Ольга Николаевна лечилась в Швейцарии. Илья Ильич и его друг доктор Ру напряженно работали в лаборатории, используя дорогое время, оставшееся до съезда. К величайшей досаде обоих ученых, их труд прерывался нескончаемым потоком посетителей. В институт Пастера, в эту Мекку охотников за микробами, приезжали правоверные бактериологи из всех стран света. Да и не только бактериологи. Любой человек, имевший отношение к биологии и медицине, счел бы непростительной глупостью не использовать случая пребывания в Париже, чтобы не пойти в институт Пастера. Русские же путешественники все поголовно делали визиты Мечникову, всемирная известность которого составляла гордость соотечественников.

Илья Ильич на курсах бактериологов при институте Пастера читал лекцию о возвратном тифе. После лекции демонстрировались препараты. Во время этих демонстраций Мечников заговорил с пожилым человеком с седеющей головой. Оба собеседника не очень уверенно говорили по-французски. И вдруг Илья Ильич рассмеялся и сказал: «А зачем это мы, Александр Яковлевич, мучаемся, не лучше ли нам перейти на ридну мову…» Мечников узнал земляка по Харькову и заключил его в свои объятия.

В очередное воскресенье Илье Ильичу пришлось отменить занятия в лаборатории, что было большой жертвой с его стороны, так как воскресные дни из-за отсутствия посетителей оказывались самыми продуктивными в работе. В это воскресенье в Севре (пригороде Парижа, где Мечниковы проводили летние месяцы) у Ильи Ильича обедали Ру и гость из родного Харькова, профессор университета Александр Яковлевич Данилевский. Известный биохимик Данилевский создал первую в России большую физиолого-химическую школу. Его труды, посвященные ферментам, химии белков и проблемам питания, прочно вошли в физиологию.

Земляк Ильи Ильича — Данилевский, раньше на несколько лет Мечникова окончивший Харьковский университет, первоначально возглавлял кафедру в Казанском университете, но был уволен за участие в защите преследуемого царским правительством ученого-анатома Лесгафта. Позднее Данилевский вернулся в Харьков профессором физиологической химии. Александр Яковлевич живо рассказывал о Харьковском университете, о трудных условиях научной деятельности на родине Мечникова.

Прошедший в теплой и непринужденной обстановке обед закончился в саду. Беседа продолжалась под сенью тенистых деревьев.



…Все меньше времени оставалось до лондонского съезда. Сотни опытов производились для освещения сложнейшей проблемы иммунитета.

«До конгресса остается всего месяц с небольшим, и потому нельзя терять ни единой минуты…» — писал Илья Ильич жене в те дни.

Мечников в Лондоне. В столицу Великобритании съехались сотни ученых из разных стран света.

О том, как выступал Илья Ильич, по его весьма кратким сообщениям судить трудно: «сошло благополучно» — вот и все, что Мечников писал о своих речах на научных съездах. Другую оценку дают его друзья.

В дни съезда Ру писал в Париж: «Мечников сейчас занят демонстрацией своих препаратов, и к тому же он не рассказал бы вам всего своего собственного успеха. Он говорил с такой страстью, что всех воспламенил. Мне кажется, что с сегодняшнего дня теория фагоцитов приобрела много новых друзей».

И здесь фагоциты!

При явлениях воспаления, чем бы оно ни было вызвано — ожогом, обморожением, инородным телом, микробами, — можно наблюдать одну и ту же картину: к месту воспаления, пробираясь через стенки кровеносных сосудов, выходят белые кровяные тельца (лейкоциты) и окружают пораженное место. Процесс выхода лейкоцитов из стенок кровеносных сосудов принадлежит к одному из наиболее удивительных явлений в природе.

Человек порезал себе руку. В рану успели проникнуть микробы. С этого началось. Прошло несколько часов — рука покраснела, распухла, появились жар и боль. Знакомая и давно известная картина: еще тысячи лет назад врачи древности довольно подробно описали все признаки воспаления. Но никто не знал природы воспаления — этого самого распространенного болезненного состояния. Мечников сорвал покрывало тайны, окутывавшее воспалительные процессы. Фагоциты играют главную роль и в воспалении.

Сложна и причудлива система кровеносных сосудов. Сердце, подобно насосу, гонит кровь в крупные артерии, которые, бесконечно дробясь, заканчиваются бесчисленными капиллярами — тончайшими кровеносными трубками. Толчок за толчком быстро пробегает свой круг кровь. В токе крови плывут фагоциты, оберегая наше здоровье. Но вот в каком-то месте организма через рану под кожу проникли микробы. На участке, где в организм пробрались микробы, ток крови в капиллярах замедлился. Фагоциты из середины кровяного русла, где они до того двигались, подошли к стенкам сосудов и медленно продвигаются вдоль них.



Борьба между бактериями и фагоцитами. Через рану (справа) в тело проникают бактерии. К ране через стенку кровеносного сосуда (разрез его виден слева) спешат фагоциты. Внутри сосуда — округлые красные кровяные тельца и неправильной формы — фагоциты.



Все это Мечников впервые в истории науки подверг глубокому микроскопическому исследованию. В наши дни мы имеем возможность в натуральных красках на большом полотне киноэкрана увидеть воспалительный процесс. Вот в тончайшем капилляре бежит кровь. В токе крови красные бляшки — это красные кровяные тельца. У стенок капилляра проплывают белые кровяные тельца — фагоциты. Заметим, что некоторые из них имеют крупные ядра, а другие — мелкие. Еще внимательнее вглядываясь в экран, мы замечаем, как белые кровяные тельца — те, у которых мелкие ядра, — вытягивают отростки в направлении стенки сосуда.

Из чего состоит эта внутренняя поверхность сосуда, куда направляет свой отросток фагоцит? Разумеется, из клеток. Она выложена ими, как мозаикой. Одна клеточка плотно прилегает к другой. Отросток, выпущенный фагоцитом, попадает в то место, где клеточки касаются одна другой. Отросток фагоцита как бы раздвигает клеточки и затем весь фагоцит втискивается в стенку сосуда. Кажется, что фагоцит спешит вылезть из сосуда и направиться туда, где нужна его помощь. Вот он ползет между клетками стенки сосуда. Вот он выползает наружу и покидает сосуд. Многие сотни тысяч, миллионы фагоцитов выходят из кровеносных сосудов и спешат к пораженному микробами участку нашего тела. Прибыв на место, они набрасываются на лютых врагов нашего здоровья — заглатывают и уничтожают микробов.

Способность фагоцитов приходить в необходимых случаях на помощь пораженным участкам организма Мечников объяснял так называемым положительным хемиотаксисом[23], который и обусловливает передвижение фагоцитов к месту поражения. Некоторые ученые той эпохи — такие имеются и в наши дни — были склонны приписать фагоцитам даже известные психические способности. С их точки зрения, фагоциты обладают своеобразным разумом. Идеалистические ошибки таких ученых вскрыл сам Мечников. В своей, ставшей впоследствии классической, книге «Лекции о сравнительной патологии воспаления» он писал:

«Совершенно ошибочно также приписывают телеологический[24] характер фагоцитарной теории, рассматривающей воспаление, как реакцию организма против раздражающих деятелей. Вся эта теория основана на законе эволюции, по которой свойства, полезные организму, сохраняются естественным отбором, тогда как вредные постепенно уничтожаются. Из низших животных выживают те, у которых подвижные клетки выходят на борьбу с врагом, захватывают его и разрушают; другие же, фагоциты которых не функционировали, должны необходимо погибнуть. Вследствие подобного естественного отбора полезные свойства, и в числе их те, которые служат для воспалительной реакции, устанавливались и передавались без заранее предусмотренной какой-нибудь цели, как это должно было делаться с телеологической точки зрения» (курсив наш. — Б. М.).

«Лекции о сравнительной патологии воспаления» подводили итог многим годам напряженной работы Ильи Ильича в области изучения внутриклеточного пищеварения и фагоцитов. Добытые в результате исследований факты приобрели форму стройной теории. Эта же книга определила направление будущих работ Мечникова и его учеников. Особый интерес приобрели исследования явлений старости и долголетия.

Главная цель книги, как заявлял Илья Ильич, состояла в том, чтобы установить прочную связь между учением о болезненных процессах и биологией вообще. Биолог в самом широком смысле этого слова, дарвинист Мечников настойчиво и последовательно внедрял в учение о болезнях сравнительно-биологический метод. Выводы биолога совпали с выводами патолога. Теория воспаления Мечникова стала классической.

Руку — друзьям, бой — противникам

Жизнь Ильи Ильича проходила в непрерывном вдохновенном труде. Он отлучался из лаборатории только для того, чтобы несколько часов поспать. Ольга Николаевна также не покидала института: она принимала больных, которые толпами шли к Пастеру за исцелением. Мечниковы живут в Париже, но они мало знают город: в труде протекают месяцы и годы. Появились новые друзья и новые недруги. Одним из самых близких товарищей Мечникова стал доктор Ру, спаситель детей от дифтерийного яда.

Доктор Ру и его товарищ по охоте за микробами Иерсен впервые в истории медицины добыли из дифтерийных палочек настоящий дифтерийный яд. От этого яда погибали лабораторные животные, от яда гибли или становились на всю жизнь калеками дети. Обнаружив убийцу, оставалось его обезвредить. Ру и независимо от него другой бактериолог, Беринг, пользуясь методикой Пастера, нашли способы ослабления дифтерийного яда, открыли противодифтерийную сыворотку. Илья Ильич назвал этот научный подвиг «триумфом новой медицины».

Ру жил одиноко, без семьи. Он был болен туберкулезом. Болезнь прогрессировала, и близился роковой исход. Илья Ильич добился, чтобы Ру переехал к нему. Когда больному становилось хуже, Мечников забывал о своей работе в лаборатории, не отходил от его постели. Летом Илья Ильич регулярно отправлял Ру в деревню. Наука обязана Илье Ильичу спасением от гибели славного охотника за микробами — доктора Ру.

Ру с любовью говорил в институте о Мечникове:

— Мечников отдыхает, работая за четверых. Какой восхитительный человек! Но его добродетель слишком высока, ею можно восхищаться, но ей нельзя последовать.

Июль 1890 года. Ру в письме сетует на Ольгу Николаевну за то, что и она работает сверх сил:

«Госпожа Мечникова делает все возможное, чтобы уставать. Я отсюда вижу ее среди больных, несчастной болезнью каждого пациента и счастливой от возможности лечить ее».

Доктор Ру узнает, что Илья Ильич закончил работу над «Лекциями о сравнительной патологии воспаления». Он пишет Мечникову:

«Это всем нам будет полезно. Что Вы пишете о препятствиях, вызванных Вашим незнанием французского! Лекция всегда хороша, если она учит чему-либо. А нам нужно все узнать о воспалении и о других вещах, которым Вы можете нас научить…

Я только что совершил прогулку по деревне. Есть вишни, но на самых кончиках веток вишневых деревьев. Я лазил по деревьям, как мальчишка, разодрал рубашку и ноги. Но вишни от этого стали еще. вкуснее. Жизнь в поле определенно лучше, чем в лаборатории… по крайней мере до октября месяца».

Но как бы хороши ни были вишни в садах и душистые травы на лугах, Мечников и Ру остаются учеными, и в их письмах все время слышатся отзвуки бури, которая бушует вокруг теории фагоцитов.

Доктор Ру отвечает на письмо Мечникова: «Итак, я вижу по Вашему письму, что оценка Коха теории фагоцитов Вас огорчила. Господин Кох не обладает никакой специальной компетенцией в этом вопросе. Он никогда не делал ни одного опыта по этому поводу. Значит, его мнение не имеет большой научной ценности. Но оно, к сожалению, имеет значение для других ученых из-за авторитета, которым обладает Кох. И вот поэтому-то Кох лучше бы сделал, если бы ничего не сказал».

Роберт Кох не признал теории фагоцитов. Придет время — он признает ее, а пока он научный противник Мечникова. Но это не мешает Илье Ильичу и его другу доктору Ру с величайшим вниманием следить за выдающимися работами Коха по изучению туберкулеза. В том же письме Ру пишет Мечникову:

«Что же касается его (Коха) открытия о лечении и иммунитете против туберкулеза, я думаю, что это очень серьезная вещь и что он доведет свои работы до конца. Но я не очень одобряю эту манеру заявлять на конгрессе о факте такой важности и не говорить о способе, при помощи которого он наблюдал его. Он должен был или совершенно молчать, или говорить до конца… Какие странные научные нравы!

После Вашего возвращения в Париж нам надо будет заняться опытами на эту тему в различнейших направлениях».

Каждый шаг жизни Мечникова — это непрекращающаяся битва за свои идеи и взгляды. Несдобровать противнику, если он встретится лицом к лицу с Ильей Ильичом!

Однажды к Мечникову пришел доктор, полемизировавший с ним в своей диссертации. Не успел он войти в кабинет Ильи Ильича и назвать свое имя, как Мечников тут же ошеломил его:

— Это вы не признали правильность моих наблюдений? Да неужели я решился бы опубликовать свои идеи без достаточной проверки!

Вслед за этим Мечников на память начал приводить ошибочные, по его мнению, толкования своего противника. Гость был так напуган гневной речью Ильи Ильича, что почти утратил способность возражать и забыл все свои заранее подготовленные доводы. Заметив смущение своего посетителя, Мечников хотел было перевести разговор на другую тему, но не смог сдержать себя и продолжал разносить работу своего противника. Обескураженный доктор после этого боялся встречаться с Мечниковым.

Глава пятнадцатая

БОРЦЫ С ХОЛЕРОЙ

Рискованные опыты

Грязная улица Парижа. По булыжной мостовой медленно движется похоронная процессия. Худые клячи тащат дроги, заставленные гробами. Из ворот выносят еще один гроб. Кто-то рисует на воротах черный крест. Редкий дом не отмечен этим зловещим знаком.

В одном из дворов разыгралась трагическая сцена, ставшая обычной для рабочих предместий Парижа. Женщина подошла к водопроводной колонке, чтобы наполнить ведра водой. Неожиданно она упала. Лицо ее стало серо-зеленым, и судороги свели тело. У нее холера.

Страшная гостья настигала свои жертвы на фабриках — у станков, в магазинах — у прилавков, дома — за обеденным столом. Смерть снимала обильный урожай.

Эпидемия холеры 1892 года отличалась особой жестокостью. Она охватила двадцать одно государство, двести шестьдесят семь городов взывали о помощи. Люди гибли сотнями тысяч. Но помощи ждать было неоткуда. Наука еще не могла вступить в единоборство с холерой, потому что неизвестны были причины заболевания. Условия, в которых жили люди, мешали борьбе с эпидемией холеры.

Шарлатаны от медицины изобретали всевозможные «универсальные средства» против холеры, которые, кроме вреда, ничего не приносили.

Главная задача науки состояла в том, чтобы открыть возбудителя холеры и найти средство для его уничтожения.

Еще в 1884 году в результате своих путешествий в Египет и Индию Кох открыл холерную запятую — вибриона. Кох находил вибриона во всех стадиях заболевания холерой и на основании этого заявил: вибрион — причина холеры. Но мало кто из ученых Европы прислушивался к голосу Коха. Открытие холерного вибриона прошло мало замеченным и не облегчило быстрой ликвидации эпидемии. Из джунглей Бенгалии холера выходила на широкие морские и сухопутные дороги и охватывала целые материки.

Профессор Петтенкофер был одним из тех ученых, которого опыты Коха не убедили в том, что холерный вибрион есть причина заболевания холерой. Старый профессор приводил всем известные факты, что в ряде мест земного шара холеры никогда не бывает. Он делал анализы воды в этих местах и… находил холерных вибрионов. Вибрионы есть, а холеры нет. Медицинские журналы были полны полемических статей на тему о причинах заражения холерой. Пока ученые спорили, смерть уносила сотни тысяч человеческих жизней.

Почему в Версале, Лионе, Штутгарте не бывает холеры, а в Париже эпидемия жестоко расправляется с беззащитным населением города? Петтенкофер заявляет, что все дело в атмосфере и почве, в миазмах — ядовитых испарениях загрязненной земли. Кох, со своей стороны, с железной логикой доказывает, что местность здесь ни при чем, все дело в холерной запятой, она — главная виновница заболевания холерой.

Илья Ильич считает своим долгом вступить в борьбу, с эпидемией холеры. Дело оказывается не только опасным, но и в высшей степени запутанным и трудным. Проходят месяцы напряженной работы. В заметках и письмах Мечникова отражается этот труднейший поединок ученого с грозным заболеванием.

«…Сегодня я в волнении по случаю первого опыта патогенного (болезнетворного) действия одного из вибрионов, похожих на холерного, но водящегося в нормальном кишечном канале. Свинка по-видимому больна… Я хожу смотреть на нее чуть не каждые четверть часа, переворачиваю ее с боку на бок, „мучу“ ее…»

В лабораторию часто захаживает Ру, его также волнуют работы Мечникова над изучением холеры. Ру застает Илью Ильича за чтением русской книги. В руках Ильи Ильича классический труд его старшего друга Николая Ивановича Пирогова, посвященный холере, — «Патологическая анатомия холеры». Уже более десяти лет назад (в 1881 году) умер великий Пирогов, который помог Илье Ильичу на первых шагах его в науке.

Илья Ильич читает вслух глубоко пессимистические строки из книги Пирогова:

«Вероятно, ни патологические изыскания, ни химический анализ, ни наблюдения при постелях больных нам еще надолго (может быть, и никогда) не откроют трудности холерного процесса». И уже от себя Мечников говорит доктору Ру:

— Прошло более сорока лет после издания этой книги, а мы по-прежнему бесплодно бьемся над разрешением загадки холеры.

Каждый шаг стоит огромных усилий.

Но, мой дорогой Ру, мы с вами не будем столь мрачно смотреть на будущее, как это делал мой знаменитый соотечественник. Ведь он ничего не знал тогда о существовании могучего метода раскрытия тайн инфекционных болезней, он не знал бактериологии!

Ру сегодня настроен не так оптимистично, как Илья Ильич. Его темные, глубоко сидящие глаза смотрят строго. Он говорит Мечникову, что понимает Пирогова. Илья Ильич механически записывает в тетрадь опытов смысл слов Ру:

«…Каждый раз, когда Ру приходит ко мне, он все твердит о бессилии медицины и полной невозможности справиться с каким-нибудь стрептококком».

Это угнетенное настроение самого близкого друга передается и Илье Ильичу. Он высказывает Ру свои сомнения в виновности коховского вибриона в холерных заболеваниях:

— Последние находки все более склоняют меня против этиологической[25] роли коховского вибриона в холере, но впереди еще une mer á boire (предстоит выпить целое море), до того все сложно и запутанно.

Друзья обменялись мыслями, и каждый вернулся к своим опытам. О том, сколько приходится делать этих опытов, свидетельствует сам Мечников:

«…Количество опытов и всевозможных исследований (о холере), которые я произвожу, невероятно!»

Проходят дни и ночи в непрерывном трудовом напряжении. Мечников и Ру ищут выхода из создавшегося тупика в исследованиях. Илья Ильич отмечает, что работа над холерой превратилась «…в настоящее idée fixe (навязчивую идею) и если я не сижу за культурой (холерных микробов) и опытами, то читаю все возможное, что было написано о холере».

Илья Ильич узнает, что скоро выйдет в свет новая работа Коха о холере. Это его интересует в высшей степени. У Мечникова же, по его словам, в воззрениях на холерное заболевание и на роль в нем холерного вибриона «…еще не наступил тот момент, когда чувствуешь себя на твердой почве. Мысль — точно чувствительные весы. Каждый новый факт перетягивает то в ту, то в другую сторону».

Разрешению вопроса о виновности коховских вибрионов в заболеваниях холерой могли помочь опыты на человеке. Готовый на все ради блага людей, Мечников решил произвести опыт над самим собой.

Уже не в первый раз Илья Ильич рисковал жизнью. В создавшейся обстановке иначе поступить он не мог и не хотел. В Европе от холеры погибло очень много людей, но не было найдено средства борьбы с ней. Пора кончать споры! Научные работники института Пастера уговаривали русского профессора не делать безумного опыта. Ольга Николаевна также умоляла мужа не рисковать жизнью.

Никто не мог поколебать решения Ильи Ильича: он бесстрашно выпил разводку холерных вибрионов.

— К счастью, это вовсе не вызвало у него заболевания, а только возбудило сомнение в специфичности вибриона, — говорила Ольга Николаевна.

— Какое это счастье! — сердился Илья Ильич. — Лучше бы я заболел! Тогда по крайней мере вопрос больше не вызывал бы сомнения, и холерная запятая была бы всеми признана причиной холеры.

Он позволил своему помощнику Латапи повторить над собой опыт с холерными вибрионами. Латапи также остался здоровым.

Через восемь дней Мечников повторил героический опыт, и опять ни он, ни его помощник не заболели.

Илья Ильич предположил, что культура холерной запятой вне организма человека ослабевает и потому служит вакциной против свежих ядовитых микробов холеры. Уверенный в своих догадках, он совершенно спокойно дал разрешение своему ассистенту Жюпилю выпить очень старую культуру холерной запятой. «Чем старше культура холерной запятой, чем дольше она выдерживается в искусственных условиях, тем безопасней микробы», — думал Мечников. Жюпиль выпил разводку и через некоторое время заболел. «Самый молодой, самый сильный, самый здоровый», — отметил Мечников. Врач поставил диагноз тяжелой формы азиатской холеры.

— Я не переживу смерти Жюпиля! — говорил Илья Ильич.

После многих недель борьбы со смертью Жюпиль выжил.

Только после этих опаснейших опытов, после грозящих мучительной смертью экспериментов над собой и своими учениками Илья Ильич со свойственной ему научной добросовестностью смог написать:

«…В том густом тумане, в котором я теперь обретаюсь, начинает вырисовываться довольно отчетливо, что запятая есть-таки настоящая холерная бактерия, которая получает патогенные (болезнетворные) свойства лишь при особенно благоприятных условиях, к изучению которых я скоро приступлю…»

После всего пережитого в охоте за холерным микробом понятное возмущение Мечникова вызвало появление в печати легковесного сообщения Коха о диагнозе холеры.

Медицинский журнал «Semaine médicale» («Медицинская неделя») Илья Ильич читал за своим рабочим столом в лаборатории. Неизменным слушателем был доктор Ру. Он же был свидетелем комментария Мечникова о новой статье Коха.

Мечников с гневом говорил о только что прочитанном:

— Давно уж я не читал ничего подобного… Кох на каждом шагу делает самые элементарные ошибки, и вместо того чтобы идти прямо навстречу действительно сильным затруднениям в диагностике холерного микроба, он обходит их при помощи смешных средств… Это совершенно так, когда детям говорят: «Топни ножкой, голубчик, топни его». Точно вибрионы исчезнут после того, как Кох прикрикнул на них. В сущности, такое раздражение Коха объясняется тем, что он нашел запятые в испражнениях здоровых и притом вне всякой связи с холерой, то есть сделал то же открытие, что и я…

Роль холерного вибриона и условия заражения холерой, в конце концов, были выяснены. Мечников и его школа оказали неоценимую услугу человечеству. Серия исследований Мечникова пролила свет на процесс заражения холерой, который оказался значительно сложнее, чем предполагал Кох.

Мечников поставил себе задачей найти метод экспериментального заражения холерой животных, не заболевающих в естественных условиях.

В результате настойчивых исследований и многочисленных опытов Мечникову впервые удалось вызвать настоящую холеру у кроликов-сосунков. Открылась широкая перспектива проведения опытов с прививкой холеры не людям, а животным.

Наука указала правильный путь борьбы с холерой. Холерный вибрион — единственный источник распространения заразы. Уничтожайте холерную запятую, дезинфицируйте все, что имело соприкосновение с больным, и эпидемия холеры пойдет на убыль. Фантастические миазмы, испарения почвы существуют лишь в воображении Петтенкофера. Вибрион — убийца, он разоблачен, и путь борьбы с холерой открыт.

«От холеры, — заявил Мечников, — легче уберечься, чем от насморка. Строгое соблюдение правил об употреблении только кипяченой воды и всех кушаний в прокипяченном и подогретом виде гарантирует от заболевания холерой. Перед силой науки не устоят ни холера, ни другие болезни. Не слишком смело предположение, что холера скоро будет сдана в архив».

Работы по исследованию холеры продолжались, но неожиданно над детищем Ильи Ильича — фагоцитарной теорией — нависла новая угроза. Немецкий ученый Пфейфер обнаружил разрушение микробов холеры в брюшной полости морских свинок при отсутствии фагоцитов. Пфейфер громогласно заявил: если морской свинке впрыснуть разводку холерных запятых, то через несколько минут они погибнут и превратятся в мертвые зернышки; все это происходит в брюшной полости животного без участия фагоцитов.

Мечников был крайне взволнован этим сообщением. Подвергнув, как всегда, тщательной проверке опыты Пфейфера, он, к великому огорчению, убедился в его правоте. Между тем в самом непродолжительном времени должен был состояться международный съезд гигиенистов в Будапеште, на котором Илье Ильичу предстояло защищать фагоцитарную теорию.

Оставались считанные дни до открытия съезда, а намеченные опыты еще не были завершены.

Благодарность критику!

Огромный зал съезда. В первых рядах разместились ученые, не признающие работ Мечникова. Они ждут момента окончательного разгрома их беспокойного противника. Произнесены речи сторонников гуморальной теории; председатель съезда с еле заметной ноткой иронического сочувствия назвал имя следующего докладчика — Мечникова.

Илья Ильич поднялся на кафедру. Его друзья были полны тревоги. Что скажет Мечников после того, как он сам признал опыты Пфейфера правильными?

Окинув взглядом аудиторию, Илья Ильич начал свой доклад:

— Опытами последних перед съездом дней доказано, что холерные вибрионы разрушаются не жидкостью брюшной полости.

— А чем же? — хором закричали делегаты Германии, поддержанные почти всем съездом.

Поднялся шум. Кое-кто смеялся. Илья Ильич спокойно выждал, когда стало тихо, и продолжал свою речь.

— В тот момент, — говорил Мечников, — когда шприц вонзается в живот свинки, происходит то, о чем никто раньше не мог догадаться: у испуганного животного происходит нервный шок[26], который разрушает фагоцитов, и все переваривающие соки их высвобождаются в брюшную полость. Эти соки разрушенных фагоцитов — цитазы[27] (по другим авторам — алексины) — делают то, что не смогли сделать фагоциты. Вот почему Пфейфер и не нашел фагоцитов. Попробуйте избежать шока, и вы убедитесь, что не цитазы, а фагоциты, как всегда, будут разрушать холерных вибрионов. В первом случае с микробами справляются соки фагоцитов — цитазы, во втором — неразрушенные фагоциты. Великая благодарность господину Пфейферу за открытие новых сторон фагоцитарной теории!

«До сих пор я так и вижу Вас на Будапештском конгрессе 1894 года, возражающим Вашим противникам, — вспоминал доктор Ру о днях Будапештского съезда и триумфе Мечникова. — Лицо горит, глаза сверкают, волосы спутались: Вы походили на демона науки; но Ваши слова, Ваши неопровержимые доводы вызывали рукоплескания аудитории. Новые факты, сначала казавшиеся в противоречии с фагоцитарной теорией, вскоре приходили в стройное сочетание с нею. Она оказалась достаточно широкой, чтобы примирить сторонников гуморальной теории с защитниками клеточной».

Илья Ильич в эти последние месяцы и годы жизни Пастера бывал у него почти ежедневно. В письмах Мечникова мы часто встречаем упоминания о Пастере:

«…Вчера вечером был у Пастера. Он уже до того впал в младенчество, что забывает и факты, и слова, так что мадам Пастер должна ему ежеминутно подсказывать, как маленьким ребятам… Тяжко видеть такое медленное угасание».

Друзья и соратники окружили заботой и вниманием великого ученого. Пытались отвлечь его от горьких мыслей, но это удавалось плохо.

«Видя себя беспомощным для продолжения столь дорогой ему деятельности, Пастер начал сильно грустить. Он чувствовал, что не выполнил всего, что ему хотелось еще совершить, и эта неудовлетворенность мучила его. Напрасно мы убеждали его, что он уже сделал так много для науки и человечества, что со спокойной совестью может почить на лаврах. Все это нисколько не удовлетворяло его. Постепенно силы Пастера стали падать. Время от времени повторявшиеся мелкие мозговые кровоизлияния окончательно разрушили как физическое здоровье, так и умственную мощь этого гиганта мысли и дела», — писал Илья Ильич Мечников.

22 декабря 1892 года состоялся юбилей Пастера. Илья Ильич в своих воспоминаниях писал о нем: «Но боже, в каком виде предстал бедный Пастер перед многочисленной публикой, собравшейся, чтобы его поздравить! Бледный, больной, дряхлый, он не мог без слез выслушивать многочисленные поднесенные ему адреса, был не в состоянии сам прочитать заранее написанное им выражение его благодарности».

Перед смертью к Пастеру привели священника. На вопрос последнего: «Страдаете ли вы?» Пастер ответил: «Да». Это все, чего от него мог добиться служитель церкви. Из этого маловажного события составили целую историю о том, что Пастер перед смертью пожелал причаститься и исповедаться, что он скончался в лоне католической церкви, и многое другое в таком же роде. Рассказ об этом подогрел укоренившееся во многих умах убеждение, что Пастер всю жизнь был ревностным католиком, чуть ли не религиозным фанатиком. В действительности он избегал разговоров на религиозные темы и всегда проявлял чрезвычайную терпимость.

О религиозности Пастера Илья Ильич предлагал судить по тому факту, что, уступая всю жизнь женской половине семьи, «он перед сном повторял за своей женой вечернюю молитву, никогда не будучи в состоянии ее запомнить».

Глава шестнадцатая

ИСТИНА ПОБЕЖДАЕТ

Смотрите, учитесь хорошенько!

После смерти Пастера фактическим директором института стал доктор Ру, а научную работу возглавил Мечников.

При институте были учреждены ежегодные курсы по бактериологии. Одним из главных организаторов этих курсов был Илья Ильич Мечников. Так он осуществил свою давнишнюю мечту о подготовке ученых-микробиологов на основе широкого сравнительно-биологического метода.

Большую часть слушателей составляла русская молодежь. Из года в год упорно подготовлялись кадры славной школы русских микробиологов.

Мечников дал возможность работать в своей лаборатории молодому ученому Александру Михайловичу Безредке.

В одной из статей Мечников писал о Безредке: «Одессит, он приехал в Париж изучать медицину и по окончании курса поступил в мою лабораторию в качестве добровольца, затем ассистента и так далее, вплоть до звания адъюнкт-профессора, которое ему было дано недавно. В Пастеровском институте его положение упрочено в первых рядах, между тем как в России он, высокоталантливый ученый, полный энтузиазма к науке, влачил бы жалкое существование в качестве второстепенного практического врача. Причина этому та, что г. Безредка — еврей и что поэтому в его отечестве ему был бы прегражден всякий доступ к науке и кафедре».

Лекции Ильи Ильича, как всегда, пользовались исключительным успехом. Самые сложные вопросы науки он умел поставить и разрешить в необычайно ясной форме, убедительной даже для самой широкой аудитории.

Несмотря на многолетнее пребывание в Париже, Мечников всегда оставался человеком подлинно русской культуры. «По-французски Илья Ильич говорил свободно, но все же чувствовалось, что это не его родной язык и что мыслит он по-русски, — вспоминала одна из учениц Мечникова. — Иногда среди изложения от него вдруг ускользало какое-нибудь французское слово, и он с добродушной досадой бросал в воздух: „Да как же это по-французски?“ На что мы, русские слушатели, хором подавали нужную реплику».

В середине девяностых годов прошлого века во Франции были сильны шовинистические настроения. Реакционные круги, провозглашая «Франция — французам», небезуспешно пытались закрыть двери учебных заведений для иностранцев, наплыв которых в парижские высшие школы всегда был велик. Принимая близко к сердцу трагическую судьбу русской молодежи, особенно девушек, лишенных возможности учиться у себя на родине, Илья Ильич часто выступал в роли защитника интересов молодежи перед лицом французской администрации.

Как-то в кабинет Мечникова, робея и смущаясь, вошла незнакомка. Заметив ее смущение, Илья Ильич, ласково спросил о причине визита. Девушка протянула письмо, из которого Илья Ильич узнал, что один из его русских друзей просит помочь просительнице поступить в Парижский университет.

Илья Ильич тут же написал письмо декану медицинского факультета. Эта просьба не подействовала. Можно себе представить, какими строгостями отличались правила поступления в высшую школу, если письмо чтимого во Франции Мечникова не возымело своего действия!

Учебный год начался. Предоставленная самой себе в огромном городе, девушка переживала тяжелые дни. Потеряв всякую надежду и собираясь вернуться на родину, она неожиданно получила повестку от декана медицинского факультета с приглашением явиться в университет. Профессор встретил девушку чрезвычайно приветливо:

— Ну что ж, если профессор Мечников не может с вами поехать в Лион, придется вас принять в Парижскую медицинскую школу.

Ничего не понимая, но радуясь благополучному исходу дела, девушка вопросительно смотрела на профессора. Декан протянул ей письмо, написанное рукой Ильи Ильича, — и тогда все выяснилось. Мечников прибегнул к хитрости. Он писал, что ввиду крайней молодости девушки он взял на себя заботу о ее судьбе на чужбине, что он не решается отпустить ее одну в Лион или в другой провинциальный университетский город, ибо его личные дела в институте Пастера не позволяют ему покинуть Париж.

Растроганная заботой и вниманием, девушка поспешила поблагодарить Мечникова, но он, отмахиваясь от нее, твердил:

— Не за что, не за что! Смотрите учитесь хорошенько! И уж ежели хотите меня отблагодарить, то после каждого экзамена извольте докладывать мне о результатах.

Этот приказ Ильи Ильича свято выполнялся в течение пяти лет учебы девушки в Париже.

Все эти годы Мечников переписывался со своими друзьями в России. Часто писал Илье Ильичу Сеченов. Величайший физиолог со свойственной ему скромностью рассказывал о своей жизни:

«…Вас, конечно, интересует вопрос, как я себя чувствую. Говоря по совести — превосходно, почти так же, как в Одессе, недостает только таких людей, как Вы, Ковалевский и Умов. Дело в том, что я попал на невозделанную почву, на которой очень легко и просто приносить очень большую пользу… С будущей осени я стану сверх всего прочего приготовлять себе будущих учеников — стану заниматься практически человеками с пятью-шестью, но не с докторами, а со студентами. Здесь доктора норовят состряпать диссертацию, не умея вымыть чашки, а состряпав таковую, исчезают, дабы добывать деньги. Все здешние медицинские светила понастроили себе дома в сотни тысяч и страшно деморализуют учащуюся молодежь. Хотелось бы спасти от такой деморализации хоть несколько единиц — авось на старости лет удастся образовать хоть маленькое здоровое ядро.

…Водиться с медиками нельзя уже по той причине, что они богачи, живут во дворцах и ведут соответствующий образ жизни. Вы, как борец, живущий на самом бойком месте, конечно, не можете иметь вкуса к таким спокойным и мирным задачам, как моя, но ведь всякому кораблю свое плавание, Вы в открытом море, а я у пристани».

Ту же задачу подготовки учеников, которые смогут продолжать развитие науки, ставил перед собой и Мечников. Французские ученые были преимущественно склонны к индивидуальной работе: профессор производит исследования или единолично, или с немногими ассистентами. Мечников принес в Пастеровский институт совершенно иной принцип — коллективной научной работы, где один выдающийся руководитель держит в руках нити ряда исследований ученых, объединенных общей идеей.

Так была создана славная русская школа микробиологов. Ученики Мечникова получили мировую известность. Среди них были Безредка, Тарасевич, Диатроптов, Вейнберг, Чистович, Заболотный, Савченко, Омелянский, Циклинская, Власова, Метальников и многие другие.

Война, в которой нет победителей и побежденных

Из года в год шла упорная борьба между двумя направлениями в учении о невосприимчивости организмов к заразным болезням. Победив Пфейфера, Мечников не избавился от новых нападок. Профессор Эрлих разработал весьма сложную теорию, объясняющую борьбу организмов с ядами микробов — токсинами. Химические вещества — противоядия, по Эрлиху, никакого отношения к фагоцитам не имели. Другой микробиолог, Беринг, с своей стороны, дал науке теорию иммунитета, которая также отвергала участие фагоцитов в борьбе с заразными болезнями. Беринг впервые открыл антитоксины — противоядия организма, разрушающие яды микробов. Что же оставалось делать Илье Ильичу? Бороться и еще раз бороться, без устали и без передышки.

В лаборатории Мечникова можно найти все — от разводок микробов, имеющих размеры в тысячную долю миллиметра, до крокодилов трехметровой длины. Загадочные антитоксины должны быть изучены на всех ступенях животного мира. Необходимо досконально знать их родословную. Необходимо с антитоксинами проделать тот же гигантский труд, который на протяжении десятилетий он затратил на изучение фагоцитов. Нужно во что бы то ни стало найти цепочку, связывающую в единое целое все проявления невосприимчивости к болезням в животном царстве. Антитоксины и фагоциты наверняка связаны в борьбе против микробов. Но какова эта связь? Для ответа на этот вопрос нужно поставить тысячи опытов. За эту грандиозную работу и принялся Илья Ильич.

Быть может, сами микробы вырабатывают антитоксины, то есть сами себя обезвреживают? Или, быть может, одни микробы выделяют противоядия для других болезнетворных микробов? Опыт следует за опытом. Руки не поспевают за ходом беспокойной мысли. Приходит, наконец, ответ. Нет, микробы не вырабатывают антитоксинов.

Еще один возможный источник антитоксинов подвергается исследованию Мечникова — растения. Быть может, они могут вырабатывать антитоксины? Опять опыты, опять напряженный, вдохновенный труд. В итоге снова отрицательный результат: растения антитоксинов не выделяют. Значит, необходимо искать их происхождение в организмах, которые борются с микробами.

Следуют опыты на низших животных. Подвергаются тщательному исследованию и черви, и насекомые, и лягушки. В лаборатории Мечникова появляются всевозможные рыбы. Ответ по-прежнему отрицательный. Каких только микробов не вводил Илья Ильич этим представителям холоднокровных животных, и никогда он не находил в них и следов антитоксинов. Осталось исследовать высших холоднокровных животных и потом перейти к теплокровным. Для этого Илья Ильич приобретает крокодила, огромного хищника тропических стран. Ученый смело проводит опыты с этим животным, один вид которого наводит страх на некоторых сотрудников института. Крокодилу прививают небольшие дозы микробных ядов, постепенно приучая его к ядовитым веществам. И именно на крокодиле Илья Ильич впервые убеждается в том, что антитоксины вырабатываются в организме в тех же органах, где образуются форменные элементы крови, — в селезенке и костном мозгу. Он знал, что любая функция организма изменяется по мере усложнения вида. Он знал, что из лабиринта сложнейших научных задач ему поможет выйти испытанный метод дарвинизма — сравнительно-эволюционный метод.

Кому бы пришло в голову искать у крокодила ответа на антитоксичность крови! Мечников этот ответ получил. И пошел дальше по неизведанным путям науки.

Это был весьма важный факт: антитоксины образуются там же, где и фагоциты. Установив это, Мечников уверенно начал распутывать сложнейшую в науке проблему происхождения антитоксинов.

Фагоциты бывают двух типов: фагоциты с одним большим ядром — макрофаги и фагоциты с несколькими мелкими ядрами — микрофаги. Антитоксины всегда обнаруживались там, где были фагоциты-макрофаги. Мечников спросил себя: случайно ли это совпадение? Не макрофаги ли вырабатывают антитоксины? Ответ на это предположение был связан с судьбой токсинов в организме. Куда деваются токсины в организме?

Илья Ильич и его соратники отправились в необыкновенное путешествие. Они не пересекали материков и океанов, не поднимались на высочайшие горы Земли, не забирались в джунгли Индии.

Им предстояло путешествие по живому организму, путешествие, не менее трудное, чем преодоление неприступных горных вершин, девственных лесов. Нет более дремучего и еще не познанного леса, чем область живого. «Белые пятна» на лике Земли исчезают и скоро совсем исчезнут, а «белые пятна» в царстве живой природы потребуют еще много ума и упорства исследователей, прежде чем исчезнут.

Микробы нашли уязвимое место в живом организме. Они проникли в организм и начали свое пагубное дело. Найдя хорошую питательную среду для своего роста, они начали быстро размножаться. Разгорелась жестокая борьба: фагоциты выступили на защиту организма, многие миллионы маленьких борцов за здоровье вступили в схватку с микробами. Борьба ведется всеми средствами. Микробы выделяют ядовитые вещества — токсины. Организму надо найти средство против яда — противоядие. Охотники за микробами выслеживают пути коварных невидимок. Фагоциты пожирают микробов. Этим делом заняты микрофаги — те фагоциты, которые вышли на битву из кровеносного русла. Чем же заняты в это время макрофаги — фагоциты, которые в большинстве случаев не способны пожирать живых микробов? Какова их роль?

Еще внимательнее и пристальнее вглядываются в книгу природы охотники за микробами. И вот самому старшему из них, Илье Ильичу Мечникову, приходит в голову простая и смелая догадка: быть может, эти «посторонние зрители» — макрофаги, не умеющие съедать микробов, заняты уничтожением микробных ядов (токсинов). Попав внутрь макрофага, токсины, возможно, разрушаются и вызывают появление антитоксинов.

Продолжая изучение поведения фагоцитов при разных болезнях, Илья Ильич видел, что при холере, например, микрофаги поедают вибрионов, а макрофаги, очевидно, разрушают яд холерных запятых путем выработки холерных антитоксинов. При чуме происходит «перегруппировка войск»: чумные микробы поедаются макрофагами, и яд чумных микробов разрушается также выработанными в макрофагах антитоксинами — в этом случае макрофаги дерутся и с микробами и с их ядами. Под понятием макрофаги Илья Ильич имел в виду не только макрофагов крови и лимфы, но и макрофагов неподвижных, находящихся в большом числе почти во всех органах человека и животных.

Все эти многочисленные исследования привели Мечникова к конечному выводу, что открытые Берингом антитоксины обязаны своим существованием все тем же фагоцитам.

«Мы, русские, гордимся Мечниковым»

Напряженнейшая изо дня в день, без отдыха, работа на протяжении ряда лет давала себя знать. Илья Ильич обратил внимание на перебои своего сердца. Шел 1897 год, Илья Ильич достиг тогда пятидесяти двух лет — предстояла еще огромная работа по борьбе с тяжелейшими заразными болезнями; ради этого необходимо было подремонтировать свое собственное здоровье. Решено было отправить Илью Ильича в Швейцарию на две-три недели для полного отдыха, после которого надо было ехать в Москву на международный съезд врачей.

Илья Ильич очень любил отдыхать в горах. Он писал об этом: «…Тяготение к горам, которое я ощущаю каждое лето и которое я испытываю и теперь, в сущности, должно быть, есть результат органической потребности в прохладном воздухе… Я не люблю душного лета Севра. От здешней жары я не высыпаюсь как следует, гулять, как зимой, тоже не могу. В этом весь секрет страсти к горам».

В начале августа 1897 года Мечников приехал в Москву на XII Международный медицинский конгресс. Илья Ильич был уверен в том, что и на этот раз его противники в науке об иммунитете будут разбиты неопровержимыми данными его последних исследований.

Мечников в Москве должен был сделать два доклада: о фагоцитарной реакции по отношению к токсинам и о чуме.

Илья Ильич использовал трибуну конгресса и для того, чтобы дать отпор попыткам вульгаризации и фальсификации дарвинизма.

Одним из первых на конгрессе выступил немецкий ученый Вирхов. В свое время он требовал запрещения преподавать дарвинизм в школах, мотивируя это тем, что эволюционная теория несет с собой идеи социализма. В системе «научных» взглядов Вирхова было также стремление доказать принадлежность немцев к «высшей расе».

Живой организм по Вирхову представляет собой арифметическую сумму кирпичей жизни — клеток. Каждая клетка, говорил Вирхов, живет в организме своей жизнью. Целостность организма Вирхов объявлял фантазией.

Все развитие биологии и медицины целиком подтвердило вывод Фридриха Энгельса о том, что учение Вирхова не соответствует научной и диалектической точке зрения. Друг Ильи Ильича великий русский физиолог Иван Михайлович Сеченов указывал, что «клеточная патология (Вирхова)… как принцип — ложна».

О том, какое впечатление произвела речь Вирхова на Илью Ильича, можно судить по его письму к Ольге Николаевне:

«…Вирхов говорил целых 50 минут. Это была какая-то старческая болтовня, из которой при всем желании ничего нельзя было извлечь. Речь шла о Парацельсе[28] и Мальпиги[29], трихинах и обо всем чем угодно. К тому же он говорил так плохо, что его с трудом можно было слышать, несмотря на то, что я сидел очень близко от него».

Через несколько дней состоялся доклад Ильи Ильича Мечникова о токсинах, а еще через день — о чуме. Успех обоих сообщений Мечникова был блестящим.

Известный общественный и медицинский деятель доктор Бертенсон писал в эти дни Ольге Николаевне Мечниковой о триумфе ее мужа:

«Чувство глубокой симпатии и душевного уважения к Вашему супругу дают мне смелость обратиться к Вам с этими строками… Цель этого краткого послания — сказать Вам, что на первом общем собрании Илья Ильич был героем дня. Уже появление его на эстраде вызвало гром рукоплесканий, долго не смолкавших; когда же он кончил свою замечательную, глубоко интересную, живую речь, многотысячная толпа, наполнявшая Большой театр, пришла в неописуемое движение — аплодисментам и живому горячему проявлению симпатий… не было конца. Присущая Илье Ильичу скромность лишает его возможности вполне оценить силу собственного успеха… Речь была во всех отношениях блистательная и произвела па всех русских и нерусских самое глубокое впечатление.

Мы, русские, гордимся Мечниковым, и я счастлив, что могу Вам это сказать…»

Другой свидетель торжества идей Мечникова на Московском конгрессе — товарищ Ильи Ильича французский ученый Нокар, с своей стороны, писал Ольге Николаевне:

«Не верьте ни слову из того, что говорит Вам Илья Ильич. Он имел безумный успех… Он был подобен Сибилле[30] на треножнике».

Илья Ильич посвятил много времени ознакомлению с достопримечательностями древней русской столицы. Он побывал в Третьяковской галерее. В отзыве Ильи Ильича об этом уникальном собрании произведений русской живописи мы находим небезынтересные сравнения с искусством Западной Европы: «Галерея мне очень понравилась, не то что парижские салоны, в которых набираешь столько гнетущих впечатлений. Общий характер русской живописи очень симпатичный: простота, глубина чувства, осмысленность и грустное настроение… Много хороших художников…»

В числе других Илья Ильич выделяет полотна Перова и Крамского. Побывал Мечников возле храма Христа-спасителя. Это сооружение «мне не пришлось по вкусу», — отмечает Илья Ильич.

Путешествие на родину закончилось. Скорее за работу, так много новых исследований нужно сделать!..

Торжество научной идеи

К началу XX столетия идеи фагоцитоза приобрели мировое признание. Одни считали, что фагоцитарная реакция организма есть единственная причина невосприимчивости к заразным болезням; ею объясняли весь сложный механизм борьбы с болезнями. Другие, признавая фагоцитарную теорию, связывали ее с бактерицидными[31] свойствами жидкостей организма и стремились найти общность между теорией фагоцитоза и гуморальной теорией.

Творец фагоцитарной теории, ее страстный защитник, Илья Ильич Мечников признавал желательность объединения фагоцитарной и гуморальной теорий, отстаивая первостепенное значение первой.

В 1903 году Мечников закончил редактирование русского издания книги «Невосприимчивость в инфекционных болезнях». Этот труд подводил итоги исследованиям Мечникова за двадцать лет. От прозрачных личинок морских звезд Мечников пришел, по выражению Листера, к самой увлекательной главе в патологии: «Если в патологии когда-нибудь была романтическая глава, то, конечно, это история фагоцитоза».

Ценя выше всего научную истину, Илья Ильич в предисловии к своей книге пишет: «Будучи убежденным, что многие возражения против фагоцитарной теории невосприимчивости зависят исключительно от недостаточного знакомства с ней, я думал, что изложение, собранное в одном томе, может быть полезным для тех, кто интересуется вопросом о невосприимчивости… Если мне и не удастся убедить своих противников в правоте защищаемых мною положений, то я по крайней мере дам им необходимые сведения для того, чтобы возражать мне».

Оценивая теперь, когда наука сделала огромный шаг вперед, обе теории иммунитета и определяя результаты их испытания временем, нужно отметить, что Мечников был прав не во всем. В своей ожесточенной полемике с гуморалистами он допускал односторонность взглядов, недооценивал значение иных элементов организма, кроме фагоцитов, в борьбе с инфекцией. Кроме того, он не всегда ставил деятельность фагоцитов в зависимость от окружающей их среды. Но при всем этом Мечников понимал, что учение об иммунитете находится еще на одной из ранних стадий своего развития. «Современное положение вопроса иммунитета, — писал он в 1901 году, — представляет в развитии биологической науки только стадию, способную еще к значительному усовершенствованию».

Мечников оказался прав в том, что в основе невосприимчивости лежит деятельность живой клетки, какой является фагоцит. Но фагоцит живет не изолированно, а в нашем теле, и его защитные свойства зависят от физиологического состояния и реактивности организма. Микробы также выделяют вещества, играющие роль в фагоцитозе. Все это недостаточно учитывал Илья Ильич.

Великая заслуга Мечникова заключается в том, что он сумел свести явления невосприимчивости к заразным болезням к общим законам биологии, распространяющимся как на высших животных и человека, так и на низших животных — простейших, состоящих из одной клетки. Закономерности невосприимчивости Мечников объяснял общими биологическими законами. Он показал, что сложнейшие явления иммунитета — лишь количественные и качественные видоизменения общего для всех существ процесса внутриклеточного пищеварения. В ходе эволюции живых существ развивались и усложнялись средства их защиты от микробов, и из простого факта внутриклеточного пищеварения развилась вся сложная система процессов иммунитета, то есть защитной способности организма.

Еще в «Лекциях о сравнительной патологии воспаления» Мечников писал:

«Итак, воспаление в своем целом должно быть рассматриваемо как фагоцитная реакция организма против раздражающих деятелей; эта реакция выполняется то одними подвижными фагоцитами, то с действием сосудистых фагоцитов[32] или нервной системы».

Крупнейшая из современных теорий иммунитета видит этот источник невосприимчивости в деятельности клеток так называемого ретикуло-эндотелиального аппарата организма. Основы этой теории заложены Мечниковым в его учении о фагоцитах.

К неподвижным клеткам, борющимся с микробами, относятся клетки эндотелия, клетки ретикулярной ткани (от латинского слова reticulum — сеточка), из которой, в частности, состоят миндалины, клетки невроглии (соединительной ткани нервной системы) и другие. «Все эти клетки, — писал Илья Ильич, — могут, по крайней мере при известных условиях, поглощать посторонние тела и, следовательно, выполнять функции фагоцитов».

Эти взгляды Мечникова легли в основу современного учения о ретикуло-эндотелиальной системе.

Академик Богомолец ясно определил отношение современной науки к теории Ильи Ильича Мечникова:

«Значение открытия Мечниковым роли фагоцитов в борьбе с микробами и их роли в освобождении организма от отмерших клеточных элементов огромно. Это открытие объяснило сущность воспаления как биологической реакции, выяснило причины невосприимчивости организма к заразе, механизм развития этой невосприимчивости (иммунитета), пролило свет на процесс заживления ран, на механизм освобождения организма от отмирающих частей».

Глава семнадцатая

ЖИТЬ СТО ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ

По дороге в Севр

Париж. Бульвар де ля Маделен. Разукрашенные витрины магазинов. Толпа фланирующих туристов, богатых бездельников из-за океана. Субботний день. Сентябрь. На улицах уже не так душно, как в августе. Илья Ильич Мечников и его спутник, доктор Бардах, спешат сделать необходимые покупки и поспеть на поезд, отходящий в Севр. Там они отдохнут от недели напряженной работы.

— Илья Ильич! Поберегите себя и меня, не так стремительно продвигайтесь вперед, — задыхаясь, говорит Бардах.

Илья Ильич вошел в кондитерскую и просит продавщицу отпустить ему коробку конфет. Дома малыши с нетерпением ждут своего доброго друга, часто балующего их сластями.

Продавщица пальчиками укладывает конфеты в коробку, а Илья Ильич спокойно созерцает через очки эту нехитрую операцию. Конфеты уложены, и коробку перехватывает ярко-голубая шелковая лента.

Мечников просит отпустить ему еще одну, точно такую же, коробку конфет. Продавщица приятно удивлена: не ее ли миловидная внешность причина столь любезного поведения солидного господина? Еще секунда — и удивление девушки еще более увеличивается: господин подчеркнуто вежливо просит во вторую коробку конфеты укладывать щипчиками.

Взяв покупку, Мечников и Бардах отправились дальше. Малыши в эту субботу конфет не дождались. Содержимое обеих коробок на следующий день стало предметом тщательного бактериологического анализа. Нужно было точно выяснить количество и качество микробов на конфетах, положенных пальчиками и щипчиками. Результаты анализа Мечников опубликовал в большой печати Парижа, что произвело немалую сенсацию, так как пальчики хорошенькой парижанки были носителями далеко не безвредных микробов.

Илья Ильич любит природу. Возвращение из Парижа в Севр доставляет ему неизменное удовольствие. Ольга Николаевна встречает мужа на вокзале. Вот он торопливо выходит из вагона. Из карманов торчат газеты и брошюры, читанные в дороге. В руках всевозможные покупки. Мечников увидел Ольгу Николаевну, и ласковая улыбка озарила его лицо. Он подошел к жене и после первых слов привета выражает неизменную радость возвращения:

— Какой воздух! Какая зелень! Какое спокойствие! Видишь, если бы не проведенный день в Париже, я бы уже менее чувствовал прелести Севра, покой в нем.

От станции дорога идет в гору. Илья Ильич быстро поднимается по крутому склону. Ольга Николаевна и Бардах по обыкновению отстают. Илье Ильичу нравится выслушивать просьбы Бардаха умерить шаг. Он смеется и говорит своему ученику:

— Вот я совершенно не устал, а вы, почтеннейший Яков Юльевич, значительно моложе меня, и ваше сердце дает себя знать. Вам нужно изменить свой режим.

В шутках, во взаимной перепалке незаметно проходят дорогу. Вот и дача, вся утопающая в зелени. Комнаты ее напоминают картинную галерею. Много полотен, написанных маслом, акварелей, скульптуры. Большинство из них — работы Ольги Николаевны и ее учителя, французского художника Евгения Карриера.

В столовой собрались гости Мечникова. Хозяин дома ждет запоздавшего Петра Лавровича Лаврова. Престарелый идеолог народничества уже многие годы живет в эмиграции в Париже. По субботам, ровно в шесть часов, несмотря на преклонный возраст, он бывает в Севре у Мечниковых на традиционном субботнем обеде. Илья Ильич во всем любит аккуратность и ценит это в Лаврове. Но вот уже шесть часов вечера, а Петра Лавровича нет. Обычно он никогда не опаздывает. Проходит еще несколько минут, Лаврова все нет. Илья Ильич заметно волнуется. Ольга Николаевна успокаивает мужа:

— Петра Лавровича что-то задержало. Он, вероятно, скоро будет.

Проходит еще десять минут. Илья Ильич с огорчением говорит:

— Петр Лаврович, очевидно, заболел. Он одинок, нуждается в помощи. Ждать больше нельзя. Дорогой Яков Юльевич! — обращается Мечников к Бардаху. — Поезжайте, пожалуйста, к Лаврову. Узнайте, что с ним, распорядитесь у него и возвращайтесь. Если нужно, останьтесь там. Вероятно, у него и денег нет. Возьмите. — Мечников передает своему ученику небольшую сумму.

Бардах отправляется в переднюю. В это время раздается звонок, и входит Лавров. Оказывается, что-то произошло с омнибусом, и это задержало Петра Лавровича.

Илья Ильич идет навстречу гостю:

— Рад видеть вас, Петр Лаврович! Раз вы живы и невредимы, охотно прощаю ваше опоздание.

Весь обед Илья Ильич трогательно ухаживает за своими гостями. Поздно вечером расходятся друзья Мечникова.

Воскресный день Илья Ильич проводит в саду. Он читает книги и журналы. Особенно внимательно следит за отечественной литературой.

Семь часов вечера. Еще солнце не скрылось за стеной леса. В глубоком плетеном кресле среди цветов сидит Илья Ильич. Он закрыл глаза, и ничто не нарушает течение его мысли. Незаметно наступают сумерки. Из сада Илья Ильич уходит в дом.

В гостиной — миниатюрный орган. Рядом со спальней Ильи Ильича — фортепьяно.

Девять часов вечера. Ольга Николаевна играет на фортепьяно. Илья Ильич, по отзывам его друзей, мог бы стать прекрасным музыкантом. Слух и музыкальная память у него были исключительные. Бетховен, Моцарт, Чайковский — любимые его композиторы.

Мечников не был равнодушен к поэзии, но он любил не музыку стиха, а ясность мысли. Вечерами Илья Ильич перечитывал Тургенева и Толстого. Французская литература, за исключением Мопассана и Золя, Мечникову не нравилась.

«Покровители» наук

Мечников в течение многих лет жил в Париже, на улице Дюто, поблизости от своей лабораторий. Он был постоянно занят вопросами улучшения и расширения работы Пастеровского института, популяризации его научных трудов. Он писал статьи в журналы, читал лекции по бактериологии для медиков при Пастеровском институте, беседовал с журналистами; охотно делился сведениями с людьми, проявлявшими интерес к данной области знания. Наука никогда не оставалась для Мечникова мертвой буквой.

Всей душой преданный своему делу, Илья Ильич не терпел расхлябанности, в его лаборатории работали дружно; стремления всех были сосредоточены на разрешении общих задач.

Много лет подряд Мечников проводил лето на даче в Севре, а с 1903 года перебрался туда на постоянное жительство. Илье Ильичу исполнилось тогда пятьдесят семь лет. Чем старше становился он, тем более жизнеутверждающим и радостным становилось его мироощущение. «Чтобы понять смысл жизни, — говорил он, — надо прожить долго; иначе находишься в положении слепорожденного, которому говорят о красоте красок».

Имя Мечникова стало известно всему миру. Его приглашали делать научные доклады во многие страны Европы и Америки. Илья Ильич не хотел прерывать ни на один день своей исследовательской работы. Надо было так много сделать, а годы быстро проходили — не до поездок и визитов Мечникову. Исключением из этого правила оставалась родина — Россия. Илья Ильич нередко предпринимал далекие путешествия на родину. Эти его поездки были обычно связаны с практическими научными целями. То он выезжал на борьбу с какой-либо эпидемией, то на научный съезд или для чтения лекций русским микробиологам и учащейся молодежи.

Особенно настойчиво приглашали Мечникова американцы. В 1904 году в Соединенных Штатах, в городе Сан-Луи, должна была состояться международная выставка. Организаторы выставки пожелали пригласить в рекламных целях к открытию возможно большее количество европейских знаменитостей. От приглашения Илья Ильич отказался. Тогда настойчивые американцы решили предпринять обходный маневр. Они обратились к доктору Ру с просьбой подействовать на несговорчивого русского ученого. Письмо Ру написали не дельцы, а по их настоянию это сделал американский ученый астроном Ньюкомб. Он просил Ру уговорить Илью Ильича приехать в Америку. Мягкосердечный Ру обещал свою помощь и, в свою очередь, писал Мечниковым:

«Несколько дней назад я получил письмо от знаменитого американского астронома Ньюкомба, который просит быть его ходатаем перед Мечниковым, чтобы он выступил в Сан-Луи в 1904 году с несколькими крупными лекциями на американской выставке. Американские ученые и комитет, во главе которого стоит Ньюкомб, просят Мечникова выступить на тему о бактериологии и предупреждении болезней. Меня просят ходатайствовать как можно настоятельней перед Мечниковым и добиться его согласия.

Лекторы, которые уже согласились, перечислены в списке, при сем прилагаемом. Выставочный комитет дает каждому лектору сумму в пятьсот долларов для оправдания дорожных расходов. Я, конечно, знаю, что поездка скучная, но трудно обратиться к кому-нибудь другому, когда вопрос стоит об иммунитете и предупреждении болезней. В этой области Мечников — общепризнанный чемпион».

Илья Ильич не поехал в Америку. Он был слишком занят, чтобы в качестве выставочной знаменитости фигурировать в Сан-Луи.



…Трудно работать в Пастеровском институте из за постоянной нужды в денежных средствах. Многие исследования требуют дорогостоящего оборудования и животных для экспериментов, а денег нет. Частная благотворительность вещь весьма непостоянная. Сколько унижений приходится переносить, чтобы получить у богачей жалкую подачку для науки!

В институт Пастера однажды пожаловал миллионер Бишофсгейм. Илья Ильич встретил богатого посетителя. Он подумал, что, быть может, в темной душе миллионера появились какие-нибудь великодушные планы по отношению к институту, и с величайшей любезностью стал показывать гостю научные лаборатории.

Это было горячее время для Мечникова, и он ни за что бы не оторвался от проводимых им опытов, если бы не маленькая надежда на материальную поддержку институту со стороны этого миллионера. Что ему стоит подарить научному учреждению, которое бьется за здоровье людей, какие-нибудь несколько десятков тысяч франков.

Бишофсгейм был доволен вниманием, проявленным со стороны всемирно известного ученого. Он стал расспрашивать Илью Ильича о денежных ресурсах института. Мечников очень обрадовался такому завершению утомительной прогулки с миллионером и рассказал ему, что институт находится в бедственном положении: «Нам не на что его содержать».

Для иллюстрации состояния института Илья Ильич привел самый свежий факт: когда Бишофсгейм зашел в кабинет Мечникова, в нем находился Лаверан[33]. Ученый просил Мечникова, занимавшего тогда пост директора института Пастера, отпустить средства для покупки нового микротома[34]. Стоимость микротома составляла всего лишь каких-нибудь сто пятьдесят — двести франков.

— И несмотря на то, что Лаверан знаменитый ученый, я мог только обещать ему похлопотать о приискании соответствующей суммы, до того мы стеснены в средствах, — рассказывал Илья Ильич богатому посетителю.

Не успел Мечников изложить этот факт, как Бишофсгейм выкинул из кармана на стол двести франков и попросил принять их для института на микротом. Миллионер, сделав при этом широкий жест рукой, сказал:

— Каждый раз, когда у вас окажется подобное затруднение, прошу обращаться ко мне…

В письме к Ольге Николаевне Мечников завершил эту историю такими словами:

«Бишофсгейм перехитрил меня и оставил в дураках. От такого архимиллионера, как он, я рассчитывал получить не 200, а 200000 франков. При случае расскажи эту смешную историю Ру…»

Ничего, конечно, смешного здесь не было. В мире чистогана, в мире богатства и нищеты, существовал крупнейший на земле бактериологический институт, носивший имя Пастера. Мечников и Ру, руководители института, замечательные охотники за микробами, вынуждены были унижаться перед ничтожествами, карманы которых были туго набиты золотом. На подачки капиталистов существовал институт Пастера и многие другие научные учреждения Франции.

На подступах к самому трудному

Подходя с самых различных, часто совершенно неожиданных сторон к роли фагоцитов в жизни человека и животных, Илья Ильич давно уже заметил, что не все они имеют одинаковое строение и повадки. Одни фагоциты специализируются на борьбе с микробами, другие нейтрализуют яды микробов — токсины. Первые — микрофаги, вторые — макрофаги.

Мечников занялся дальнейшим изучением роли макрофагов.

Его давно интересовала проблема атрофии (исчезновения) отдельных органов у животных. Куда исчезает хвост головастика?



…Стаями играют в воде маленькие головастики. Ловко извивается хвост головастика. Но идут дни, солнце прогревает пруд, дает свет и пищу его обитателям. И чем больше тепла и света, тем быстрее растут головастики. Еще не исчезли жабры, и, подобно рыбам, головастик дышит в воде. Но вот из пищевода выпячиваются два легочных мешка, и будущая лягушка вынуждена то и дело подниматься на поверхность, чтобы глотнуть немного воздуха. Там, где начинается хвост, из-под кожи показались небольшие бугорки; они растут и вскоре превращаются в задние лапки лягушки. Превращение головастика в лягушку идет быстро. Уже есть легкие, есть передние и задние лапки, но хвостик еще не уничтожен. Лягушка как лягушка, только с хвостиком! Но все приходит в свое время. Чудесным образом укорачивается хвост головастика, и наступает момент— в первый раз лягушка выпрыгивает на землю.

Илью Ильича это превращение занимает уже давно. Еще в Панасовке, сидя на берегу заросшего густой зеленью пруда, думал Илюша о странной судьбе головастиков, из которых вырастают лягушки. Тогда все казалось простым: из рыбок вырастают лягушки, из лягушек — ведь они так хорошо прыгают! — могут вырасти птицы… И только злополучный хвост вызывал сомнения в этом простом плане мироздания. Куда девается хвост головастика? Сколько ни искал юный исследователь хвост у лягушки, он никогда его не находил. Вероятно, сама лягушка его откусывает, но этого мальчик ни разу не видел, а верил он только тому, что сам наблюдал. И вот через полвека возник тот же вопрос. Тайна хвоста головастика была, наконец, раскрыта.

Оказалось, что фагоциты — макрофаги — пожирают хвост головастика. Систематически, клетку за клеткой, они уничтожают ненужный лягушке хвост. Мечников пошел дальше по пути научного исследования. Причина уничтожения целых органов или частей органов часто связана с деятельностью фагоцитов, которые съедают ослабевшие клетки этих органов. От изучения таких атрофических процессов в связи с деятельностью макрофагов Илья Ильич перешел к проблеме старости. Известно, что седые волосы чаще всего — печальное преимущество старых людей. Почему человек седеет? Цвет волос определяется красящим пигментом, зерна которого в определенный момент становятся добычей макрофагов-фагоцитов. Набитые зернами пигмента, эти макрофаги становятся подвижными и покидают волос — человек седеет.

Макрофаги не только вызывают поседение волос у человека в старости, но также рассасывают и разрушают кости стариков; они же разрушают нервно-мозговую ткань, ткани почек, сердца, печени, мышц. Фагоциты еще при жизни человека, оказывается, берут на себя роль могильщиков. Микрофаги спасают человека от болезней, а макрофаги к старости ускоряют его гибель.

В этом месте своих исследований Мечников сделал гениальное обобщение. Он заявил, что не только старость, изменяя физически и химически клетки, отдает их на съедение макрофагам, но что к аналогичным результатам приводят также алкоголизм, сифилис, различные инфекционные болезни, отравляющие и ослабляющие своими ядами ценные элементы организма. Склероз сосудов — грозная болезнь — считается нормальным явлением для старого человека. Нет! — протестует Мечников. Не может быть физиологического «нормального» артериосклероза. Старость — это тоже недуг; со старостью нужно и можно бороться; старость надо отодвинуть.

«Человеческая жизнь свихнулась на полдороге, и старость наша есть болезнь, которую нужно лечить, как всякую другую».

Еще очень мало фактов, еще нет стройной теории ортобиоза (правильного, нормального жизненного процесса), но главная идея готова и сформулирована.

Яд алкоголя и его действие на организм известны с незапамятных времен; он, в частности, вызывает артериосклероз (или наиболее распространенную его форму — атеросклероз). Яд сифилиса и других заразных болезней также ведет к перерождению стенок сосудов. Но «яда старости» люди еще не знают. Такая постановка вопроса у многих вызвала улыбку. Только фантазер, подобный Мечникову, может искать такие «яды»! Эти поиски выходят за пределы научного исследования. Быть может, Мечников собирается открыть яд старости и, следуя затем путем средневековых алхимиков, найти противоядие — современный «эликсир жизни»?

Но шутки и острословие неубедительны для Мечникова. Он занят поисками «яда старости».

В кишечном канале здорового человека находится сто двадцать восемь триллионов самых различных микробов. Их сравнительно мало в тонких кишках, но толстые полны ими. Треть человеческих испражнений состоит из микробов! Эти микробы не могут не влиять на жизнь и здоровье человека. Врачи знают, какая опасность может возникнуть, если содержимое кишок попадет в брюшную полость. К счастью, микробы кишечника в обычных условиях лишены возможности путешествовать по нашему организму. Но можем ли мы сказать то же самое в отношении ядовитых продуктов жизнедеятельности микробов? Разве не известны науке факты нахождения в моче человека и животных таких ядовитых веществ, как производные фенола, крезола, индола, скатола и других? Разве не известно, что застой содержимого кишок увеличивает сумму этих ядовитых продуктов?[35] Яды всасываются через стенки кишок и проникают в кровь. Кровь, насыщенная ядами кишечника, омывает в течение многих лет важнейшие органы человека и, ослабляя их, тем самым дает возможность макрофагам выполнять свою разрушительную работу. Старость есть отравление организма.

«Предположение мое о роли кишечной флоры (кишечных микробов) в обусловливании старости уже не есть гипотеза, как прежде, а научно установленный факт, — писал Мечников. — Систематические исследования, выполненные за последние годы в моей лаборатории, поставили вне всякого сомнения вредное влияние индола, фенола и масляной кислоты (продуктов кишечного гниения и брожения) на самые ценные ткани нашего организма… Род человеческий унаследовал от своих предков как толстые кишки, так и условия, благоприятствующие развитию богатой кишечной флоры. Он терпит, следовательно, неудобства этого наследия. С другой стороны, у человека мозг необыкновенно развился, а с ним и умственные способности, обусловливающие наше сознание старости и смерти. Наше сильное желание жить находится в противоречии с немощами старости и краткостью жизни.

Это наибольшая дисгармония человеческой природы».

Сколько дет должен жить человек?

В кабинет Мечникова каждый день приносят десятки писем с почтовыми марками всех стран мира. Илья Ильич до начала работы в лаборатории внимательно читает корреспонденцию. Натуралисты и врачи Азии, Америки, Африки, Австралии и Европы сообщают Мечникову факты долголетия в растительном и животном царствах. Особо описывают случаи долголетия среди людей. Как из отдельных камешков художник создает чудесную мозаику, так Илья Ильич из отдельных разрозненных фактов собирает грандиозную картину продолжительности жизни организмов на всех ступенях эволюционной лестницы.

Вот невидимый мир, который существует в любой капле загрязненной воды из пруда. Стремглав влетают и исчезают из поля зрения микроскопа юркие инфузории, маленькие одноклеточные животные — туфельки. Движения их порывисты. Заработает всеми ресничками туфелька и летит как стрела, в одном направлении; замерли реснички — туфелька остановилась, замерла. Туфелька через каждые шесть-восемь часов делится пополам. Тело ее в определенный момент удлиняется, перетягивается, и через час-другой две молодые туфельки появляются на смену старой. Много странного в этом рождении: оно в то же время смерть для матери, но смерть без трупа. Илья Ильич, размышляя о жизни и смерти в мире простейших животных, сделал неверный вывод, будто у одноклеточных отсутствует естественная смерть.

В толще земли роет свои ходы обыкновенный земляной червь. Кому не известно, что червя можно резать на несколько кусков, каждый из которых способен развиться в целого червяка!

В южных морях живут коралловые полипы. Веточки, отростки и стволы кораллов образуют подводные леса; в этих зарослях ползают неуклюжие крабы. Огромные красные, синие и голубые медузы, как призрачные тени, проплывают в этом волшебном мире. Кораллы воздвигают горы, погруженные в моря, — коралловые острова. Умирают отдельные полипы, но длительна жизнь колонии полипов.

Вспомнил Мечников поездку на остров Тенериф, где он был поражен останками знаменитого драконова дерева. Это дерево имело в обхвате шестнадцать метров, оно прожило на земле шесть тысяч лет! Гигантское дерево продолжало жить, пока не было опрокинуто бурей. Понадобилось грубое вмешательство стихии, чтобы убить этот долговечный организм. Таких деревьев, достигших нескольких тысяч лет, существует на нашей планете немало; они обычно кончают свою жизнь не естественной смертью, а вследствие какой-нибудь катастрофы.

Илья Ильич Мечников изучает факты воспроизводительной способности клеток и тканей у животных разных типов и видов. Чем выше он поднимается по лестнице живых существ, тем реже встречает явление восстановления органов. У низших позвоночных, например, у тритона и саламандры, еще могут отрастать оторванные хвосты и ноги. У высших позвоночных — птиц и млекопитающих — ни хвост, ни ноги вновь не вырастают.

Илья Ильич устанавливает общую закономерность: прогресс в организме животных происходил, в частности, и за счет воспроизводительной способности клеток и тканей.

Изучая продолжительность жизни животных, Илья Ильич составил такую таблицу долговечности:

Лососи живут до 100 лет, щуки — до 267, карпы — до 150, черепахи — до 175, жабы — до 36 лет.

Среди птиц долго живут попугаи — до 117 лет, вороны — до 70, дикие гуси — до 80, страусы — до 30–45, коршуны — до 118, орлы — до 104, соколы — до 162 лет.

Среди млекопитающих предел продолжительности жизни также весьма различен. Так, слоны живут до 150 лет, лошади — до 40, быки — до 30, овцы — до 14, козы — до 27, собаки — до 22, кошки — до 12, кролики — до 10 лет.

Древнегреческий философ Аристотель высказал мысль, что чем дольше животный организм растет, тем дольше и его жизнь. К этой мысли позже пришли многие ученые. Было сделано предположение, что возможная продолжительность жизни животного в пять-семь раз должна превысить период его роста.

Против этого предположения был высказан ряд возражений. В частности, законное недоумение вызвало относительное долголетие птиц. Илья Ильич объяснял это долголетие малой длиной толстых кишок: чем длина их меньше, тем меньше микробов, живущих в толстых кишках, и тем меньше вред, причиняемый организму ядами микробов. Птицы относительно долго живут потому, что в их коротких толстых кишках сравнительно мало микробных ядов, вызывающих преждевременное угасание жизнедеятельности клеток организма.

Применив вышеприведенную гипотезу к человеку, определяли среднюю возможную продолжительность нашей жизни. Известный советский ученый академик Александр Александрович Богомолец, так же как и Илья Ильич, принимая окончание роста человека в возрасте между двадцатью и двадцатью пятью годами, считал сто пятьдесят лет вполне достижимой продолжительностью жизни людей.

Илья Ильич признавал верхним пределом жизни человека возраст значительно больший, чем сто лет. Для подтверждения этого взгляда он собрал огромный материал о людях, достигших преклонного возраста.

Чемпионы долголетия

Письма, доставляемые ежедневно в Пастеровский институт на имя Мечникова, главным образом были посвящены описанию условий жизни, стариков из разных частей света.

Илья Ильич говорил: «Во всяком случае, невозможно считать чистой утопией проекты сделать старость легко выносимой, а также продлить человеческую жизнь. И тем более, что нет недостатка в примерах долговечности».