими возражениями против науки, а также высказать вам свое глубокое уважение к вашей художественной деятельности, которую я ставлю несравненно выше, чем ваши произведения на философские темы.

Вскоре Толстой пошел отдыхать, а Софья Андреевна читала Мечниковым еще не изданный рассказ «После бала» и первую часть «Отца Сергия».

После отдыха беседа Мечникова со Львом Николаевичем продолжалась. Илья Ильич с грустью заметил, что в науке легче разрушать, чем создавать что-либо ценное, новое.

На это Лев Николаевич после некоторого раздумья ответил:

— Это во всем так, а особенно в философии.

По обыкновению увлекаясь, Илья Ильич рассказывал о великих подвигах Пастера и Ру. Толстой внимательно слушал энтузиаста науки, но видно было, что все это интересует его так же мало, как Мечникова — религиозные проблемы. Илья Ильич заговорил о музыке. Он знал, что Лев Николаевич любит музыку.

В общей беседе участвовал пианист, ныне народный артист СССР профессор А. Гольденвейзер, часто бывавший у Толстого.

«Перед вечером Гольденвейзер сел за рояль, — вспоминает Ольга Николаевна Мечникова, — и в весенних сумерках раздались чудные звуки Шопена.

Лев Николаевич сидел в кресле и слушал, все более и более проникаясь лирической прелестью этой музыки. Глаза его застилали слезы. Под конец он закрыл лицо рукой и замер в этой позе. Илья Ильич был также растроган».

— Когда я слушаю Шопена, — сказал Толстой после того, как Гольденвейзер кончил играть, — не знаю, что со мной делается, в самую душу мою проникает он. Шопен и Моцарт всего сильнее действуют на меня. Какая лирика и какая чистота!

За вечерним чаем разговорились о старости, и Илья Ильич изложил свою теорию дисгармоний человеческой природы.

Сколько трагедий возникает из-за противоречий между чувствами и физической дряхлостью! Вторая часть «Фауста» гениально изображает эту трагедию.

Толстого очень заинтересовала необычная трактовка «Фауста» Мечниковым.

— А мне всегда казалось это слабым произведением, — сказал он. — Я видел в нем старческое ослабление. Вот и я теперь пишу свою вторую часть «Фауста»…

Прощаясь, Мечников сказал Льву Николаевичу:

— Это один из лучших дней нашей жизни. Хотя я не говорил с женой, но знаю, что и для нее это так.

— Я ждал, что свидание будет приятно, — ответил Толстой, — но не думал, что настолько. Постараюсь прожить сто лет, чтобы вам доставить удовольствие, — смеясь, добавил он.

Наступила ночь. Мечниковы усаживались в экипаж, чтобы ехать на станцию. Провожая гостей, Лев Николаевич сказал:

— Не прощайте, а до свидания!

Лошади тронулись, и уже издалека донесся голос Толстого:

— До свидания, до свидания!

Однако в идейной области никакого сближения между двумя великими людьми не произошло. Толстой однажды шутя так сказал о Мечникове:

— Он милый, простой человек, но как бывает у людей слабость — другой выпивает, — так и он со своей наукой… Как вы думаете, сколько ученые насчитали разных видов мух? Семь тысяч! Ну где же тут найти время для духовных вопросов!

С своей стороны, и Мечников как-то в разговоре выразил свое отношение к философии Толстого:

— Ну какой же Толстой философ! Как художнику ему нет равного. А философ… Нет, какой же он философ!

С такой оценкой Толстого как философа соглашался и старший брат ученого Иван Ильич Мечников. Он долгое время жил в Туле и был близко знаком с семьей Толстых. Всем известен чудесный рассказ Льва Николаевича Толстого «Смерть Ивана Ильича» — этот рассказ был написан на знакомых писателю мучительных обстоятельствах смерти Ивана Ильича Мечникова.

Задолго до того как стать героем рассказа Толстого, в беседе со своим младшим братом Иван Ильич Мечников дал не лишенную меткости образную характеристику писателю. Чтобы пояснить свою мысль о том, каким в его представлении был Лев Николаевич Толстой, Иван Ильич сделал такое сравнение:

— Вот ты, — говорил Иван Ильич Илье Ильичу, — профессор зоологии и отлично знаешь все ученое, касающееся лесной дичи. Ты знаешь, например, что написано о вальдшнепе на разных языках, как устроены его внутренности и тому подобное. Но я, идя на охоту, я возьму не тебя, чтобы найти вальдшнепа в лесу, а собаку, которая, ничего не зная о нем, разыщет мне его гораздо лучше, чем ты, одним чутьем. Таков и Толстой. Чутье его относительно нутра человеческой души необыкновенно. Он отгадывает его с изумительной верностью. Там же, где нужно решить задачу при помощи ума и логики, Толстой очень часто не выдерживает критики.

Проявляя в течение десятков лет огромное внимание к величайшему русскому художнику, Мечников позже писал в своих воспоминаниях о Льве Николаевиче Толстом:

«Толстым я интересовался с давних пор не только как гениальным писателем, но и как человеком, старавшимся разрешить самые общие вопросы, волнующие человечество. Его проповедь против науки меня особенно волновала, так как я боялся, чтобы она не оказала дурного влияния на молодежь. Я даже в начале девяностых годов написал статью „Закон жизни“, в которой старался разобрать и по возможности опровергнуть нападки Толстого на науку. Мои поиски какой-либо системы у Толстого, то есть последовательного развития его взглядов, не привели к положительному результату».

Следует сказать о философских взглядах самого Мечникова.

Против чертовщины и мракобесия

Мечников неоднократно в печати и в публичных выступлениях громил идеализм и мистицизм разных толков и видов. Боевой, воинственный характер материалистического мировоззрения Мечникова особенно ярко проявлялся в такого рода выступлениях против идеализма. В отличие от многих своих собратьев по науке, Мечников никогда не только не увлекался модным идеалистическим поветрием, которое в конце XIX — начале XX века овладело умами ряда ученых, но, наоборот, страстно боролся против этих увлечений, отдавая себе ясный отчет в их реакционном, антинаучном характере.

В этом отношении особенно примечательна книга Ильи Ильича Мечникова «Сорок лет искания рационального мировоззрения», завершающая цикл его научно-философских сочинений. В своем вступлении к этому труду Илья Ильич иронически пишет по поводу мистических упражнений Оливера Лоджа:

«В недавно вышедшем сочинении известного английского физика сэра Лоджа собрано все, что только может утвердить веру в существование бестелесных духов, вступающих в общение с людьми через посредство медиумов, и, следовательно, веру в бессмертие, души… Ему хотелось бы найти научное доказательство существования души без телесной оболочки, и он выбивается из сил, чтобы убедиться в этом».

Дальше Мечников пишет о другом представителе лагеря идеалистов:

«Недавно скончавшийся американский философ Джемс был столь убежден в существовании загробного мира, что обещал после своей смерти найти способ духовного общения с своими друзьями».

Встретив однажды сына Джемса, Илья Ильич спросил у него, не исполнил ли его отец данное перед смертью обещание подать с того света какую-либо весть? Молодой Джемс на этот вопрос ответил отрицательно. Обещание свое философ-идеалист не выполнил.

Илья Ильич всю свою жизнь воевал с людьми, которые, подобно Лоджу, Джемсу и еще одному современнику — философу-идеалисту Бергсону, непрерывно твердили о том, что: «…ум человеческий неспособен проникнуть в истинную сущность мира». Новоявленные пророки убеждали своих слушателей в том, что душа существует отдельно от мозга. Старые песни на новый лад. Илюша Мечников в дни своей юности узнал примерно то же у философа древности Платона. Но уже в те далекие годы гимназист Мечников полюбил другого философа, он полюбил его за смелые, захватывающие по широте мысли — этим философом был Демокрит.

Мечников, продолжая традиции Герцена и Белинского, Чернышевского и Писарева, пропагандировал идеи материализма в России; он много сделал для популяризации дарвинизма. В поток русской материалистической философии были вовлечены виднейшие русские ученые: Сеченов, братья Ковалевские, Менделеев, Тимирязев, Павлов и другие корифеи отечественного естествознания. Многие естествоиспытатели стояли на позициях материализма, потому что предмет их науки, в частности биология, толкал их к материализму. Большинство зарубежных естествоиспытателей дальше стихийного материализма не пошли. Илья Ильич Мечников был сознательным сторонником материалистической философии. Но, уйдя от стихийного материализма, он все же не стал на позиции материализма диалектического. Во взглядах на природу Илья Ильич часто высказывал мысли, близкие диалектико-материалистическому мировоззрению, но, будучи материалистом в биологии, Мечников был идеалистом в области исторических наук. Он не понимал законов общественного развития и оставлял лазейку в своем мировоззрении для идеалистических и утопических взглядов. Для правящих кругов Мечников был воинствующим материалистом и атеистом. Этого в царской России было достаточно, чтобы он подвергся гонениям. Илья Ильич вынужден был покинуть родину и прожить многие годы на чужбине.

Представители самой передовой философии человечества — философии марксизма-ленинизма — всегда старались поднять ученых-естествоиспытателей до единственно цельного и передового мировоззрения — диалектического материализма.

В своем гениальном труде «Материализм и эмпириокритицизм» Владимир Ильич Ленин указывал, что часть естествоиспытателей, борясь с метафизическим, механистическим материализмом, отказалась от материализма вообще. Передовые русские естествоиспытатели Мечников, Сеченов, Павлов вели непримиримую борьбу с идеализмом в естествознании и философии.

Мечников, однако, не смог возвыситься до материалистического понимания истории. Он считал, что одна лишь наука «может вывести человека на истинную дорогу». Мечников не учитывал, что в условиях капиталистического эксплуататорского общества, обрекающего на нищету и вымирание огромную часть людей, никакого подлинного ортобиоза и рационального устройства жизни быть не может.

Ученый считал возможным биологическим путем добиться продления человеческой жизни, не видя, что многие противоречия человеческой природы обусловлены социально и могут быть преодолены только в процессе социалистического переустройства общества.

«Ортобиоз требует, — писал Мечников, — трудолюбивой, здоровой, умеренной жизни, чуждой всякой роскоши и излишеств. Нужно поэтому изменить существующие нравы и устранить крайности богатства и бедности, от которых теперь проистекает так много страданий».

Однако это были лишь пожелания. Путей к «устранению крайностей богатства и бедности», кроме распространения научных знаний, Мечников не видел.

Все эти противоречия мировоззрения великого русского ученого не обесценивают достижений его творческой мысли. Научные идеи Мечникова были проникнуты материалистическим содержанием. Как и все лучшее в духовном развитии человечества, они унаследованы передовой, советской культурой.

Глава двадцатая

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ

В калмыцких степях

Закончились торжества в честь лауреата Нобелевской премии Мечникова. Илья Ильич вернулся в институт, и вновь потекли дни и месяцы напряженной исследовательской работы. Как отзвуки ушедшей в прошлое бури, где-то на научных съездах разбитые противники еще пытались подвергать булавочным уколам фагоцитарную теорию, но их уже никто не слушал. На подобном научном собрании как-то присутствовал один из учеников Ильи Ильича — Александр Безредка. Он писал учителю:

«Дорогой Илья Ильич!

Сегодня был первый интересный день… В заседании двух соединенных секций, при довольно торжественной обстановке, мне выпало на долю открыть пальбу. Публика отнеслась очень трогательно ко мне, и после дискуссий мне только, в виде заключительного слова, осталось констатировать полное согласие между мною и моими оппонентами…

Пфейфер начал свою реплику с того, что выразил свою „скорбь“, что фагоцитоз снова выплыл на поверхность (я ему хотел вцепиться в бороду, но потом решил, что более достойно с моей стороны будет третировать его молчанием), но что он надеется, что эта гипотеза, как и многие другие, переживает волнообразную эволюцию и что она не замедлит в скором времени опуститься снова на глубине волны; он очень скорбит, что, несмотря на его многолетнюю систематическую оппозицию, находятся ученые, которые ищут объяснения иммунитета вне его бактериолизинов… На эту тему он говорил довольно много, и я видел, что ему действительно больно, что с ним никто больше не считается… Его не только никто не поддержал, но его никто всерьез не принимал. По-моему, Пфейфер себя заживо похоронил, потому что он не сумел вовремя отказаться от своей исключительности. Он, бедный, так был озлоблен всеобщим невниманием к его бактериолизинам, что стал говорить глупости… Он говорил с пеной у рта, и я не раз видел улыбку на устах председателя… Грубер в заключении указал на чрезвычайно важную роль фагоцитоза в большинстве случаев.

Простите, мой дорогой, что я пишу так несуразно. Кругом меня шум, но я все-таки хотел немного поделиться с Вами.

Крепко Вас целую. Ваш А. Безредка».

Вернувшись из России, Мечников занимался главным образом изучением кишечной флоры и вопросом о влиянии на организм различных пищевых режимов. Большая часть опытов проводилась над всеядными животными, которые в этом отношении ближе всего подходили к человеку. Исследования показали, что наименьшее количество ядовитых продуктов оказалось у животных, которых кормили овощами и фруктами, имеющими много сахара. Мечникову удалось довести до минимума образование ядов у животных, давая им смешанную пищу с примесью молочнокислых бактерий.

На основании этих опытов Мечников делал выводы относительно пищевого режима и для человека. Однако он убедился, что количество ядовитых продуктов в человеческом организме обусловлено не одним только родом пищи. Иногда оно бывает различным при совершенно одинаковом питании. Очевидно, в кишках имеются какие-то микробы, способствующие или мешающие развитию гниения. Эти вопросы требовали еще длительного и тщательного изучения.

Для себя Мечников установил строжайший режим питания, которого придерживался многие годы, систематически наблюдая за своим здоровьем. Стремясь всячески продлить свою жизнь, ученый был занят вопросом, какое влияние на долголетие окажет его система обеззараживания всей пищи и устранения «дикой» микрофлоры кишечника путем систематического потребления кислого молока и чистых культур болгарской палочки. Сможет ли он на примере собственной жизни доказать правильность своей теории? Илья Ильич не забывал при этом обращать внимание своих оппонентов на то обстоятельство, что в семье Мечниковых мало кто переходил грань пятидесятилетия. Наследственное недолголетие плюс с детства слабое здоровье и позднее начало опыта (Мечникову, когда он окончательно установил для себя гигиенический режим, исполнилось пятьдесят три года) — все это должно было учитываться при оценке результатов опыта. В 1911 году Илье Ильичу исполнилось шестьдесят шесть лет, а его работоспособности и ясности мысли могли позавидовать и молодые.

В мае того же года Мечников снова выехал в Россию, во главе экспедиции института Пастера.

Вместе с мужем на родину выехала и Ольга Николаевна Мечникова. Она писала о том, какое счастье испытывал Илья Ильич, путешествуя по Волге — могучей русской реке: «В течение этого пятидневного переезда Илья Ильич единственный раз в жизни, кажется, предавался с наслаждением отдыху, следя глазами за тихим успокоительным пейзажем убегающих берегов.

Волга разлилась на огромное пространство. Местами леса, глубоко погруженные в воду, стояли, отражаясь в ней, точно заколдованные… Иногда на пристани или на палубе раздавались хватающие за душу волжские песни».

Экспедиция Мечникова высадилась на северном берегу Каспия, в казахских степях. «Перед нами, — продолжала свои записи Ольга Николаевна, — расстилалась степь, бесплодная, песчаная… Казалось, как возможно жить в ней. Но мало-помалу прелесть необъятного пространства, чистота воздуха, тишина, степной аромат — все это охватывает тебя, и ты начинаешь понимать, что можно не только жить в этой пустыне, но и любить ее».

Илье Ильичу, давно занимавшемуся вопросом о возбудителях туберкулеза, было известно, что люди, живущие в астраханских степях, почти не знают чахотки, но очень легко заражаются ею, попав в соприкосновение с городским населением. Мечников предполагал, что в природе существует естественная вакцинация к туберкулезу. Только этим можно объяснить, почему при широком распространении туберкулеза большинство людей все же не заболевает. Очевидно, существуют ослабленные расы туберкулезных бацилл, которыми человек заражается в детстве, и это предохраняет его против более сильных бацилл. Этим объяснялось, по мнению Мечникова, то, что жители степей, где нет туберкулезных бацилл, не подвергаются естественной вакцинации, а потому скорее заболевают, попав в зараженную среду.

Помимо проверки этого предположения, экспедиции предстояло изучение чумы на месте постоянных ее вспышек.

В состав экспедиции института, слившейся затем с русской чумной экспедицией, входили ученые Бюрнэ, Салимбени, Тарасевич и другие.

Чумной очаг находился в степи. Нужно было решить вопрос, сохраняются ли микробы чумы в трупах погибших людей. Разрывались могилы, полуразложившиеся трупы подвергались лабораторному исследованию. Было установлено, что трупы, насекомые, земляные черви, окрестная почва спустя некоторое время после эпидемии микробов не содержат.

Мечников с частью экспедиции углубился в степь. Необходимо было выяснить степень восприимчивости кочевников к туберкулезу. С помощью специальной диагностической реакции, дающей возможность распознать туберкулез, удалось найти подтверждение гипотезы Мечникова.

Впечатления у Ильи Ильича от российской действительности были тягостными: гонение передовых ученых прославившимся своей крайней реакционностью министром просвещения Кассо, еврейские погромы, чинимые черной сотней на юге и западе России, разложение правящих кругов.

В то же время Мечников видел растущие силы народа, отмечал усилия передовой части интеллигенции распространить знания в самых отдаленных уголках России. Илья Ильич перестал рассчитывать на прогрессивные реформы и ожидал разрешения назревших проблем от передовой части русского общества помимо правительства и наперекор ему.

Тяжелые переживания, перенесенные во время путешествия, трудности и лишения плохо отразились на здоровье Ильи Ильича. Все время он старался быть бодрым и даже заражал своей жизнерадостностью других, но когда члены экспедиции собрались в Сарепте, Мечников почувствовал упадок сил. Угнетающе действовала жара. У Ильи Ильича усилились перебои сердца, он испытывал боль вдоль грудной клетки.

Работа экспедиции была закончена. В Астрахани представители земства проводили Илью Ильича. Илья Ильич тепло прощался с местными врачами-бактериологами, незаметными героями, ведущими борьбу с грозными болезнями.

Низким простуженным голосом загудел пароход. Уходила вдаль пристань, и неторопливо плыли навстречу берега Волги. На носу парохода Илья Ильич и Ольга Николаевна. Волжский ветер бросает прядь седых волос в лицо Мечникову. Илья Ильич вынул из кармана письмо — его вручили ему перед самым отъездом из Астрахани. Друг писал из французской провинции. Мечников попросил Ольгу Николаевну прочесть вслух письмо доктора Ру:

«Дорогие мои! В течение трех дней здесь были грозы. Одна за другой гремели днем и ночью. Мы наблюдали грандиозную картину — горы, освещенные молниями. С грозами пришел дождь, он воскресил деревья, и виноградники повеселели.

…Читали ли вы в газетах о подвигах летающих людей? Невозможно не быть взволнованным, когда в течение одного дня десять аэропланов смогли пролететь больше ста километров. Летающий человек будущего не будет похож на сегодняшнего ни морально, ни физически…»

Илья Ильич задумался… Шумели колеса, отбрасывая волны реки. Глухо стучала паровая машина. Так же глухо билось сердце Ильи Ильича, утомившееся за десятки лет напряженного труда, непрерывного горения.

«Ошибка» доктора Манухина

По возвращении в институт Пастера Илья Ильич решил точно выяснить, какую рабочую нагрузку он может потребовать от своего больного сердца. Однажды в воскресенье, когда в институте было пусто, Мечников забрел туда. Он искал гостившего тогда в Париже доктора Манухина. Мечников обратился к нему с просьбой исследовать его сердце. Никогда до сих пор Илья Ильич ни к кому с подобной просьбой не обращался. Манухин охотно согласился. Он тщательно определил границы сердца и отметил его расширение. Затем приступил к выслушиванию сердечных тонов. Илья Ильич строгим испытующим взглядом следил за выражением лица доктора.

— Не правда ли, у меня слышен шум у верхушки сердца и на аорте?

После утвердительного ответа врача Илья Ильич взволнованно его поблагодарил:

— Спасибо вам! Мне мои друзья говорили, что у меня очень хорошее сердце. Даже настолько хорошее, что шутя называли «детским сердцем». «Детское сердце» в мои-то годы?! А я, старый, дурак, верил! Представьте себе, верил и думал, что сохраняю себя от склероза благодаря своему режиму… Как же они не понимают, в какое глупое положение поставят меня, когда на вскрытии найдут такой сильный склероз!.. Обидно! Не поверите: ужасно обидно, что я стариком стал применять режим, который продлил бы мою жизнь, если бы я начал применять его до развития склероза… Обещайте мне, — продолжал Илья Ильич, — что после моей смерти вы опубликуете все, что сегодня нашли у меня.

Доктор Манухин такое обещание дал. Он понял, что Мечников думал больше о своем учении, чем о собственном существовании.

Манухин не знал, что друзья скрывали от Ильи Ильича истинное состояние его здоровья. Пришлось доктору Манухину исправлять свой промах. Улучив момент, он как-то подошел к Мечникову и попытался уверить его в происшедшей ошибке.

— Во всем виновата трубка, которая была засорена, когда я выслушивал вас, Илья Ильич.

Был назначен консилиум, и общими усилиями врачей Мечникова успокоили.

Прошло несколько месяцев. Манухин покидал институт Пастера и возвращался в Россию. Перед отъездом к нему подошел Мечников и напомнил о первом осмотре.

— А вы помните, — сказал Илья Ильич, — что обещали мне весной? Так не забудьте же!..

В заботе о своей теории продления жизни он просил Манухина опубликовать данные о раннем склерозе, его сосудов.

Летом 1913 года Мечниковы поселились в Сен-Леже, очаровательном местечке на опушке леса Рамбулье. Друзья настаивали на необходимости полного отдыха, но Илья Ильич возражал, говоря, что работа для него не труд, а удовольствие. Помирились на том, что Мечников взял с собой все необходимое для «небольшой» работы.

Осенью Илья Ильич вернулся в Париж окрепший, как показалось близким, в бодром настроении, готовый продолжать свою деятельность. Но 19 октября у него начался сильнейший сердечный припадок. Ему не хватало воздуха, он задыхался. Как только наступило некоторое улучшение, Мечников попросил журнал и записал в нем:

«Во все время припадка сознание не обнаруживало ни малейшего ущерба, и, что меня особенно радует, я не испытывал страха смерти, хотя ждал ее с минуты на минуту. Я не только рассудком понимал, что лучше умереть теперь, когда еще умственные силы меня не покинули и когда я уже, очевидно, сделал все, на что был способен, но и чувства мои спокойно мирились с предстоящей катастрофой…

Если может казаться, что смерть в 68 лет и 5 месяцев преждевременна, то нельзя забывать того, что я начал жить очень рано (уже 18 лет я напечатал первую научную работу), что всю жизнь очень волновался, прямо кипел. Полемика по поводу фагоцитов могла убить или совершенно ослабить меня еще гораздо раньше. Бывали минуты (помню, например, нападки Любарша в 1889 году и Пфейфера в 1894 году), когда я готов был расстаться с жизнью. К тому же рациональной (с моей точки зрения) гигиене я стал следовать только после 53 лет, когда у меня были уже признаки артериосклероза…

В общем меня радует сознание, что я прожил не бессмысленно, и меня утешает мысль, что я считаю все свое мировоззрение правильным. Собираясь умереть, я не имею и тени надежды на будущую жизнь, на „потусторонний мир“, и я спокойно предвижу полное „небытие“… Пусть же те, которые воображают, что, по моим правилам, я должен был бы прожить 100 лет и более, „простят“ мне преждевременную смерть ввиду указанных выше обстоятельств (раннее начало очень кипучей деятельности, очень беспокойный, нервный темперамент и то, что я начал вести правильную жизнь лишь очень поздно). И. М.».

Чувствуя, что жить осталось немного и что смерть может нагрянуть неожиданно, Илья Ильич решил написать также свое последнее слово самому любимому человеку — Ольге Николаевне.

«…Я пишу эти строки, моя дорогая, тебе одной… говорю тебе прямо все, о чем думаю и чего мне хотелось бы, помышляя о конце.

Мое первое и самое сильное желание… чтобы ты не приходила в отчаяние после моей смерти и не делала бы решительно ничего, что могло бы подвергнуть твою жизнь и здоровье опасности…

То обстоятельство, что я всю жизнь мог много работать, в сильной степени зависело от тебя. Это содействовало тому, что я 33 года, проведенные с тобой, был очень счастлив. Говорю это, разумеется, от самого чистого сердца и глубоко благодарю тебя…

Я, разумеется, не считаю себя свободным от больших недостатков. Но в общем у меня все же остается сознание, что я не недобросовестно провел свою уже длинную и нередко сложную жизненную колею. Поэтому состояние души моей вообще спокойное, и я сознаю, что сколь возможно провел счастливо свою жизнь».

До поры до времени это письмо в запечатанном конверте должно было лежать в личных бумагах Мечникова.

«Война была бы безумием…»

Отпуск в 1914 году Илья Ильич снова проводил в Сен-Леже. Маленькая дача, которую сняли Мечниковы, была названа «Норкой». Занятый размышлениями над вопросом о естественной смерти, Илья Ильич производил наблюдения в наскоро организованной лаборатории над бабочками шелковичного червя. У этих бабочек недоразвитые органы питания, и есть они не могут. Но, наблюдая бабочек, Мечников установил, что они умирают не от голода, так как за двадцать пять — тридцать дней своего существования их организм не доходит до истощения. Мог последовать вывод, что насекомые гибнут от самоотравления из-за наличия в их организме каких-то ядовитых микробов. Чтобы прийти к определенному заключению, необходимо было выявить этих микробов.

Невозможность обнаружить имеющимися средствами «невидимых» микробов, существование которых предполагалась при некоторых инфекционных болезнях, сильно заботила Мечникова.

Тишина, покой, красота окружающей природы и любимые занятия благотворно действовали на Илью Ильича. В то время были написаны проникновенные воспоминания о его друге Сеченове.

Стояла прекрасная погода, дозревали хлеба. Совершая длительные прогулки, Мечников с чувством радости наблюдал мирный труд земледельцев.

28 июля Австрия объявила войну Сербии. Весть о начале кровавой бойни казалась в обстановке сельской жизни особенно чудовищной. Мечников не хотел этому верить. «Как можно, чтобы в Европе, в стране цивилизованной, не пришли к соглашению без войны! — говорил Илья Ильич. — Война была бы безумием… Нет, война невозможна!»

Но ближайшие дни показали всю неосновательность этих надежд. Началась страшная, кровопролитная первая мировая война.

С трудом добравшись до Парижа, Мечников поспешил в институт. «Никогда не забуду, — пишет Ольга Николаевна Мечникова, — каким он вернулся… Передо мной был старик, сгорбленный, точно под тяжестью ноши: обычное оживление его погасло и уступило место тяжко удрученному выражению».

В предисловии к работе, написанной в этот период, Мечников в таких выражениях характеризовал (положение, в котором оказался Пастеровский институт после объявления войны:

«Эти страницы были написаны при особых условиях. Если не под звуки пушечных выстрелов, то в ожидании таковых мне пришлось провести несколько недель в моей парижской лаборатории, поставленной на военное положение. Последнее сказалось в том, что деятельность Пастеровского института почти совершенно прекратилась. Из боязни оставить лабораторных животных без корма их убили, лишив работающих возможности продолжать исследования. Сараи института наполнились дойными коровами, молоко доставлялось в больницы и детские приюты. Большинство молодых сотрудников, ассистентов и служителей ушли на войну, и на месте остались лишь женская прислуга и старики. В качестве такового я очутился в невозможности вести далее мои опыты и в обладании продолжительного досужего времени».

Но Мечников не мог прекратить работу. Он достал где-то больную диабетом собаку и исследовал ее органы. Мечникову ошибочно показалось, что диабет — инфекционная болезнь. Он искал микробов диабета и не находил их. Он привил поджелудочную железу больной собаки другой, здоровой, и нашел у нее признаки диабета — сахар в моче.

Результат ободрил старого ученого, но собак не было, и опыты пришлось прекратить. Тогда Мечников углубился в литературную работу. Он пишет книгу об основателях современной медицины.

Свою книгу Илья Ильич написал не для врачей, а «для тех молодых людей, которые зададут себе вопрос о том, куда направить свою деятельность».

Великий естествоиспытатель не понимал причин, вызвавших войну. Он был уверен лишь в том, что «безумная война, которая как снег на голову упала… повлечет продолжительный период спокойствия». Мечников наивно предполагал, что «эта беспримерная бойня надолго отобьет охоту воевать и драться и вызовет в непродолжительном времени потребность более разумной работы». Илья Ильич не знал простой вещи, что архимиллионеры вроде барона Бишофсгейма, Круппа и Шнейдера ради своей выгоды, ради золота обманывали народы и гнали их на кровавую бойню.

«Пусть те, у кого воинственный пыл еще не остынет, — писал Илья Ильич, — лучше направят его на войну не против людей, а против врагов в виде большого количества видимых и невидимых микробов, которые отовсюду стремятся завладеть нашим телом и помешать нам провести наш нормальный, полный цикл жизни.

Достигнутые до сих пор большие успехи новой медицины дают право надеяться, что более или менее в отдаленном будущем человечество избавится от главнейших постигающих его болезней».

Мечников обращался не по адресу. Тем, у кого не остывала охота воевать, не нужна была борьба с микробами, с эпидемиями заразных болезней. Микробы были их союзниками, а не врагами. В другую эпоху, когда не было уже на свете Мечникова, империалисты-человеконенавистники построили чудовищные фабрики бактерий, они разводили миллиарды микробов — чумы, холеры, сапа, для того чтобы сбрасывать бактериологические бомбы. Этим силам разрушения и зла во всем мире противостояла и противостоит истинная наука во главе с соотечественниками Ильи Ильича.

Несмотря на тяжелые условия военной обстановки, книга «Основатели современной медицины» разошлась в нескольких изданиях. Жизнь замечательных ученых и история борьбы с микробами были изложены в ней так мастерски, что читатель вместе с автором переживал историю великих открытий, которые легли в основу современной медицины.

Отношение Мечникова к медицине, к вопросам продления жизни человека ярко характеризуется следующим эпизодом. Однажды профессор медицины, парижская знаменитость, пригласил Илью Ильича к себе в клинику, чтобы продемонстрировать способ, дающий возможность определить продолжительность жизни больных воспалением почек (нефритом). Мечников во время осмотра клиники хмурился и уехал крайне недовольный. По дороге он раздраженно сказал:

— Я всю жизнь ищу, как оттянуть смерть человека, а они вычисляют, как скоро она наступит… Разве это задача медика?!

Илья Ильич страстно любил жизнь. После удачной работы в лаборатории он иногда раньше времени уходил из института, объясняя своим друзьям:

— Сегодня я усиленно поработал и за это заслужил удовольствие. Пойду посижу у колыбели новорожденного ребенка… Люблю я глядеть на зарождающуюся жизнь!

Частенько Илья Ильич превращал институт в детский сад. Была у него крестница — маленькая девчурка. В праздники она и ее подруги получали приглашение от Ильи Ильича в институт. Там устраивалось угощение, и по длинным коридорам почтенного учреждения раздавался топот детских ног и звонкий смех.

Годы войны припорошили снегом голову Мечникова. Маленькие дети на улице называли теперь Илью Ильича Pere Noël — Дедом Морозом. Карманы его всегда были полны лакомств для ребят.

16 мая 1915 года Илье Ильичу Мечникову исполнилось семьдесят лет.

«Я дошел до предела нормальной жизни, определенного еще царем Давидом и подтвержденного систематическими исследованиями Лексиса и Боддио, — писал Мечников. — Я еще способен работать и мыслить… Я никогда не знал моих дедов. То, что я дожил до семидесяти лет в сравнительно удовлетворительном состоянии, я приписываю своей гигиене: более восемнадцати лет я не ем ничего сырого, по возможности засеваю кишки молочнокислыми бактериями. Но это лишь первый шаг».

Институт отпраздновал юбилей Мечникова. Сотрудники горячо приветствовали своего учителя. Это искреннее признание и преданность глубоко растрогали Илью Ильича.

После летнего отдыха Илья Ильич чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы вести обычную работу в лаборатории. Так продолжалось до 9 декабря, когда Мечников заболел инфлуэнцей. В ночь с 12 на 13 декабря у него был сильнейший приступ сердечной астмы. По совету друзей, больного перевезли в Париж, так как рассчитывать на медицинскую помощь в Севре было трудно.

При больнице Пастеровского института Мечникову предоставили небольшую квартиру.

Начались длительные страдания, которые привели к трагическому концу.

В первое время после переезда в больницу Илья Ильич не был еще прикован к постели. Он одевался и, полулежа на кушетке или в кресле, читал газеты, научные журналы и книги.

С фронта приходили письма от учеников. Один из них писал:

«Работы здесь масса. Теперь уходят подкрепления, и приходится осматривать каждого солдата на дифтерию… Лаборатория моя — конура без света и без воздуха… Когда хлопочу о другом помещении, привожу как главный аргумент, что садовнику некуда класть свой инструмент, так как моя лаборатория раньше служила для этого… Среда здесь тоже своеобразная. За столом от одного врача, например, пришлось услышать такую теорию: теплокровные животные появились раньше холоднокровных, так как температура Земли раньше была выше. Это не мешает такому врачу иметь три галуна и заведовать больницей…

Еще раз, Илья Ильич, не поминайте меня слишком плохо. Искренне и глубоко люблю Вас.

Ваш Е. Вольман».

Последние дни

Вести с театра войны несказанно волновали Мечникова. Он продолжал интересоваться жизнью института, беседовал со своими друзьями и посетителями. Доктор Ру, ежедневно навещавший больного, проявил к нему исключительное внимание и заботу.

— Я всегда знал, — взволнованно говорил Илья Ильич своей жене, — что Ру добр и что он настоящий друг, но теперь только вижу, какой он удивительный друг.

Доктора также делали все возможное, чтобы облегчить мучения больного, но все заботы, вся преданность не могли остановить естественного хода болезни.

С каждым днем Мечникову становилось хуже. По ночам он просыпался от удушья. Лицо синело и искажалось от боли, руки сводило в судороге. Затем наступало некоторое облегчение до нового приступа. Врачи вынуждены были прибегнуть к помощи наркотиков.

Прекрасно отдавая себе отчет в неизбежности рокового исхода болезни, Мечников сохранял душевное спокойствие и находил слова ласки и утешения для близких. Все навещавшие Илью Ильича поражались его мужеству и терпению.

Иногда в Париж приезжали соотечественники, и тогда Илья Ильич с жадностью набрасывался на них, стараясь узнать возможно больше о родной стране.

Илья Ильич глубоко и горячо любил русский народ. Он высоко ценил моральный облик своего народа. «Усиленное искание правды в жизни, — писал Мечников, — стремление согласовать поступки с основными теоретическими принципами составляет, как уже давно было замечено, одну из характернейших черт русского духа».

…В комнату Ильи Ильича Ольга Николаевна привела приехавшего из России. Она знала, какую радость приносят больному его соотечественники, и разыскивала их по Парижу. Илья Ильич оживился, попросил садиться и не обращать внимания на его немощь.

— Так хочется знать, что делается в России! Уж вы простите старика, что потревожил вас.

Ему рассказывают все, что знают о России. Если посетитель врач, то он после визита обычно извиняется перед Ольгой Николаевной, что утомил больного.

— Я пытался уйти, но Илья Ильич не отпускал. Я не должен был так утомлять его.

На это Ольга Николаевна отвечала:

— Ах нет, нет!.. Он ведь только этим и живет. Он всегда так хочет видеть приезжих из России, так оживляется, когда к нему приходят, так дорожит возможностью таких встреч! Отказать ему в этом нельзя. Он даже лучше себя чувствует в эти дни. Вынужденная бездеятельность для него всего тяжелее.

Записи в журнале не прекращались. Мечников считал своим долгом делать наблюдения над своим здоровьем: пока он жив, опыт должен продолжаться.

В марте 1916 года Мечникова навестил его любимый ученик Лев Александрович Тарасевич. Он был известен не только как крупный русский ученый, но и как прогрессивный деятель России и Болгарии. В 1905 году он был вынужден выехать из Одессы, так как стало известно о его крупной денежной помощи социал-демократам.

Свидание с другом очень обрадовало Илью Ильича. Тарасевич посоветовал больному курить особый сорт сигар для облегчения припадков.

— На старости лет я стал курильщиком, — невесело заметил Илья Ильич.

Когда наступили жаркие дни, Ру предложил Илье Ильичу перебраться в бывшую квартиру Пастера. Этот переезд приобретал символическое значение, и Илья Ильич с волнением говорил:

— Смотрите, как жизнь моя связана с Пастеровским институтом! Долгие годы работал я в нем, провел в нем свою болезнь. Чтобы окончательно закрепить связь, надо бы сжечь мое тело в печи, где сжигают опытных животных, и сохранить мой пепел в каком-нибудь сосуде на одном из шкафов библиотеки.

— Что за похоронная шутка! — ответил Ру.

Но Илья Ильич не шутил. Позже он спросил жену:

— Ну, что ты скажешь о моем предложении?

26 июня Мечникова перенесли в бывшую квартиру Пастера. Это доставило ему большое удовольствие — он был ближе к своей лаборатории.

9 июля больному стало холодно, температура упала до 35,2. Впервые он не попросил сделать записи в журнале.

В два часа дня 15 июля страшное удушье возобновилось. Илья Ильич дышал кислородом.

«Вдыхая кислород, — писала Ольга Николаевна Мечникова, — он вдруг вздрогнул всем телом.

— Это конец… Так умирают, — прошептал он.

Часы на ночном столике показывали четыре.

— Нет, — сказал он, — они остановились. Давно уже пробило четыре. — Он улыбнулся. — Странно, что они остановились раньше меня, — пошутил он. — Пойди посмотри, который час.

Было четыре часа сорок минут… Затем я умоляла Илью Ильича не представлять себе ужасов и старалась ободрить его.

— Дитя мое, да зачем же ты успокаиваешь меня! Я ведь вовсе не волнуюсь, а просто констатирую факт…»

В эту минуту вошел доктор Салимбени. Илья Ильич обратился к нему:

— Салимбени, вы друг. Скажите: это конец?

На его возражение он только сказал:

— Помните свое обещание. Вы меня вскроете. И обратите внимание на мои кишки. Мне кажется, что теперь в них дело…

Заметив, что больной сделал резкое движение, Ольга Николаевна обратилась к Илье Ильичу с просьбой беречь себя. Ответа не последовало. Жизнь ученого оборвалась.

18 июля 1916 года состоялись гражданские похороны Мечникова, согласно воле покойного, без речей и без почестей. Тело его было сожжено; урна с прахом поставлена в библиотеке института Пастера.



***



Далекое детство. Чердак дома Богомоловых. Худой, узкогрудый, с большим лбом юноша клянется все свои силы отдать познанию природы. Илюша Мечников избирает свой жизненный путь…

Клятву, данную в юности на верность науке, Илья Ильич свято выполнял всем великим трудом своей большой жизни. Имя Мечникова вошло в историю как имя одного из основателей современной биологии и научной медицины.

Почти все русские бактериологи конца прошлого и начала нынешнего века были учениками Ильи Ильича Мечникова. Он основал школу русских охотников за микробами.

Весь направленный в будущее, Илья Ильич оставил молодежи свое благородное завещание.

«Я очень хорошо знаю, что многое у меня гипотетично, но так как положительные данные добываются именно при помощи гипотез, то я нисколько не колебался в опубликовании их. Более молодые силы займутся их проверкой и дальнейшим развитием. Пусть они примут мою попытку за род завещания отживающего поколения новому…»

Незадолго перед смертью, когда в лаборатории зашла речь о перспективах, намечающихся в медицине, о предстоящих открытиях, Илья Ильич со вздохом сожаления сказал своим ученикам:

— Вы все это увидите, а я уж не увижу!

Немного не дожил Мечников до великих перемен, превративших царскую Россию в новое, невиданное в истории человечества государство освобожденного труда. Наука в молодой Советской стране поставлена в такие условия, о которых всю жизнь мечтал Мечников. Институты имени Мечникова в СССР стали великолепными научными учреждениями, в которых продолжается разработка идей великого русского ученого.

Основные даты жизни и деятельности Ильи Ильича Мечникова

1845 — 3 (15) мая родился Илья Ильич Мечников.

1856 — Поступил во второй класс 2-й Харьковской гимназии.

1862 — Окончил гимназию с золотой медалью. Поступил в Харьковский университет.

1863 — Работал в лаборатории физиологии профессора Щелкова. Впервые прочел книгу Дарвина «О происхождении видов». Опубликовал свою первую научную работу «О стебельке сувойки».

1864 — Окончил университет.

1865 — Открыл перемежающиеся формы размножения у нематод. Встретился с Герценом. Совместно работал с А. О. Ковалевским. Начало серии классических работ по сравнительной эмбриологии.

1866 — Познакомился с Сеченовым. Работал в лабораториях Западной Европы. Опубликовал свыше десяти научных работ.

1867 — Защитил магистерскую диссертацию. Получил вместе с А. О. Ковалевским премию Бэра. Избран доцентом Новороссийского университета.

1868 — Перешел доцентом в Петербургский университет. Защитил докторскую диссертацию.

1869 — Женился на Людмиле Васильевне Федорович. Был забаллотирован реакционными профессорами в Медико-хирургическую академию.

1871 — Совершил поездку на остров Мадейру в связи с болезнью жены.

1872 — Занимал кафедру зоологии и сравнительной анатомии в Новороссийском университете. Руководил прогрессивной профессурой в ее борьбе за свободу науки.

1873 — Смерть Людмилы Васильевны Мечниковой.

1874 — Продолжал исследовательские работы по сравнительной эмбриологии.

1875 — Вступил в брак с Ольгой Николаевной Белокопытовой.

1876 — Написал в «Вестник Европы» очерки «Происхождение видов».

1877 — Закончил несколько работ по зоологии беспозвоночных. Написал статью в «Вестник Европы» — «Очерк воззрений на человеческую природу».

1878 — Занимался исследованиями пищеварительной системы у беспозвоночных.

1882 — В знак протеста против реакции ушел из Новороссийского университета. Произвел классический опыт с введением шипа розы в тело личинки морской звезды, что послужило началом долголетних исследований фагоцитов.

1883 — Произнес речь на съезде русских естествоиспытателей и врачей в Одессе «О целебных силах организма», в которой впервые изложил основы учения о фагоцитах. Был избран членом-корреспондентом Российской Академии наук.

1884 — Наблюдал впервые борьбу фагоцитов с болезнетворными грибками у водяных блох — дафний.

1886 — Был назначен директором первой в России и второй в мире бактериологической Пастеровской станции.

1888 — Ушел с бактериологической станции. Был вынужден уехать из России. Опубликовал работы о роли фагоцитов при туберкулезе.