Лишившись возможности излить душу, Джон вновь накинулся на Мэй, обвиняя ее в том, что она оставалась с ним только из-за денег. Но, осыпая девушку упреками, он нечаянно проговорился, как они с Йоко эксплуатировали Мэй. Она узнала, что выплата ее зарплаты была приостановлена с того дня, как они с Джоном улетели в Лос-Анджелес. Более того, оказалось, что Йоко разрешила Джону потратить на Мэй не больше тысячи долларов. Чем дальше, тем лучше она понимала, что стала жертвой заговора. Когда Йоко перезвонила, Мэй, которой Джон опять велел поднять трубку, услышала: «Я хочу, чтобы ты рассказала ей, как предупреждала меня о том, что она всего лишь охотится за моими деньгами».

— Промокает, Анри, — отозвался Клайд и, скрывшись за дверью, шепнул мне: — Тип, каким не должен быть flic,[18] — ублюдок. Вечно набрасывается на стариков, на «курочек», ищущих клиента, — на всех, кто слабей него. У него еще есть напарник, Жак. Мерзавцы, чтоб им пусто было…

Йоко попала в собственную ловушку. «Не обращай внимания, Мэй, – ответила она, нервно усмехаясь, – ты ведь знаешь, что может ляпнуть человек, когда выпил!» Джон понял, что Йоко не собирается приходить ему на помощь, и теперь обрушился с руганью уже на нее, а затем с грохотом опустил трубку на рычаг. Когда Йоко еще раз набрала его номер, он отказался разговаривать. Джон швырнул телефонный аппарат через всю комнату и рухнул на кровать. Мэй провела ночь в слезах, так и не сомкнув глаз. Когда Леннон проснулся на следующее утро, он был все еще зол. \"Мы возвращаемся в Нью-Йорк! – прорычал он. -

На мраморных столешницах краснели лужицы «дюбоне», в углу работал вентилятор. Окна были распахнуты, так что дождь, казалось, шел не только на улице, но и внутри. «Флик» Анри стоял, постукивая дубинкой о ладонь и равнодушно поглядывая на нас с улицы. Клайд встряхнул свой зонт и сел у окна. Каждые несколько минут свежий порыв ветра бросал брызги дождя мне в лицо. В зале было темновато и очень уютно. Я, сняв канотье, положил его на свободный стул. Клайд закурил сигарету. Облачко дыма постояло под низким потолком, затем выбралось в окно, словно сплетня или взломщик. Анри наконец отправился своей дорогой.

Позаботься обо всем необходимом!\" Через два часа они уже ехали в аэропорт в сопровождении Арлин и Джимми Айовайна. Джимми старался разрядить обстановку и всю дорогу шутил, но Джон так ни разу и не улыбнулся, то и дело повторяя: «Ну вот и все! Все кончено! Все кончено!»

К нашему столику подошел официант: смуглый парень с носом-топориком. Когда он на миг попал в полосу света, стало видно, что кадык у него позеленел в том месте, где терлась о кожу медная запонка воротничка, когда он ее носил. На белой рубахе виднелись винные пятна. Длинный передник был завязан на поясе.

— Мсье Клайд! — поздоровался он, поглядывая на нарядную компанию из четырех человек, которые только что вошли и отряхивались у дверей.

Но на самом деле все еще только начиналось. Через, двадцать четыре часа после прибытия в Нью-Йорк Джон и Мэй вновь сидели в самолете, который летел обратно в Лос-Анджелес. Что же случилось? А ничего! Джон приехал в Дакоту, рассказал Йоко о своих несчастьях и заснул. А в одиннадцать вечера Иоко позвонила Мэй и заверила ее, что все в порядке. «Ты уверена?» – не поверила Мэй.

— На ваш вкус, Жан. Мы отдаемся вам на милость.

«Тебе не о чем беспокоиться, – ответила Йоко. – Я вовсе не собираюсь его соблазнять».

— С вашего позволения, я бы сказал, что вы в моих руках. Подберу вам что-нибудь сносное, мсье Клайд. Не беспокойтесь.

И точно: на следующее утро Джон позвонил Мэй с извинениями, говоря, что сам не понимает, что на него нашло. Единственное, чего он теперь хотел, это вернуться обратно в Калифорнию вместе с Мэй. Однако когда девушка вновь оказалась в Лос-Анджелесе, она убедилась в том, что все осталось по-прежнему, за исключением одного: Филу Спектору надоели еженощные оргии, и он сократил работу в студии. Сначала вместо ежедневных сеансов музыканты стали собираться через день, потом – вообще раз в неделю. Такой график предоставлял Джону еще больше свободы напиваться и буянить.

Он бочком пробрался мимо новоприбывших.

В ноябре студийная работа со Спектором закончилась, причем ни Джон, ни Фил никак не могли решить, что делать дальше. Мэй испытала облегчение, но длилось это недолго. Поведение Джона вновь сделалось странным. Однажды, когда они собирались съездить в Сан-Франциско, Мэй удалось настоять на том, чтобы он объяснил, что его беспокоит. «Все кончено!» – твердо объявил Джон, но ничего объяснить не смог. Вместо этого он предложил Арлин отправиться вместе с Мэй в Европу, сказав, что оплатит им путешествие. Молодые женщины отказались и поехали, как и планировали, в Сан-Франциско, а оттуда вернулись в Нью-Йорк, оставшись без гроша. А Леннон окончательно слетел с катушек.

Жан принес нам тушеную крольчатину под горчичным соусом, пробиравшим до костей, миску зеленых бобов, отваренных с грудинкой, жареной картошки, зеленый салат, сдобренный маслом и уксусом, горячие хрустящие хлебцы с мягким бри и бутылку столового вина без этикетки. Я восхищенно поблагодарил Клайда.

Джек Дуглас, работавший звукоинженером и бывший с Джоном и Йоко в дружеских отношениях, стал свидетелем сцены, которая напомнила ему о кошмарном финале фильма «День саранчи».

— Я как-то сидел в кухне, — отозвался он, — болтал с шеф-поваром, а тот каждые полчаса или вроде того встает и подходит к окну — денек был ясный, солнечный — постоит с минуту и возвращается, продолжает разговор. В конце концов я и спросил его, чем он занят — у него там был выставлен на солнышко большой чан с крольчатиной, залитой горчичным соусом. Говорит, так делала его матушка, и он нигде не пробовал крольчатины вкуснее. Так что в солнечные дни здешняя крольчатина неподражаема. Знаю, сегодня был дождь, зато вчера — отличный денек.

Мы вытерли остатки соуса хлебными корочками и запили все анонимным вином. Закончив, он промокнул рот салфеткой и вместе со стулом отодвинулся от стола.

Однажды вечером Леннон пьянствовал в одном новомодном заведении, расположенном прямо над дискотекой «Рэйнбоу». На стоянке перед баром собралась толпа фанов, ожидавших появления Леннона. Возбужденный их криками, Джон распахнул ударом ноги окно и закричал: «Вы хотите меня, сборище придурков! Хотите меня!» И собрался прыгнуть вниз, но его вовремя схватили Джек Дуглас и Джим Келтнер. Вырвавшись, Джон кубарем скатился по лестнице, кинулся в толпу и начал дубасить своих поклонников направо и налево. Фаны стали отвечать ему тем же. К тому моменту, когда Джек и Джим выбежали на улицу, людская масса уже поглотила Леннона. Нырнув в самую кучу-малу, они уцепились за Джона, который все еще размахивал руками и ругался на чем свет стоит, и умудрились втащить его на заднее сиденье «кадиллака». Когда Джек нажал на газ, Леннон попытался открыть дверь, а когда попытка не удалась, он неожиданно извернулся и вышиб ногами заднее стекло автомобиля.

— Посиди еще часок, а потом иди по стрелкам, а тому, кто будет при дверях, говори, что тебе за мой столик. Ужин за мой счет. Ты меня тоже как-нибудь угостишь.

Я смотрел, как он уходит: высокий, нескладный, но было в нем что-то еще. Черт знает что это такое, что бывает в кинозвездах, было и в Клайде. С людьми никогда не скажешь.

Через пару недель, проведенных в Нью-Йорке, рассказывает в своей книге Мэй, она позволила Иоко уговорить себя снова вернуться в Лос-Анджелес, чтобы на этот раз стать свидетелем бурной встречи Джона с бывшей женой и сыном. Незадолго до этого Синтия позвонила Джону и осведомилась, не забыл ли он случайно о том, что у него есть сын. Джон не видел Джулиана с тех пор, как чета Леннонов уехала из Англии. Переживая редкие для него угрызения совести, Джон попросил Синтию привезти к нему мальчика.

В дверях он остановился и заговорил с тремя посетителями, которые как раз входили в зал: тяжеловесный мужчина в просторнейшем темно-сером костюме, лет пятидесяти и весьма краснолицый; девочка, сколько я мог судить, лет тринадцати-четырнадцати, кажется, в школьной форме; и подтянутый, крепко сбитый мужчина лет тридцати с небольшим, темные волосы гладко зачесаны назад от угловатого сурового лица, жесткое, замкнутое выражение делало его старше. Я видел, как Расмуссен поднес к губам руку девочки и прищелкнул каблуками. Вся компания встретила этот ритуал смехом и улыбками, как встречают шутку. Пока Клайд разговаривал с пожилым толстяком, второй мужчина, слушая их, снова обратился взглядом к девочке. Они подошли к столику рядом с моим, а Клайд скрылся за дверью.

В тот день, когда приехал его сын, Джон был нем как рыба. Вместе с Мэй он встретил Синтию и Джулиана в аэропорту и довез их до «Беверли Уилшир», после чего исчез. На следующий день он провел с ними два часа. А тем временем Йоко, испугавшись возможного сближения с Синтией, все названивала Джону: в течение одного дня она позвонила двадцать три раза!

— Здорово! — сказала девочка низким голосом смуглянки, с английским выговором. — Я хочу сидеть у окна, а вы?

Третий день стал настоящим испытанием: Джон собрался отвезти Джулиана в Диснейленд. Узнав о том, что ему предстоит отправиться туда без мамы, мальчик запаниковал и спрятался за диваном, откуда вышел только после того, как Синтия пообещала поехать с ними. В парке атмосфера быстро разрядилась. Джулиан перебегал от одного аттракциона к другому, за ним степенно следовали Джон и Джесси Эд, то и дело прикладываясь к кокаину, а Синтия и Мэй мирно беседовали, поняв, что не представляют друг для друга никакой угрозы.

Они придвинули стулья, уселись, не прерывая разговора, слишком тихого, чтобы я мог подслушивать. Я, открыв книгу, принялся за статью о регтайме, но то и дело отвлекался на соседей. Старший мужчина воодушевленно толковал о чем-то, слегка присвистывая на вдохе, а младший слушал его с непроницаемым лицом. Время от времени он пожимал плечами, вставлял пару слов, хмурился. Один раз наклонился, чтобы помочь девочке накинуть на плечи свитер. Ее лицо еще хранило остатки детской округлости, но она уже тянулась вверх, переходя в тот возраст, когда, оставив детство позади, подростки напоминают жеребят. Она слушала, скромно играя с салфеткой, и рассеянно поглядывала по сторонам. Один раз поймала мой взгляд, застенчиво улыбнулась, и я, как последний болван, поспешно отвел глаза.

Они явно не в первый раз были в этом ресторане. Все заказали крольчатину, и девочка, когда ее подали, объявила аромат «божественным». Жан широко улыбался ей и называл «мадемуазель».

Через пару дней все та же компания собралась на ужин в доме у подружки Мэла Эванса, Фрэнсис Хыоз. Джон и Синтия предавались приятным воспоминаниям, во время которых она походя заметила, что всегда хотела родить от Джона еще одного ребенка. Насторожившийся Джон брякнул: «Я не могу больше иметь детей... У меня очень плохая сперма, из-за наркотиков». По дороге домой Джон все вспоминал слова Синтии, которые он воспринял как попытку посягнуть на него, о чем ему постоянно талдычила Иоко. Со своей стороны, Йоко почувствовала немалое облегчение, когда узнала об этом происшествии. Она рассказала работавшей теперь на нее Арлин Рексон, что жила в постоянном страхе, ожидая, что Джон разведется с ней, обойдясь так же подло, как в свое время он поступил с Синтией. «Только представь, – воскликнула Йоко, – ведь она была матерью его ребенка!»

За ужином толстяк вдруг в шутливом отчаянии уронил ложку, и до меня донесся его голос:

Настоящий кризис разразился на следующий день. Джесси Эд Дэвис хорошо запомнил все, что тогда произошло.

— Черт меня побери, полковник, уж вам-то следовало бы понимать, как это важно! А вы… вы… не знаю, старина, просто не знаю…

\"Я жил тогда на пляже с Патти и ее маленьким сыном Билли. Они были одного возраста с Джулианом. Джон и Мэй должны были заехать к Синтии за Джулианом и привезти его нам, чтобы мальчишки могли поиграть у океана. Джон и Мэй заявились с двухчасовым опозданием и без Джулиана. Они поцапались с Синтией, которая не хотела отпускать мальчика, и Джон был в дурном настроении. Ему требовалось чего-нибудь принять – все равно чего! У меня были какие-то колеса типа «бенниз». Он проглотил целую пригоршню и сразу завелся. Потом отправился в магазин и купил большую бутылку водки. Мы вернулись домой и прилично надрались.

— Я всего лишь говорю, — равнодушно и любезно ответил его суровый собеседник, — что на мой вкус неподвижный стрелок на постоянной позиции слишком рискует. Подвижность, Энтони, нанести удар и бежать, чтобы назавтра ударить снова, — вот это по мне.

Джим Келтнер позвонил и пригласил присоединиться к нему в ресторане. Мы сели в машину Мэй и поехали. Когда добрались до места, уже едва держались на ногах. А все остальные были в порядке и заказали поесть. Мы с Джоном могли лишь смотреть на пищу, а сами продолжали напиваться. Затем мы спустились в туалет.

Он сидел ко мне спиной, так что я не видел его лица.

Там висел аппарат, который выдавал бумажные полотенца. Джон вытащил полотенце, увидел на его конце маленькую этикетку и приклеил ее себе на лоб. Когда мы вернулись наверх, все закричали: «Боже, Джон! Сейчас же сними эту гадость!»

И больше ничего не расслышал из их разговора.

«Нет, теперь она моя, – ответил Джон. – Она моя, и я ее не сниму!»



Энни Пиблз выступала в тот вечер в «Трубадуре». У нее в репертуаре была одна шикарная вещь, которая очень нравилась Джону, «I Can\'t Stand the Rain»203. Мы решили отправиться в «Трубадур», куда и ввалился Джон с этикеткой Котекса на лбу. Когда официантка увидела, что мы уже на рогах, она отказалась нас обслуживать. «Как это ты не будешь нас обслуживать? – возмутился Джон. – Ты хоть знаешь, кто я такой?» «Обыкновенный придурок с Котексом на лбу», – ответила официантка, с отвращением посмотрев на него. Так что пришлось попросить других посетителей заказать нам выпивку. Думаю, мы не смогли бы держаться на ногах, если бы я не притащил с собой немного «коки».

В вестибюле было темно и соблазнительно пахло мокрым дождем. Известка пузырилась, а с потолка к полу извилистыми ручейками стекали полосы ржавчины. Кто-то черной краской вывел на стене: «Le Club Toledo». Стрелки, похоже, рисовали во времена революции. В конце длинного коридора голая лампочка освещала узкую черную дверь, открывавшуюся на верхние ступени сырой каменной лестницы, спиралью уходившей в чернильную темноту внизу. Всмотревшись, где-то в глубине можно было различить призрачное красноватое свечение. Под лестницей в сводчатом византийском проходе обнаружился винный погреб с пыльными неровными рядами бутылок. Гладкая речная галька, застилавшая пол, хрустела и слегка подавалась под ногой. Где же, черт побери, остальные любители джаза? На дальнем конце прохода между полками чудом открылась еще одна дверь — дубовая, обитая железом дверь, в которой зверских размеров обойные гвозди образовывали странный абстрактный узор. От этой двери еще несколько ступеней вниз привели в длинное узкое помещение, по-видимому, вырубленное в камне. Свечи оплывали на два десятка мраморных столиков, изуродованных поколениями неопрятных выпивох. Пол составляла все та же галька, а вдоль одной стены на тридцать или сорок футов тянулась цинковая стойка бара. Наверху потолочные балки футовой толщины держали на себе, сколько я мог судить, весь Левый берег. Турок в деловом костюме и в феске с кисточкой приветствовал меня на загадочном языке, а я сообщил ему, что я гость Клайда Расмуссена. Его имя совершило с турком маленькое чудо, и он бросил к моим ногам золотую улыбку, после чего с поклонами проводил к столику напротив бара, усадил спиной к каменной стене и правым боком к эстраде, расположенной не посередине, а ближе к моему концу помещения.

— Друг мсье Клайда пьет бурбон или скотч?

Когда на сцену вышла завлекательная Энни Пиблз, Джон принялся скандировать: «Энни! Энни!» Он подумал, что она его узнаёт, но прожектора так слепили ее, что она приняла Джона за обычного пьянчугу. Не дождавшись ответа, Джон продолжил: «Энни! Я хочу лизнуть твою киску!» Следующее, что я запомнил, были две огромные ручищи, которые схватили меня сзади за плечи. Затем меня подняли вверх, вынесли за дверь – и я очутился на мостовой рядом с Джоном. Видимо, еще один здоровый парень одновременно вышвырнул и его. Патти и Мэй остались и оплатили счет. Перепуганные, они вышли на улицу и рассказали, что, когда нас выносили из зала, все посетители встали и зааплодировали. И тогда Джон сказал: «Может, нам стоит отправиться домой и выпить там на посошок?»

— Бурбон? Вы шутите!

По дороге Мэй предложила: «Я думаю, будет лучше, если мы довезем Патти и Джесси до их машины».

— Ну конечно, — сказал он с горделивой улыбкой, — очень лучший бурбон, еще из до войны. Для мсье Клайда.

«Нет, – пробормотал Джон, – я хочу, чтобы они поехали с нами выпить!» Мэй настаивала на своем, и тогда Джон схватил ее за горло и стал душить. А потом попытался выйти из машины. Джим Каталдо, сидевший за рулем, схватил Джона и втащил обратно. Тогда Джон снова принялся за Мэй. Но Джим оторвал его руку от ее шеи. В квартиру Гарольда Сайдера мы вошли через кухню. Здесь с потолка свисал светильник. «Мне не нравится, что он тут маячит!» – заявил Джон, схватил сковородку на длинной ручке и шарахнул по плафону. Осколки разлетелись во все стороны.

— Тогда бурбон, — согласился я.

Мэй начала кричать: «Нет! О, нет! Не делай этого!» А нам было смешно. Нам это показалось очень забавным, и мы решили поиграть в квартире у Гарольда Сайдера в Кейта Муна. (В мире шоу-бизнеса Мун был знаменит тем, что разносил в пух и прах жилища, в которых ему доводилось останавливаться.) Так что мы не оставили там камня на камне.

Столики начали заполняться, и я примечал входящих. Мужчины — роковые красавцы, словно вышедшие из популярных в то время романтических фантазий, и женщины в облегающих платьях бледных оттенков шампанского или персика: обнаженные плечи, крошечные шарфы. Как видно, Клайд был прав, говоря, что кому надо, тот знает, где искать. И бурбон оказался превосходным.

Мы даже поднялись в спальню, и здесь Джон решил, что матрас – это Роман Полански. Он вспорол его сверху донизу и принялся вытряхивать набивку. Потом мы разбили все, что можно было разбить, и опять спустились вниз. А здесь уже нечего было бить, кроме большой мраморной пепельницы. Мы попытались расколошматить и ее, но ничего не вышло. Все это время мы продолжали пить и занюхивать кокаином. Когда в квартире не осталось ничего, что еще можно было сокрушить, мы решили побороться, а поскольку мы были пьяны, наша борьба быстро превратилась в нешуточную драку. Джон был невероятно силен! Он сделал мне какой-то хитрый захват сзади, так что я не мог пошевелиться. А затем стал целовать меня в губы! Я старался вырваться, но у меня ничего не получалось. А он засунул мне в рот язык. И я его укусил. Это его так взбесило, что он схватил ту самую мраморную пепельницу, которую мы не смогли разбить, и шарахнул мне по голове. Я отрубился.

Троица с соседнего столика спустилась по ступеням и снова очутилась рядом со мной. В свете свечей на лице толстяка блестели рябинки пота, и маленькие деловитые глазки казались влажными. Он, видимо, все еще переживал отказ полковника следовать логике, представлявшейся толстяку безупречной. Девочка, садясь, оглянулась на меня: на сей раз я был подготовлен и улыбнулся в ответ, однако она тут же отвернулась, будто не заметив моей улыбки. Отомстила.

Я как раз поднял вторую рюмку бурбона и гадал, когда же начало, когда события начали разворачиваться: к моему столику приблизилась женщина, которая показалась мне знакомой. Невысокая, стройная, она двигалась как танцовщица. Каштановые волосы были пышно взбиты и с изящной небрежностью спадали сзади на длинную шею. Я глупо улыбался, узнавая и не узнавая, пытаясь вспомнить, кто же она такая, а она с улыбкой попросила разрешения присесть.

О том, что было дальше, мне потом рассказали. «Ты убил его! – закричала Патти. – Боже мой! Он мертв!» А соседям недоставало только это еще услышать после всего того, что мы там устроили. И какая-то телка завопила: «Он мертв!» И они вызвали полицию.

— Вы меня обяжете, — сказал я, подвинув ей стул.

«Вовсе он не мертв, – сказал Джон. – Надо просто побрызгать на него водой».

— Мерси, мсье Взломщик, — проказливо улыбнулась она.

Затем он пошел на кухню, чтобы найти, во что налить воду, но все было разбито.

— Вы — девушка под дождем из окна напротив.

В холодильнике Джон обнаружил большой пакет с апельсиновым соком. Он вернулся в комнату и вылил все это дело мне на лицо. Я сразу пришел в себя. Сок залил мне и глаза, и нос, и рот, так что я приподнялся, пытаясь откашляться. «Нам надо перевязать ему голову», – продолжил Джон, потом достал из сумочки Мэй фотоаппарат «Никон», вытащил из него пленку и намотал ее мне на голову так, что желтая коробочка повисла у меня на одном ухе. И в этот момент ворвались чертовы копы!

— Клотильда.

Они держали свои пушки наготове и явно намеревались схватить очередного Чарльза Мэнсона. Мы мгновенно протрезвели. Я все еще продолжал лежать на полу, залитый соком и обмотанный фотопленкой. Один из копов оказался индейцем. Он приблизился ко мне и спросил: «А ты, случайно, не Джесси Эд Дэвис?» Ему было плевать, что я выглядел смешно. Он был горд тем, что застал соплеменника в обществе таких знаменитых людей. Настоящий фан!\"

Она протянула мне маленькую бледную руку.

Мэй Пэн вспоминает, что, когда появились люди шерифа, Джон умчался наверх и спрятался в спальне. Один из полицейских спросил, кто там наверху, и Мэй поднялась к Джону. «Тебе лучше спуститься самому, – потребовала она. – Если они поднимутся и сцапают тебя, будет хуже».

— Роджер, — сказал я, принимая ее.

— Я думала, что, может быть, найду вас за столиком Клайда. Он иногда приглашает одного-двух гостей… вот, например, те трое англичан, я видела их за этим столиком, но не нахожу их такими симпатичными.

Один из копов все-таки последовал за Мэй с револьвером в руке, но, увидев Джона Леннона, он просто остолбенел. Когда Джон спустился, полицейские направили на него свои фонари и револьверы и тоже замерли на месте. Наконец слово взял самый молодой и самый наивный из копов. «А как вы думаете, – робко спросил он, – соберутся ли „Битлз“ когда-нибудь снова вместе?» «Кто знает, – нервно ответил Джон. – Кто знает». Выяснив, что все живы, полицейские ушли, а следом откланялись и Джесси Эд с друзьями. Мэй прощалась с ними, стоя на пороге, когда услышала голос Джона, снова поднявшегося в спальню: «Это все из-за Романа Полански!» Кинувшись обратно в дом, она застала Джона за выламыванием одной из ножек кровати. Затем он схватил телевизор и швырнул его о стену, потом ему под руку попалась настольная лампа, которой он запустил в зеркало. Выдернув из комода один из ящиков и вывалив все содержимое на пол, он принялся рвать и топтать одежду, точно взбесившийся зверь. А когда Мэй попыталась его успокоить, он вцепился в янтарное ожерелье, доставшееся девушке в память от матери, и, дернув за него, рассыпал бусины по полу.

Она пожала плечами.

— Конечно, то, что они англичане, многое объясняет.

В панике Мэй бросилась звонить Иоко. Пока девушка рассказывала, что случилось, Иоко слышала в трубке шум погрома. «Позвони Эллиоту Минцу», – коротко посоветовала она и повесила трубку.

— Как это по-французски!

— А что говорят про нас англичане! Да, по природе мы не союзники. По необходимости, oui,[19] конечно. Каких только соседей не преподносит судьба.

«Эллиоту?» – переспросила Мэй, и в затуманенном мозгу Джона это имя прозвучало, как щелчок.

Она открыто улыбнулась. Ее лицо, маленькое живое личико в форме сердечка, непрестанно менялось. Узкие покатые плечи двигались, руки так и порхали.

«Я не желаю видеть у себя дома этого поганого еврея! – закричал Леннон. – Пусть только посмеет переступить через порог, и я оторву ему голову!»

— Так или иначе, я наполовину француженка, а наполовину австриячка, так что во мне две личности. В чем-то бош… а в чем-то лягушатница, как называет нас Клайд. Больше лягушатница. Вы с Клайдом старые друзья? Еще по тому Толедо, о котором он все время говорит? Толедо ведь в Огайо, так? Ну, все-таки довольно близко, согласны? Можно и мне бурбон?

— Да и нет.

На следующее утро, проснувшись среди обломков, Джон заявил, что абсолютно ничего не помнит. Его ничуть не смутило то, что он разгромил квартиру Гарольда Сайдера. Единственное, что действительно огорчило его, так это вид разбитой гитары «Мартин». «Впервые за все эти годы я разбил что-то, что принадлежало мне самому!» – воскликнул он.

— Pardonez-moi?[20]

— Да, конечно, вы вполне можете получить порцию бурбона в ваше полное распоряжение, и нет, с Клайдом я познакомился только сегодня в Люксембургском саду.

К декабрю 1973 года рок-н-ролльные оргии Джона Леннона и Фила Спектора были уже на устах у всего Голливуда. Пьянство и наркотики, сцены жестокости и травмы достигли такого размаха, что руководство «А и М» выставило за дверь и звезду, и его продюсера. Тогда еженощное веселье переместилось на «Рекорд Плант Вест», но уже ничто не в силах было изменить характер сеансов звукозаписи, которым было суждено завершиться оглушительным финальным взрывом. Одно из лучших свидетельств завершающей стадии этого с самого начала незадавшегося сотрудничества представил Мак Ребеннак, больше известный как Доктор Джон, – единственный белый, овладевший секретами негритянского ритм-энд-блюза из Нового Орлеана. Героя улиц было трудно шокировать чрезмерным буйством, но даже он был поражен тем, с какой беспечностью остальные музыканты позволили Леннону сделать и их участниками забав, граничивших с саморазрушением.

«Вместо того чтобы сказать: „Послушай, парень, ты же гробишь собственное дело“, – рассказывает Доктор Джон, – они позволяли ему делать абсолютно все! Тогда я впервые в своей жизни пожалел продюсера. Спектор ничего не мог поделать. Когда он пытался помешать Джону напиваться, тот делал это тайком и вообще отказывался начинать работу, пока не набирал своей дозы. А когда он набирал дозу, то терял способность работать! Он усаживался на пол и начинал всех доставать. Однажды он разбил чей-то саксофон. Но так же нельзя себя вести! Это все равно что трахнуть чужую женщину! Он укусил Дэнни Корчмара за нос. Выбил зуб Джесси Эду Дэвису. С моим лицом он обошелся по-божески, но каждый раз, когда я ходил отлить, он заявлял, что я отправляюсь ширнуться. Могу вас заверить, что в то время я был абсолютно чист. Я только что был досрочно освобожден с испытательным сроком, и вовсе не собирался возвращаться обратно за решетку. Джон постоянно подвергал нас риску. Однажды он выписал из Голливуда каких-то шлюх, которые доставили ему наркотики, а ведь за ними вполне могли увязаться и копы. Джона просто тянуло на неприятности. Он мечтал стать героем улиц, но не отдавал себе отчета в том, что улицы таят в себе немало опасностей».

Студийная работа завершилась на высокой ноте. Однажды вечером, когда Фил Спектор, Джон Леннон и Мэл Эванс болтали в холле студии, Мэл сказал, что где-то поранил нос. Фил тут же подскочил и врезал гиганту по носу. «Вы видели!» – воскликнул Мэл и схватился за нос рукой.

«Что видели? – завопил Фил. – Это ты еще ничего не видел!» С этими словами Спектор выхватил пистолет и выстрелил в потолок. От грохота у всех заложило уши. В этот момент Леннон, который уже в течение многих месяцев находил оправдания безумному поведению Спектора, наконец признал, что имеет дело с опасным человеком. Но спасти альбом было уже невозможно.

В конце рождественских каникул, когда Джон был готов вернуться к работе, ему позвонил Спектор и объявил, что студия сгорела дотла. Леннон испугался, но поверил Спектору, пока сам не позвонил на студию и не убедился, что с ней все в порядке. В следующее воскресенье Спектор позвонил опять. «Эй, Джонни», – начал было он, но Леннон прервал его на полуслове.

– Надо же, вот и ты. Фил! Что случилось? Я думал, нам пора записываться.

Спектор перешел на заговорщический шепот. – У меня пленки Джона Дина204, – сообщил он. – Ты о чем? – не понял Леннон.

– Мой дом окружен вертолетами! – неожиданно закричал Фил. – Они пытаются их у меня отобрать!

– И что же ты с ними делаешь? – решил подыграть ему Джон. Но Фил знал, как ответить:

– Я единственный, кто может определить, фальшивые они или нет!

Теперь до Джона, наконец, дошло. «Это он так своеобразно пытался мне объяснить, что мои записи... спрятаны у него в погребе за колючей проволокой под охраной афганских догов и пулеметов. Так что мне было до них не добраться». И все же Джон сделал все возможное, чтобы заполучить свои записи назад. Он поднял «Кэпитол» по боевой тревоге, но никто не смог выкурить Спектора из его берлоги.

Стало ясно, что Спектор использовал Джона Леннона в качестве наживки для того, чтобы обманом заставить «Уорнер Бразерс» подписать с ним полновесный контракт. Теперь же, когда у него со всех сторон требовали объяснений, Фил придумал историю о том, что он якобы разбился на мотоцикле и отлеживается в больнице. Фил и раньше нередко прибегал к этой хитрости, доходя даже до того, что заставлял одного из голливудских гримеров накладывать себе гипс и делать перевязки.

Предательство Фила Спектора привело Джона Леннона в полную растерянность. Он покинул Нью-Йорк, чтобы оживить свое прошлое и стать простым вокалистом в новой, набирающей силу группе. Но вместо того чтобы вновь испытать трепет ушедших дней, Леннон попал в еще большую беду, чем та, от которой хотел убежать. Оказавшись без какой бы то ни было опоры, потеряв ориентиры, он чувствовал себя совершенно растерянным и беззащитным и потому попал в лапы второго злого гения.

Глава 51

Энергичный Гарри

Если вам довелось побывать в ультрасовременном гнезде Гарри Нильссона, расположенном в районе Бель-Эр, вас не придется убеждать в том, что хозяин дома богат. Но когда вы узнаете, что помимо сказочного имения, оборудованного к тому же великолепной студией звукозаписи, ему принадлежат еще и почти все окрестные участки земли, у вас вполне закономерно возникнет вопрос: «А откуда же этот парень взял столько денег?»

Ответ отнюдь не очевиден. В отличие от большинства знаменитых исполнителей, Гарри Нильссон никогда не выступал на сцене. Вся его карьера ограничивалась стенами студии звукозаписи. На его счету было не так уж много хитов. Ранние, изысканные альбомы, один из которых был посвящен памяти «Битлз», не имели коммерческого успеха. Последние альбомы были бомбами. Один из них, «Нильссон Шмальссон», все еще находился в верхней части хит-парадов. Гарри написал несколько хитов для других исполнителей, кое-что делал и на ниве кинематографа. Но даже сложенные вместе все эти успехи не могли обеспечить ему столь внушительного состояния. И только узнав, что Гарри всегда сам вел все свои дела, можно было начать догадываться о том, в чем разгадка его финансового успеха. Гарри всегда был очень удачливым бизнесменом, и самой большой его удачей стал Джон Леннон.

При чтении ряда книг, написанных о «Битлз», может сложиться впечатление, что Нильссон близко сошелся с Ленноном сразу после того, как в 1967 году вышел его первый альбом «Pandemonium Shadow Box»205. На самом деле, единственным Битлом, с которым дружил Нильссон в те давние времена, был Ринго. Они нередко гудели в Лондоне втроем, когда к ним присоединялся еще и Кейт Мун. Гарри не был близко знаком с Ленноном до тех пор, пока Джон не появился на Западном побережье. С этого момента ситуация изменилась.

К слову сказать, большая удача пришла к Гарри только после того, как в феврале 1974 года в нижней части апартаментов, которые занимали в «Беверли-Уилшир» Джон и Мэй, поселился Ринго Старр. То были времена, когда шумным успехом пользовался коньячный коктейль «бренди-Александер». Первым этот напиток открыл Ринго, а потом стал рекомендовать его всем друзьям. «Ты уже попробовал „бренди-Александер“? – спрашивал он, глядя на собеседника своими грустными глазами гончей собаки. – Это действительно вкусно. Только тут есть одна хитрость. Когда будешь его заказывать, сразу проси двойной „бренди“. Тебе надо будет сказать: „И еще один бренди“, потому что они никогда не доливают его столько, сколько надо. Затем отхлебываешь немного коктейля и выливаешь туда дополнительную порцию бренди. Вот тогда получится именно то, что надо».

Вскоре Ринго, Гарри и Джон – и все, кто еще оказывался в городе, например Терри Саузерн, Кейт Мун, Роджер Делтри или Мик Джаггер, – взяли за правило собираться вместе за центральным столиком в «Эль Падрино» и накачиваться тройными «бренди-Александерами» с такой скоростью, словно это были молочные коктейли.

Джон Леннон всегда испытывал тягу к сильным личностям, а Гарри Нильссон был человеком необыкновенно сильным. Несмотря на то, что он никогда не выходил на сцену, он превратил свою жизнь в одно сплошное шоу. Даже находясь на пике славы, Гарри вел себя так, словно отчаянно старался забыть обо всех своих проблемах. Ему быстро удалось завоевать внимание впечатлительного Леннона и приобщить его к собственному саморазрушительному стилю жизни, заключавшемуся в основном в круглосуточном пьянстве. По правде говоря, все звезды, собиравшиеся в те времена в баре отеля «Беверли-Уилшир», плыли в одной лодке: это были идолы молодежной культуры, которые уже начали ощущать тяжесть лет, женатые мужчины, у которых были проблемы с женами, или холостяки, которые вели беспорядочную интимную жизнь.

Джон Леннон издавна был подвержен постоянным приступам чувства вины. После того как рок-н-ролльный альбом сгинул в недрах погреба Фила Спектора, Джону было необходимо найти себе новое занятие. Однако его творческая сила, казалось, исчерпала себя. Последний оригинальный альбом «Mind Games» потерпел неудачу; да и все, что Джон записал после «Imagine», он сам называл «дерьмом собачьим».

Удрученный перспективой ежевечерне напиваться и тренькать на гитаре, Джон разродился новым проектом. Он предложил Нильссону сотрудничество в работе над новым альбомом, где Гарри должен был стать исполнителем, а Джон – продюсером.

Не теряя времени, собутыльники превратились в деловых партнеров, а остальные ребята тут же захотели вскочить на подножку того же поезда. Ринго должен был играть на ударных. Мун – тоже. Таким образом, включая Джима Келтнера, группа с самого начала насчитывала уже трех барабанщиков. Альбом явно должен был стать довольно шумным. Но это было лучше, чем ничего, – теперь они могли оплачивать свои счета из баров за счет бюджета по производству пластинки.

Как раз в это время Джон и Гарри устроили знаменитый скандал во время первого выступления «Смотерс Бразерс». Примерно за три недели до концерта Йоко позвонила Джону и сообщила, что после своего дня рождения провела королевскую ночь в объятиях Дэвида Спинозы. Джон сделал вид, что это известие не произвело на него впечатления, и даже сказал, обращаясь к Мэй Пэн: «А я уже начал волноваться, что ей так и не обломится». Однако сообщение Йоко включило в безумно ревнивом мозгу Джона часовой механизм бомбы замедленного действия.

Появившись около полуночи 13 марта в «Трубадуре» в обществе Мэй и Гарри, Джон был уже наполовину пьян и очень зол. Троицу проводили в ложу VIP, где уже собралось немало знаменитостей: Питер Лоуфорд, Пэм Гриер, Джек Хэйли Джуниор и известный продюсер Алан Сакс, и они начали с того, что заказали себе по тройному «молочному коктейлю». Когда напитки были доставлены, Джон залпом опрокинул бокал и предложил тут же принять еще по одному. Затем он принялся напевать мелодию «I Can\'t Stand the Rain», что само по себе не предвещало ничего хорошего. Вскоре к Джону присоединился Гарри, и друзья запели громче, стуча ложками и ножами по бокалам и солонкам. «Классно у вас получается, – пробормотал Питер Лоуфорд. – Вам бы выступить у „Смотерс Бразерс“ на разогреве!» В ответ на эту шутку Джон схватил стоявший перед Питером «молочный коктейль» и залпом выпил. Шумное поведение Леннона и Нильссона привлекло внимание репортеров, и Джон решил отправить Йоко небольшое послание в ответ на сообщение о полученном ею на свой день рождения подарке. Он схватил Мэй Пэн за шею, притянул к себе и смачно поцеловал в губы. Сцена озарилась сполохами фотовспышек, и журналисты закричали: «Кто она?!»

Джон улыбнулся Мэй и ликующе объявил: «С тайнами покончено!» После чего заказал еще пару коктейлей.

Когда на сцену вышли «Смотерс Бразерс», зрительный зал разразился овацией. Но когда приветственные крики и аплодисменты улеглись, все услышали, что Джон и Гарри все еще поют, причем все громче и громче, явно не собираясь останавливаться. «Они обожают тебя!» – крикнул Гарри, обращаясь к Джону.

Стало ясно, что Леннон решил оттянуться на полную катушку. Он стал перемежать свое пение непристойностями в адрес исполнителей, время от времени возглашая: «Я – Джон Леннон!» Его пытались урезонить, но он посылал куда подальше всех, кто к нему обращался.

Теперь уже со всех концов переполненного клуба слышались крики, обращенные к Джону: «Им и так уже досталось! А теперь и ты решил их обделать!.. Как же ты сам будешь спать сегодня ночью?»206

В конце концов к столику, за которым сидел Джон Леннон, подошел менеджер «Смотерс Бразерс» Кен Фриц. Он был вне себя от злости. «Послушай, ты! – закричал он. – Мы долго работали, чтобы подготовиться к этому концерту, и я не позволю тебе сорвать его!» С этими словами он схватил Джона за плечо.

Джон вскочил, опрокинув со страшным грохотом стол. Резко развернувшись, Леннон достал Фрица хуком в подбородок, Фриц ударил в ответ, и зал заревел. Однако прежде чем бойцы успели обменяться повторными ударами, на них налетела толпа барменов и официантов. Джона и Гарри вышвырнули на улицу, словно кучу грязного белья, но и здесь драка продолжалась. Джон схватился с охранником автостоянки, и повалил его на землю. Раздались женские крики.

Когда Джон, Гарри и Мэй, которой удалось незаметно выскользнуть на улицу, очутились, наконец, в своей машине, Гарри потребовал, чтобы водитель отвез их на вечеринку к одному из приятелей. «Я не поеду!» – процедил Джон, потерявший в свалке очки. «Тогда я поеду с Мэй!» – закричал Гарри и попытался ее обнять.

«Убери от меня свои грязные руки!» – завопила девушка. Гарри удивленно отшатнулся. И все же они поехали на вечеринку, где продолжали распевать перед изумленными гостями свои серенады. Когда вечер подошел к концу, Мэй Пэн не могла больше слышать этот дуэт, поэтому она отвезла обоих на квартиру Гарри и оставила их там вдвоем.

Следующее утро началось с того, что Иоко буквально оборвала все телефоны. Сообщения о последних приключениях Джона докатились до Дакоты. Иоко обрушилась с обвинениями на Мэй, которая была слишком измученной, чтобы оправдываться. Одна из утренних лос-анджелесских газет поместила фотографию с изображением Джона, целующего Мэй. Статья начиналась так: «Джон Леннон расстался со своей женой Иоко Оно и чудесно проводит время в Лос-Анджелесе».

А Джон с самого утра безучастно наблюдал за тем, как Гарри Нильссон – который в эту ночь не сомкнул глаз – всеми силами старался подлатать заметно испорченный образ Леннона. Гарри отправил «Смотерс Бразерс» букет чудесных цветов с запиской, которая гласила: «От Джона, с Любовью и Слезами». Затем он настоял на том, чтобы они лично отправились к хозяину «Трубадура» и принесли ему свои извинения.

О том, что произошло, когда два знаменитых вокалиста вновь собрались вместе после скандала, учиненного ими в «Трубадуре», рассказала Лил, одна из подружек Гарри, участница самого дикого эпизода «неудавшегося уик-энда».

\"Джон и Гарри собрали всех этих ребят, чтобы они играли на записи альбома Гарри. Идея принадлежала Джону, но он не хотел брать на себя ответственность и рассчитывал на то, что Гарри все организует сам. А Гарри был слишком занят тем, что гробил собственный голос. (Нильссон страдал от ларингита, но, вместо того чтобы беречься, пил пуще прежнего и орал во всю силу легких.) В один прекрасный момент до них дошло, что они сами все портят, и тогда они решили поехать в Палм-Спрингз и привести себя в порядок. Мы остановились в гостинице, которая оказалась настоящим спортивным клубом. Просто кошмар! Нас привез туда Мэл Эванс, захвативший с собой подругу и ее малыша – и в первую же ночь они вдрызг разодрались.

Джон и Гарри не привезли с собой ни кокаина, ни кислоты, вообще ничего. Но оставался алкоголь. Стоило им начать прикладываться – и через два часа они уже нарывались на неприятности. Я не помню, чем мы занимались в первый вечер, по-моему просто надрались и отправились спать. Помню только, 4то они ни разу не выходили на свет. У них от света болели глаза. Обычно ребята спали до четырех дня, а потом надевали темные очки. Мы думали, чем бы заняться, когда кто-то посоветовал подняться на гору.

Мы приняли пивка и сели в фуникулер. Вообще-то мы собирались подняться и сразу же спуститься вниз, но в фуникулере мне стало плохо. Меня затошнило, колени затряслись, так что о том, чтобы сразу отправиться вниз, не могло быть и речи. Мы уселись в баре и пробыли там с семи и до закрытия. Публика в баре состояла не только из туристов с детьми. Было немало одиночек или тех, кто приехал сюда ради тайного свидания, так что в воздухе витали особые флюиды.

Джон всегда опасался того, что его могут узнать, но вместе с тем и он, и Гарри очень бы огорчились, если бы на самом деле остались неузнанными. Поэтому Джон подошел к музыкальному автомату, отыскал несколько пластинок «Битлз» и стал без конца гонять их одну за другой. Нас, конечно же, сразу узнали, и посетители то и дело подходили к нашему столику. Настало время уходить, но фуникулер еще не был готов к отправлению. На нас с Мэй были такие коротенькие шорты, что они почти полностью открывали ягодицы. Джон и Гарри на глазах у всех стали заигрывать с нами, то и дело шутя передавая нас друг другу.

В последний фуникулер набились все, кто еще оставался в баре. Было так тесно, что никто не мог пошевелиться. А Гарри и Джон все продолжали забавляться с нами. И мы довольно быстро поняли, что нас касаются уже не четыре руки, а значительно больше. Ситуация выходила из-под контроля. Фуникулер уже ходил ходуном, и все вели себя очень агрессивно, стараясь дотронуться до нас с Мэй. Внизу нас уже ждал лимузин с распахнутыми дверцами, и как только кабина остановилась, мы выскочили наружу и со всех ног помчались к машине – а все остальные бросились вслед за нами! Это было, как в той сцене из «A Hard Day\'s Night». Когда мы добрались до гостиницы, было уже слишком поздно, чтобы заказывать ужин в номер, и Мэй с Гарри отправились в магазин.

Мы с Джоном забрались в маленькую джакузи, расположенную на газоне перед отелем. Я уж и не помню, что там произошло, так как почти сразу отключилась, но когда наши друзья вернулись, Гарри был на меня очень зол, а Мэй осыпала Джона упреками. Тем не менее они залезли к нам в джакузи. Не помню, что Мэй сказала Джону, но она все время ныла и портила ему веселье. Внезапно он схватил ее обеими руками за горло и стал душить изо всех сил. Я просто не могла в это поверить! Прошло несколько секунд, прежде чем Гарри решил, что с Мэй довольно, и оторвал от нее Джона. В этот момент к нам подошел охранник и велел вылезать из джакузи.

Позднее, поднявшись в номер, Джон опять схватил Мэй и швырнул ее о стену! Причем он злился вовсе не на нее, он просто имел зуб на всех женщин. Я уверена, что раньше он проделывал то же самое и с Йоко. В каком-то смысле и Синтия, и Мэй раздражали его, поскольку ни у той, ни у другой совершенно не было характера.

Следующее, что мне запомнилось, это то, что Джон, Гарри и я оказались в одной кровати. Мэй в слезах убежала, потому что была избита в кровь. Но я этого ничего не помню. А на следующее утро Джон сказал: «Я не хочу быть влюбленным. От этого бывает больно!»

Мэл отвез всю компанию в Лос-Анджелес, где Гарри тотчас проводил Лил в аэропорт, а часом позже встретил свою вторую подругу – Уну, приехавшую к нему на пасхальные каникулы. Тем временем Джон получил от администрации отеля счет за март: 10 тысяч долларов! Несмотря на то, что эти расходы могли быть отнесены на счет новой пластинки, ему не доставляло особой радости платить за своих друзей. «Наверняка где-нибудь здесь неподалеку есть пансион для старых рокеров, – предложил он, – где каждого можно было бы запереть в отдельную обитую камеру – как раз то, что надо! Почему бы нам не арендовать целый дом и не поселиться всем вместе? Мы могли бы следить за Гарри, экономить деньги и быть уверенными в том, что никто из музыкантов не будет опаздывать в студию».

Гарри подхватил идею на лету и тут же арендовал ставший впоследствии знаменитым дом, в котором Мерилин Монро встречалась с Джеком и Бобби Кеннеди. Дому 625 по Пасифик-Коуст-Хайвэй, представлявшему из себя просторную виллу, построенную прямо на пляже к северу от Санта-Моники, суждено было стать рок-н-ролльным пансионом Доктора Уинстона О\'Буги. Кроме Джона и Мэй, здесь поселились Гарри и Уна (розовощекая студентка колледжа из Ирландии, которая носит сейчас имя миссис Нильссон), Клаус Фурман и его чернокожая подруга Синтия Уэбб, Кейт Мун и Ринго Стар? со своим менеджером Хиллари Джерардом.

Как только Джон всерьез взялся за роль продюсера, ритм «неудавшегося уик-энда» резко изменился, поскольку Джон взял себя в руки и стал отказываться от ночных гулянок. По окончании сеансов звукозаписи на «Бербэнк Студио» (которые по-прежнему сопровождались обильными возлияниями) – около полуночи, когда Гарри и Кейт, Ринго и Хиллари обычно отправлялись в «Рэйнбоу» или в «Он зе Роке», Мэй отвозила Джона и Клауса домой. Поутру самые здоровые обитатели просыпались в положенное время и шли на завтрак, который им готовили муж и жена мексиканцы, нанятые присматривать за домом; затем, когда время уже переваливало за полдень, медленно, точно ходячие больные, начинали выползать жертвы предыдущей ночи. Наиболее забавным неизменно бывал выход Кейта Муна – он спускался по лестнице, вырядившись наподобие германского генерала в длинный коричневый кожаный плащ с белым шарфом, какие прежде носили авиаторы, и повесив на шею защитные очки. А когда он вдруг поворачивался спиной, открывался вид на его голую задницу.

По мере того как продолжалась запись альбома, Гарри Нильссон начал терять свой прежде прекрасный и неисчерпаемый голос. Поскольку традиционная медицина оказалась бессильна в борьбе со стилем жизни больного, Джон посоветовал ему обратиться к доктору Хону. Для того чтобы быть уверенным, что Нильссон не опоздает к началу записи, Кейту Муну было поручено сопроводить его в Сан-Франциско. Кейт был далеко не самой лучшей кандидатурой на роль ангела-хранителя. Когда вечером оба рокера с большим опозданием появились в студии, они были смертельно пьяны. Джон заорал на Кейта: «Ну ему хоть стало лучше?!»

«Нет, зато теперь он весь в дырках!» – ответствовал Мун. Когда все партии были записаны, Джон и Гарри занялись сведением альбома. Но всякий раз, когда они заканчивали работу над очередной вещью, Гарри оставался недоволен и требовал все переделать. И его не в чем было винить: голос звучал отвратительно, а музыка была никакой. В общем, «Pussy Cats»207, таково было название альбома, обернулся катастрофой. А Джон был не таков, чтобы месяцами сидеть в студии и «делать что-то из ничего». Так что в конце концов он собрал пленки и повез их в Нью-Йорк, где рассчитывал быстро разделаться с этим проектом и навсегда избавиться от Гарри.

Как только Гарри увидел, что птичка упорхнула, он моментально протрезвел. Он тоже сел в самолет и отправился вдогонку за Джоном. Добравшись до офиса «Эппл», он схватил Джона в охапку и после нескольких тостов «за встречу» уговорил его помочь ему в одном деле.

О том триумфе, которого добился Гарри в день своего прибытия в Нью-Йорк, вспоминает Лил, та, кому обо всем поведал сам триумфатор: \"Я встретилась с Гарри и Джоном около одиннадцати утра, сразу после того, как они вышли от Кена Глэнси, президента компании «Ар-Си-Эй». Они появились там примерно в девять часов – тогда же Гарри и позвонил мне, предложив встретиться у «Пьера». В «Ар-Си-Эй» он притащил с собой Джона, предварительно напоив его. Чтобы разобраться во всей этой истории, необходимо уяснить, что Рокко Лагинестра, бывший президент «Ар-Си-Эй», был для Гарри кем-то вроде дядюшки. Он его просто обожал. Незадолго до увольнения Рокко добился для Гарри контракта на пять миллионов долларов. Речь шла о пяти альбомах, и после каждого альбома компания должна была выплачивать ему порядка восьмисот тысяч долларов наличными! Но затем в руководстве начались перестановки. Сначала пришел Джил Белтрон, за ним был назначен Кен Глэнси. Контракт Гарри лег в долгий ящик и так и остался неподписанным. Так что тем утром Гарри безо всякого предупреждения ввалился в кабинет Кена Глэнси в сопровождении Джона. Кен никогда прежде с Гарри не встречался, да и вообще он только что вступил в должность, поэтому осмелюсь предположить, что, увидев эту парочку у себя перед носом, радости он не испытал.

«Мы тут записали три основные вещи, – начал Гарри. – Это будет альбом века». Затем он поставил пленку и врубил громкость до предела. У них было три барабанщика – стена грохота! У Кена отвисла челюсть. И тогда Гарри продолжил: «Этот альбом мог бы стать вашим успехом, но я ухожу из вашей компании! А знаете, почему? Потому что вы уже почти год покоите задницу на моем контракте и никак не можете его подписать! А теперь мне надоело! Надоело, понимаете? Если бы я остался с вашей компанией, то привел бы сюда и Джона. Его контракт с „Кэпитол“ скоро заканчивается». Гарри посмотрел на Джона, и тот, будучи совершенно пьяным, механически кивнул. «А еще я бы мог привести и Ринго! Но не буду, потому что вы не подписали контракт со мной». С этими словами Гарри развернулся и вышел, уводя с собой легендарного Джона Леннона.

Когда они приехали к «Пьеру», Джон бросился ко мне, упал на колени и зарылся лицом в мою юбку. Прямо в холле! Он был рад увидеть знакомое лицо, и ему было стыдно за то, что заставил его делать Гарри. Когда мы поднялись наверх, Джон рухнул на кровать. А Гарри принялся названивать своему адвокату Брюсу Грэкалу в Лос-Анджелес. Каким бы пьяным он ни был, когда дело доходило до бизнеса, Гарри всегда бывал как стеклышко. Он подробно рассказал Грэкалу обо всем, что произошло. «Дело за тобой, – сказал он в заключение, – потому что я уверен, что в этот самый момент они уже перечитывают мой контракт». Ну ясное дело! Контракт был подписан через два дня\". Вот так Энергичный Гарри сделал себе состояние.

Глава 52

Свободное падение

В Нью-Йорк Джон Леннон вернулся без Мэй Пэн. Он отчаянно жаждал помириться с Йоко и хотел иметь для этого свободу действий. Домой к «мамочке» Джона тянула отнюдь не любовь, а страх. Джон был в панике, поскольку понимал, что, если не прекратит загул с Гарри Нильссоном, Ринго Старром, Джесси Эдом Дэвисом и Кейтом Муном, он очень скоро может опять потерять над собой контроль – и на этот раз совершить что-нибудь действительно ужасное. «Я не хочу окончательно сойти с ума!» – в отчаянии крикнул он, обращаясь к Мэй Пэн перед самым отъездом из Лос-Анджелеса.

Однако очень скоро Джон убедился, что Йоко не собиралась пускать его обратно в свою заповедную Дакоту. Она вообще отказывалась встречаться с ним наедине. Поэтому Джон обратился к Гарри и Лил с просьбой сопровождать его на встречу с собственной женой, но предупредил, чтобы они были готовы откланяться по первому сигналу.

Встреча началась в ледяной атмосфере. Йоко укрылась за маской невозмутимости. Гарри был, по обыкновению, пьян. Когда он понял, что Йоко замкнулась в себе, он окинул ее умоляющим взглядом и проворчал: «Ну чё ты хочешь, чтобы я те сделал, Йоко? Взял..?» И Великое Каменное Лицо не смогло удержаться от улыбки. А Джон и Лил скрючились от хохота, причем не столько от выходки Гарри, сколько от облегчения.

И тем не менее, когда смех утих, в доме вновь воцарилось Царство Льда. Джон сидел как на иголках, ожидая момента, чтобы подать условленный сигнал. Наконец время пришло, и Гарри с Лил извинились и откланялись. Но не успели они дождаться лифта, как услышали голос Джона, донесшийся до них через застекленную дверь: «Подождите! Я тоже ухожу!» Выйдя в холл, он состроил гримасу и признался, что Йоко его прогнала.

Отвергнув Джона, Йоко предоставила Гарри великолепную возможность вернуть его к распутному образу жизни, из которого Леннон пытался вырваться. Единственное отличие от Лос-Анджелеса заключалось в отсутствии Мэй Пэн, без которой Леннон вообще не знал удержу, так что в мае 1974 года «неудавшийся уик-энд» превратился в свободное падение.

Джон и Гарри обосновались в «Отеле Пьер» на Пятой авеню, как раз напротив гостиницы «Плаза», ставшей в свое время первым местом пребывания только что прилетевших в Америку «Битлз». Друзья-гуляки продирали глаза к часу дня, когда Гарри скатывался с кровати и заказывал в номер завтрак: два тройных «Александера» и блюдо с закусками. Часов до пяти ребята развлекались венскими сосисками, насаженными на пластмассовые шпажки, жареными креветками под соусом «беарнез» и постоянно пополняемым запасом «молочных коктейлей». Любому, кто стучался в номер, разрешалось зайти, и вскоре помещение превратилось в настоящий проходной двор.

Правда, некоторые из посетителей были знаменитостями, искавшими общения со знаменитостями.

По вечерам Джон и Гарри отправлялись на студию «Рекорд Плант Ист», находившуюся в доме 321 по 44-й Западной стрит, и продолжали работать над записью альбома Нильссона. Однажды здесь объявились Пол Саймон и Арт Гарфункел, пришедшие подпеть Гарри. Четыре года прошло с тех пор, как они перестали петь вместе, и в студию их привело желание поработать с Джоном Ленноном. Когда началась запись, у знаменитого в прошлом дуэта начались проблемы: они никак не могли попасть в тональность и начали портить дубль за дублем. Леннон повел себя очень вежливо и проявил ангельское терпение. Гарри Нильссон наконец не выдержал. «Да что же с вами происходит?! Вы изгадили нам всю работу!» – ворчал он. Саймон повернулся к Гарфункелу и стал во всем обвинять его. Гарфункел, в свою очередь, заявил, что во всем виноват Саймон. Поскольку творческая деятельность сопровождалась возлияниями, то очень скоро все музыканты дико переругались. В конце концов работа была закончена, но оказалась настолько плохой по качеству, что использовать ее не было никакой возможности.

Когда вечерело, Гарри неизменно тянуло за город. Из-за пристрастия к «молочным коктейлям» его нос приобрел красный оттенок, а живот оброс жировыми складками. Вечно небритый, одевавшийся незнамо во что, он смахивал на бродягу. Тем не менее он все еще обладал способностью бодрствовать по нескольку дней подряд, которую с годами начал утрачивать Джон Леннон.

Однажды вечером приятели забрели в гостиницу «Алгонкин», где остановились Дерек Тейлор и английский джазовый певец и поп-писатель Джордж Мелли. Войдя в номер, Джон с ходу чуть не опрокинул канделябры, затем у него с Мелли, такого же ливерпульского еврея, каким был и Брайен Эпстайн, чуть не дошло до драки. Незваных гостей убедили отправиться восвояси, тем не менее в два часа утра в номере пресс-секретаря Мелли раздался телефонный звонок. Это был Леннон. \"Он потребовал, чтобы моя секретарь занялась с ним сексом, – вспоминает Мелли. – А она ответила: «Я сплю! Иди домой!»

Как-то утром, в час, когда люди обычно сидят за ланчем, Джон и Гарри очутились в Гринвич-вилледж. Они направлялись в старомодный салун под названием «Джимми Дэйз», где можно было перекусить. На улице Леннона узнал парень из Бруклина по имени Тони Монеро, и Джон пригласил его выпить. Тони был вне себя от радости. Описывая Джона, он называл его «жеребцом», однако фотографии, которые он сделал в баре, дают совершенно иное представление о том, как выглядел тогда Леннон: небритый, расхристанный, в темных очках, скрывающих глаза, и с кепкой на голове. В руке он держал скипетр уличного короля – бутылку спиртного в бумажном пакете. Тони запомнилось, что Джон подходил к каждой встречной девушке и говорил: «Я Джон Леннон. Не хочешь..?» С таким же предложением обратился он и к Тони. Джону все было безразлично. Это поняла Лил, когда очутилась с ним в одной постели, сначала в Палм-Бич, а затем в Нью-Йорке.

Однажды она поднялась к нему в апартаменты и обнаружила, что они пусты,

«Я все ждала и ждала, – рассказывает она. – Затем появился Джон, он был один. Он поведал: „Гарри отвел меня в какой-то бордель, а мне вовсе не хотелось этим заниматься“. Затем он упросил меня, чтобы я легла с ним в постель. Ему явно не хотелось чем-то при этом заниматься, тем не менее мы это сделали. Ему было нужно, чтобы я просто обняла его. Он был слабым человеком, испуганным и отчаявшимся. Он больше нуждался в близости, нежели в самом акте...»

Когда в гостиницу вернулся Гарри, Лил выбралась из постели Джона, но ничего ему не рассказала, так как считала, что не обязана отчитываться перед тем, кто провел ночь со шлюхами. На следующий день она уехала в деревню.

В более поздние годы, когда Джон и Йоко станут переписывать эту главу из своей жизни, чтобы сделать ее более похожей на остальные куплеты «Баллады о Джоне и Иоко», они расскажут, что всякий раз, когда Джон хотел вернуться, Йоко говорила: «Нет, ты еще неготов». На самом деле все было как раз наоборот: именно Йоко была не готова к возвращению Джона. В то время как он дрожал от страха при мысли, что сойдет с ума, убьет себя или кого-нибудь другого, она, казалось, пыталась прикинуть, удастся ли ей и дальше оставаться звездой – без Джона. В конце концов, несмотря ни на что, она не сумела полностью подчинить себе Дэвида Спинозу.

Она перепробовала все ухищрения: косметику, соблазнительное нижнее белье, дорогие подарки. Один раз это был гоночный мотоцикл, в другой – произведение искусства. А однажды Йоко и Арлин обошли весь город, фотографируя предметы и вывески, содержавшие волшебное слово «Дэвид».

И в то же время она постоянно нападала на музыканта, стараясь ударить именно в то место, где побольнее. Высокомерная японская аристократка временами обращалась с бруклинским парнем как с «мещанином-недоучкой», а как художница-авангардистка она обвиняла музыканта в том, что он продал свой талант за жалкую зарплату и пенсию на старости лет. «За всю жизнь ты ни разу не написал ничего, что шло бы прямо от сердца!» – резала правду-матку Иоко.

Но если тактика кнута и пряника давала прекрасные результаты с Джоном Ленноном, то с Дэвидом Спинозой дела обстояли совсем иначе. Обычно он отвечал ударом на удар. Спиноза обратил внимание на странное отношение Иоко к окружающим людям вообще. Она постоянно стремилась завоевать всеобщее признание и любовь и работала ради этого не покладая рук; и тем неменее ее отношение к людям можно было бы выразить одной короткой фразой: «Все они – просто козявки!» О Джоне Ленноне она говорила так, будто он был не более чем новичком в том самом мире искусства, в котором она уже давно была признанным авторитетом. В таких случаях Спиноза не упускал возможности сказать: «Зачем же ты подписываешь его именем все, что делаешь сама, и упоминаешь о нем всюду, о чем бы ты ни говорила? Почему бы тебе не пойти своим путем, если ты так уверена в том, что он тебе не нужен?»

Возможно, все эти мелкие ссоры не имели бы для Спинозы никакого значения, если бы он был ею увлечен. Однако эта женщина была явно не в его вкусе. Он даже отрицал тот факт, что имел с ней близость, противореча тому, о чем Иоко сама рассказала сначала Джону, а позднее и своей близкой подруге Сэм Грин. Иоко утверждала, что трижды переспала со Спинозой, причем это произошло прямо на матрасе, разложенном на полу в «белой комнате».

Явным свидетельством неудачи Йоко стала связь Дэвида с хорошенькой Барбарой, которая мечтала о том, чтобы стать актрисой. Но даже такое развитие событий не смутило Иоко. Она подружилась с Барбарой и постаралась найти выход из положения. И эта тактика, равно как и все другие ухищрения, не принесла ей успеха.

В мае, когда Джон снова вернулся в Нью-Йорк, желая примирения, Иоко пребывала в явной хандре. Гарольд Сайдер вспоминает, как отправился проведать ее в Дакоту. Он сидел у нее в спальне, а она лежала поперек кровати, разглядывая себя в зеркало и горько сетуя на собственную жизнь. «Я, Иоко Оно, – жаловалась она, – не могу просто выйти на улицу и подцепить мужика. Я не могу завести интрижку даже с водителем грузовика без того, чтобы он тут же не заорал, что переспал с Йоко Оно». Чувствуя, что теряет власть над собственной жизнью, Йоко отправилась на поиски нового источника силы. И на этот раз она нашла его в оккультизме.

Глава 53

«Мамочкины» помощники

С самым известным ясновидящим в Нью-Йорке Йоко познакомилась благодаря подруге Гарри Нильссона Лил. Когда Лил рассказала Иоко, что этот человек может предсказывать будущее, та бросилась к телефону. А на следующий день длинный лимузин уже вез ее в направлении Литтл Итали.

Фрэнк Эндрюс жил в ничем не примечательном доме на Маллберри-стрит, напротив кладбища, через стену которого перепрыгивает Роберт де Ниро в фильме «Злые улицы». Это был невысокий, пухлый, темноволосый мужчина с мальчишеским лицом, одевавшийся в джинсы и майку и прятавший глаза за большими темными очками.

Когда Иоко впервые появилась в этом доме, она вела себя как внимательная школьница, записывая буквально каждое слово Эндрюса в маленький черно-белый блокнот. Когда она уже встала, чтобы попрощаться, он вдруг задержал ее. «Ваш муж спит на крови», – прошептал он, словно находясь в полутрансе. «Что вы имеете в виду?» – опешила она.

«Я предчувствую, что его ждет трагический конец, – попытался объясниться он. – Я вижу его в крови».

Получив такое предостережение, Иоко настояла на том, чтобы Джон обратился к Эндрюсу за консультацией. Идея не очень понравилась Джону, но в конце концов он согласился, при условии, что парапсихолог сам придет к нему домой. Эндрюс провел с Ленноном два часа, сидя на кухне в Дакоте. На протяжении всего сеанса обстановка была не из приятных. Всякий раз, когда Эндрюс попадал в точку, Леннон хмыкал: «Это вы где-то прочитали!» Несмотря на враждебность и недоверие, Леннон все же задал Эндрюсу несколько очень трудных вопросов. «Соберутся ли „Битлз“ снова вместе?» – спросил он.

«Нет, но я вижу их на Бродвее», – ответил Эндрюс, объяснивший впоследствии осуществление своего предсказания постановкой шоу «Битломания».

«Получу ли я „грин кард“? – поинтересовался Джон. А когда Эндрюс ответил утвердительно, иронично добавил: – Ну конечно, после того как я отстегнул адвокатам столько денег!»

Вслед за этим Джон опросил, доживет ли он до сорока. Эндрюс улыбнулся и произнес: «Как минимум до сорока четырех».

Когда они перешли к интимной сфере, Эндрюс предположил, что Леннон испытывает большие неприятности из-за своей гомосексуальности. «Почему вы одеваете Иоко под мальчика?» – с вызовом спросил он. Джон возмутился и вообще отказался обсуждать эту проблему. Но когда Эндрюс заметил: «Я вижу, как рождается ребенок», Джон подумал, что речь, скорее всего, шла о Мэй Пэн, которая, кажется, забеременела.

Перед уходом Эндрюс решил почитать у Леннона по руке. Он увидел признаки конфликтов, безумия и пришел к выводу, что по натуре Джон меланхолик, склонный к садо-мазохизму. Когда гость находился уже на пороге, Джон осмелился, наконец, задать тот вопрос, который волновал его больше всего: «Как по-вашему, будем ли мы с Иоко снова жить вместе?»

«Мне кажется, это не самая удачная мысль», – осторожно ответил Эндрюс.

«Только не вздумайте говорить об этом ей!» – резко выкрикнул Джон.

Стоило Иоко окунуться в океан оккультных наук, как она проявила поистине ненасытную страсть к всякого рода предсказаниям. Любому человеку было достаточно сказать ей, что он умеет видеть будущее в стакане воды или в горстке цветных камней, чтобы Иоко обратила на него внимание. Встречи с бесчисленными предсказателями закончились тем, что Иоко познакомилась с одним человеком, который, независимо от наличия парапсихических способностей, умел безошибочно и в мельчайших деталях разбираться в характере собеседника. Забавным было то, что изначально его представили Иоко как экзорсиста.

После нескольких приступов беспокойства, случившихся с ней в течение первой зимы, проведенной в одиночестве, Иоко пришла к выводу, что в доме обитает злой дух – призрак миссис Роберт Райан, жены предыдущего владельца, скончавшейся в этой квартире. Иоко решила прибегнуть к помощи экзорсиста, о котором как-то упомянула одна хиппи, работавшая у нее ассистенткой. Когда 14 мая 1974 года Иоко впервые встретилась с Джоном Грином, он сразу произвел на нее сильное впечатление. Казалось, для этого двухметрового гиганта весом в сто тридцать килограммов не было ничего невозможного, на самом же деле Грин был очень осторожным человеком.

Дар ясновидца обнаружился, когда он еще учился в университете. Как-то раз, сидя без денег, он предложил одной из сокурсниц погадать ей по руке за чашку кофе. Стоило ему взглянуть на ладонь девушки, как у него перед глазами стали возникать образы. Позже девушка подтвердила, что его предсказания оказались удивительно точны.

Женившись на однокласснице и проработав год школьным учителем, Грин перебрался в Нью-Йорк и устроился на работу в редакцию журнала «Файненшл уорлд». В 1971 году он прошел курс обучения у мастера черной магии Джозефа Лукаша, но вскоре отдалился на почтительное расстояние от этой слишком опасной, по его мнению, среды и переключился на белую магию: гадание на картах таро, изготовление амулетов, снятие сглаза, психическое исцеление и обряды деспохос, или сеансы очищения души.

В тот день, когда он впервые перешагнул порог Дакоты, Грин был одет во все белое. Первым делом он превратил в алтарь большой стол, стоявший в «белой комнате», установив в середине три зажженные свечи. Затем в четырех точках, соответствовавших четырем сторонам света, расположил символы четырех элементов: на востоке – огонь, представленный в виде дешевого одеколона, на западе – воздух, который символизировал флакон летучей эссенции, чашу со святой водой на юге, а на севере – банку с освященной солью – символом земли.

Затем он поднял чашу с танцующими в ней языками пламени, воззвал к архангелу Рафаилу с просьбой отогнать дьявола и пошел из комнаты в комнату, открывая дверцы шкафов, ящики, подставляя все скрытые пространства влиянию огня, изгоняющего злых духов. Повторив аналогичный ритуал со всеми четырьмя элементами, он заверил Иоко, что избавил ее дом от призрака. Однако Йоко все еще продолжала чувствовать в доме странное присутствие злого духа. Она пожелала встретиться с учителем Джона Грина, человеком, о котором он сам отзывался с большим уважением.

Любой другой колдун не преминул бы воспользоваться случаем и увести у своего ученика знаменитую даму, но Джо Лукаш повел себя честно. Он проверил работу, выполненную Грином, и заверил ее в том, что квартира «чиста». Грину показалось, что Иоко все еще сомневается в этом, явно озабоченная тем, что никто из колдунов не обнаружил в доме призрака миссис Роберт Райан. На самом деле Иоко нашла возможность пообщаться с привидением. Она встретилась с дочерью миссис Райан Анитой и сказала ей: «Я разговаривала с духом вашей матери. С ней все в порядке».

Несмотря на неудачное завершение обряда деспохо, Иоко продолжала встречаться с Грином, которого часто просила погадать на картах таро. И хотя он снискал репутацию выдающегося гадателя, причина, по которой Иоко все больше нуждалась в нем, заключалась в способности Грина решать ее проблемы. Будучи наделенным особой формой мышления, благодаря которой из таких людей получаются идеальные деловые консультанты, адвокаты и психотерапевты, Грин умел проникнуть взглядом сквозь умственный туман, возникающий при любой форме кризиса, и вычленить основные проблемы, к которым нередко находил правильный подход. Он использовал гадание на картах для более глубокого анализа человеческой натуры. В данном же случае основным преимуществом Грина явилось то, что он просто-напросто знал, как следует обращаться с новой клиенткой.

Грину не потребовалось подвергать Йоко продолжительному наблюдению. Он быстро сообразил, что перед ним зажатая, испуганная, двойственная натура, пытающаяся спрятаться от внешнего мира. Он обратил внимание на ее привычку до крови обкусывать ногти, на манеру забиваться в самый угол дивана или кресла (скрестив руки и ноги, словно стараясь сделаться еще меньше), на то, что она постоянно говорила полушепотом и не снимала больших солнечных очков. Речь Йоко была насыщена причудливыми кодами, которые смущали Грина до такой степени, что он порой вообще не понимал, что она имеет в виду. Даже когда молодая женщина, казалось, говорила совершенно открыто, в действительности оказывалось, что она думает совсем не то, что говорит. Встречаясь с Йоко, Грин избрал бесстрастную и беспристрастную манеру психоаналитика. Он разговаривал с ней спокойно и внимательно, и Йоко, поняв, что ей не удастся поколебать его невозмутимость, быстро прониклась абсолютным доверием к человеку, являвшему в ее глазах символ стабильности.

В то время как Джон Грин устраивался на месте пилота рядом с капитаном космического корабля под названием «Леннон», еще один странный персонаж протиснулся в штурманское кресло по другую сторону от в высшей степени неуверенной в себе Йоко. С Такаси Ёсикава, владельцем маленького ресторана в Западной части 13-й стрит и мастером древней японской науки кату-тугаи, Йоко была знакома уже в течение нескольких лет. Каждый читатель японской классической литературы знает, что жители Востока издавна верили в геомантию: благоприятные и неблагоприятные веяния для строительства дома или путешествия, исходившие от земли. Есикава был автором целой системы, сочетавшей элементы гадания по земле, астрологии и нуме-рологии. Используя в своей работе карты и компасы, он просил сообщить ему даты и адреса, а затем, применяя формулы собственной системы, делал заключение о благополучном или неудачном исходе задуманной операции и предлагал альтернативные решения по тем вопросам, которые считались неразрешимыми. Есикава до сих пор утверждает, что именно ему Джон и Иоко обязаны своим примирением. Как бы то ни было, но именно тогда, когда Йоко жила отдельно от мужа, она попала в такую зависимость от Такаси, что не могла сделать и шага, не проконсультировавшись с «человеком, указывавшим правильное направление». Сформировав таким образом целую оккультную сеть, Йоко стала представлять на рассмотрение советников идеи, приходившие ей в голову. Она засыпала их телефонными звонками в любое время дня и ночи. Поскольку эти люди не были знакомы между собой и жили на разных волнах, зачастую их советы оказывались безнадежно противоречивыми. Так продолжалось до тех пор, пока Йоко Оно не сообразила, как ей следует использовать своих оракулов.

Если бы Иоко сумела убедить всех тех, с кем общалась, начиная с собственного мужа, в том, что оккультные науки заслуживают доверия, она могла бы получить над ними настоящую власть. И тогда, вместо того чтобы навязывать людям свою волю, она навязывала бы им то, что диктуют звезды, карты, числа или любая другая потусторонняя сила, которую она могла выбрать в качестве очередного авторитета. Стоило этой идее озарить Йоко Оно, как все эти ясновидящие, гадатели и предсказатели перестали быть помехой в ее начинаниях и превратились в «мамочкиных» маленьких помощников.

Турок, заметив поданный мной знак, принес ей бурбон. Пока она пила, дерзко улыбаясь мне, я поведал о своих бедах и о том, как Клайд взялся мне помочь.

Глава 54

Счастливчик

— Обожаю Клайда, — сказала она под конец. — Он, знаете ли, занимается со мной сексом. Только это еще не любовь, а? Но он милый, очень милый. Щедрый человек. Я его обожаю.

В июне 1974 года, когда Джон и Гарри закончили работу над пропитанным виски альбомом «Pussy Cats», Мэй Пэн вновь очутилась возле Джона, а Гарри Нильссон исчез навсегда. Так случилось в результате очередной резкой перемены в поведении, что составляло одну из основных закономерностей жизни Джона Леннона. В одночасье Леннон – блудный котяра превратился в Леннона – домашнего кота.

Я предпочел обойти нежданное интимное откровение.

Отказавшись от предложения Йоко снять для них квартиру в Дакоте, Джон и Мэй нашли себе жилище, которое смело можно назвать мечтой любого жителя Нью-Йорка: очаровательный маленький пентхаус располагался в самом шикарном квартале города на Саттон-плейс в доме 434 в Восточной части 2-й стрит, прямо над Ист Ривер. Самой знаменитой соседкой Леннона по кварталу была женщина, всегда вызывавшая его восхищение, – Грета Гарбо.

— Он давно здесь работает?

Занявшись меблировкой квартиры, Джон и Мэй прежде всего думали о комфорте. В гостиной, где находились камин и дверь на балкон с видом на реку, они установили большую двуспальную кровать и телевизор «Сони Тринитрон» с экраном в девятнадцать дюймов по диагонали и пультом управления, позволявшим Джону постоянно переключаться с одного канала на другой. Еще одна комната была подготовлена для Джулиана, поскольку Мэй убедила Джона встречаться с сыном почаще. Остальная часть квартиры не была особенно обставлена. Единственным предметом роскоши стал большой белый ковер из Титтенхерста, на котором играли два непоседливых котенка, Мэйджор (белый) и Майнор (черный).

— Он здесь не наемный работник, Роджер, — сказала она, выговаривая имя так, словно отвечала на стыдливый поцелуй: Ро-джэйр. — Клайд здесь хозяин. Это все принадлежит ему — клуб, ресторан, все.

Она постучала себя пальцем по лбу, потом потерла палец о палец, изображая, будто считает деньги, и подмигнула:

Мэй Пэн старалась вернуть Джону давно утраченный аппетит, разжигая его острыми блюдами из ресторана «Джейд Тэнг» или специальными яствами, приготовленными ее матерью, с которой Джон упорно отказывался встречаться, объясняя это своей «проблемой с матерями». Вскоре Джон набрал нормальный вес и пополнил запас энергии, утраченной за долгие годы недостаточного питания. Он просыпался в десять утра и съедал на завтрак яичницу с беконом. По воскресеньям Мэй готовила ему специальный «английский завтрак»: тосты с пастой из бобов и пуддинг с кровью, блюдо, доставлявшее особое наслаждение бывшему вегетарианцу. Джон с жадностью прочитывал британские газеты, курил «Голуаз», выпивал бесчисленное количество чашек кофе и смотрел телевизор.

— Он очень толковый малый, э? Это Клайд так говорит: «малый». А ты что за малый, Роджер?

После завтрака Леннон прослушивал пленки, над которыми работал накануне. Склонив голову и полностью сконцентрировав свое внимание, он отмечал радостными вскриками особенно удачные места. Если же запись его не удовлетворяла, он оборачивался к Мэй и говорил: «Позвони на студию и выясни, можем ли мы подъехать сегодня вечером, чтобы переписать этот трек».

Наверное, самым удивительным в поведении Джона в этот период стало то, что он начал постепенно возвращаться к прежним связям, которые были прерваны его женитьбой на Йоко. Он не только возобновил отношения с Джулианом, но и начал переписываться с Мими, лелея надежду на то, что когда-нибудь она приедет к нему погостить. Мими попросила Джона помочь ей повлиять на его младшую сестру, которая переименовала себя в «Джэки» и жила с каким-то хиппи, который не был на ней женат, но от которого у нее был сынишка по имени Джон. «Я всегда хотел иметь семью, – сказал как-то по телефону Джон своей сестре Джулии, работавшей школьной учительницей, – и вдруг оказалось, что у меня уже была семья».

— Войну не удастся объявить вне закона, как бы ни хотелось этого нам с вами, старина Тони, — качая головой, произнес полковник с гладкой прической за соседним столиком.

Настоящей семьей для Джона были «Битлз». Так что вовсе неудивительно, что однажды он прикрыл ладонью телефонную трубку и спросил у Мэй: «Как ты относишься к тому, чтобы принять сегодня вечером Пола?» Ни о чем другом Мэй не мечтала так, как о том, чтобы Джон помирился с Полом, хотя во время их первой встречи в Калифорнии семейство Маккартни отнеслось к ней с нескрываемым пренебрежением. К тому же стоило Мэй отвернуться, Пол сообщил Джону, что недавно беседовал с Йоко, выразив уверенность в том, что брак Джона может быть спасен при условии, что Джон покается перед супругой. Джон окинул Пола ледяным взглядом и ответил, что не понимает, что тот имеет в виду.

Он сидел теперь лицом ко мне, горькая улыбка чуть заметно изогнула вверх кончики его губ. Его худое лицо было темным и обветренным, храня старый загар, полученный, как видно, далеко отсюда. Белый шрам тянулся на три дюйма по лбу от левого глаза, складка старого шва скрывалась под низкой линией волос. Эти шрамы в то время еще можно было увидеть по всей Европе. Шрапнель с войны, закончившейся десять лет назад. Напоминание.

Кроме того, Джон снова сблизился с Миком Джаггером. Мику, оказавшемуся одним из самых незыблемых столпов рок-н-ролла, удавалось чудесным образом сочетать в себе удивительную работоспособность и неуемную страсть к разгульному образу жизни. Несмотря на то, что Мик записывал не меньше, чем Пол Маккартни, он успевал еще перепрыгивать из одного самолета в другой и непременно участвовать во всех мероприятиях «сливок общества». Будучи женатым на бывшей манекенщице по имени Бьянка Перез Морена де Масиас и являясь счастливым отцом очаровательной дочери по имени Джейд, Мик продолжал вести полную веселья жизнь холостяка. Когда он приезжал к Леннону, то неизменно оказывался в обществе очаровательной спутницы и держал под мышкой бутылку «божоле». Он рассказывал Джону последние сплетни, включая приключения Джорджа Харрисона, которого Ринго застукал в койке с Морин, в то время как Патти жила с лучшим другом Джорджа Эриком Клэптоном. «Ну где же был я все это время?!» – каждый раз восклицал в ответ Леннон.

Джон Леннон всегда относился с некоторой долей снисхождения к «Роллинг Стоунз», которые на протяжении многих лет подражали «Битлз». Кроме того, Джон был в дружеских отношениях с ненавистным соперником Мика Брайеном Джонсом – вплоть до его загадочной гибели в бассейне в 1969 году – гибели, к которой, по мнению Джона, Мик не имел никакого отношения. Возможно, наиболее красноречивым моментом взаимоотношений Джона с Джаггером было их совместное появление в телешоу «Рок-н-ролл Серкус», когда сильно смурной Джон изображал телеведущего, который брал шутливое интервью у Мика, исполнявшего роль поп-звезды.

— Извините, — сказал я Клотильде, снова поворачиваясь к ней, — я что-то пропустил.

В известном смысле Джаггер и Леннон завидовали друг другу: Мику нравился ум Джона, Джону – образ Мика. Однако когда приятели оказывались вместе, их взаимоотношения были лишены малейших признаков соперничества. Они неизменно оставались попутчиками по путешествию через Альпы суперславы, всегда готовыми тряхнуть стариной и наблюдавшими окружающую жизнь удивленным взглядом людей поживших.

Как справедливо заметил один из членов команды «Стоунз», «Мик Джаггер питал к Джону Леннону глубокое уважение, но не осмеливался демонстрировать его открыто из опасения, что это может повредить его собственному имиджу». Характеры обоих музыкантов замечательно дополняли друг друга. Само присутствие Мика в жизни Леннона той поры уже указывает на то, что Джон готовился к возвращению на рок-сцену, еще одним подтверждением чему явилось участие Джона в студийных записях с двумя соперничавшими друг с другом звездами глиттер-рока – Элтоном Джоном и Дэвидом Боуи.

— Я говорю, Клайд с тобой говорил об этом Байдербеке?

В 1974 году постоянно меняющийся Джон Леннон – Человек, Который Мог Бы Стать Кем Угодно, – вел жизнь настоящего рок-патриарха. Каждый вечер у него собиралась разношерстная толпа знаменитостей и поклонников, продюсеров и инженеров, праздношатающихся и журналистов – всех тех, кто составлял основу рок-сообщества. Некоторые мужчины приводили с собой женщин, большинство ограничивались привычным кругом общения. Вино лилось рекой, порошок передавался от одного к другому, Джон смеялся, предавался воспоминаниям, рассуждал о положении в мире вообще и в музыке в частности, мечтал о будущем. И пока гостей потчевали китайскими блюдами, а музыкальный автомат радовал публику старыми хитами или кто-нибудь ставил для всеобщего прослушивания свои последние записи, Джон в первый и последний раз в своей жизни оказался втянутым в жизнь вокруг него. Несмотря на неоднократные жалобы на то, что вся эта компания сводит его с ума, такая жизнь ничуть не вредила работе, которая стала получаться у него даже лучше, чем прежде. Джон Леннон находился в отличной форме. Именно это и было причиной того, почему все эти суперзвезды стремились заручиться его присутствием в собственных шоу или уговорить его принять участие в записи последнего альбома.

— Да, говорил что-то.

Джон Леннон снова становился самим собой; главным доказательством тому явилось его вновь обретенное чувство юмора. Как заметил однажды Говард Смит, «Джон Леннон обладал юмором, полным самоиронии, который постаралась заглушить в нем Йоко Оно, поскольку она считала такой юмор несоответствующим образу великого художника». Теперь же, когда Иоко была далеко, Джон вновь мог смеяться над собой и над всеми остальными. Последняя блистательная демонстрация этого дара состоялась в сентябре 1974 года, когда Джон Леннон принял участие в радиопередаче диск-жокея Денниса Элзаса на радио WNEW-FM.

Она кивнула.

Джон, который всегда чувствовал себя не в своей тарелке перед телекамерами, был как рыба в воде, когда оказывался в радиостудии, где не смущаясь, в одиночестве, окруженный звуконепроницаемыми стенами и держа в руках родной микрофон, мог вволю предаваться излюбленной игре в слова. Здесь он не просто объявлял названия музыкальных сокровищ прошлых лет, выдававшихся в эфир, но и анализировал, сравнивал передаваемую музыку, нередко сводя радиослушателей с ума собственными откровениями по поводу повсеместного плагиата. Он убедительно показал, насколько проиграли «Роллинг Стоунз» по сравнению с «Битлз», поставив одну за другой принадлежащие обеим группам версии композиции «I Wanna Be Your Man»208, которую в свое время Джон и Пол сочинили на скорую руку для находившихся тогда в самом начале своей карьеры «Роллинг Стоунз».

А вот как звучал в его исполнении прогноз погоды: «На барометре шестьдесят девять дюймов и полный нестояк. Погода на завтра обещает быть грустной, угрюмой и дряблой. Завтра будет так же, как и сегодня, только по-другому...»

— Хорошо. Значит, ты ему в самом деле понравился.

Если собрать воедино все свидетельства, связанные с жизнью Джона Леннона во второй половине 1974 года, можно сделать вывод о том, что именно тогда он был по-настоящему счастлив. Несмотря на то, что за всю свою удивительную карьеру поп-звезды, а также в ранние годы совместной жизни с Йоко у него было немало моментов радости и триумфа, ему неизменно приходилось платить за них слишком дорогую цену. Теперь, в лице Мэй Пэн, он, казалось бы, нашел то, к чему всегда стремился: любовь и преданность, сексуальное подчинение и гармонию, неустанную помощь в работе, а самое главное – человека, который не требовал ничего для себя лично, а жил лишь для того, чтобы сделать Джона счастливым.

Она накрыла мою ладонь своей.

— И мне ты нравишься.

Глава 55

— Ты ведь танцовщица, верно? Балерина?

«You Can\'t Catch Me» («Тебе меня не поймать»)

— Так заметно? Как ты догадался?

За два дня до того, как в июне 1974 года Джон Леннон приступил к записи альбома «Walls and Bridges», Эл Кури, коммерческий директор компании «Кэпитол» в Калифорнии, вихрем налетел на Джона и Мэй с криком: «Они у меня! Они у меня!» После пяти месяцев неустанных сражений ему удалось-таки заполучить пленки Фила Спектора.

— Танцовщицу я всегда узнаю.

— Я еще и натурщица, знаешь ли.

Эл отправился за пленками после того, как Джон Леннон сказал ему: «Тебе их ни за что не вернуть. До Фила никто не сможет добраться. Считай, что этих хреновых пленок просто нет!» Начать с того, что Кури вообще не был уверен, что ему удастся найти самого Спектора, поскольку поговаривали, что лицо его обезображено после автомобильной аварии. Однако Кури не отчаивался. Он связался с адвокатом и доверенным лицом Спектора Марти Мачете, который по-прежнему твердил, что ничего не может поделать с Филом. Тем временем «Кэпитол» взял на себя расходы, связанные с записью сольного диска Джона Леннона, у которого был эксклюзивный контракт с «И-Эм-Ай». И компания «Уорнер» потребовала от Спектора возмещения понесенных затрат. А Кури пообещал Мачете, что выпишет ему чек на всю сумму, как только тот достанет пленки. Через неделю на стоянку компании «Кэпитол» въехал огромный грузовик и выгрузил целую гору двадцатичетырехдюймовых мастер-пленок. Кури провел целую ночь, переписывая материал, а затем помчался в аэропорт и лично проследил, чтобы все до одной бобины были погружены в багажный отсек самолета, на котором сам Кури отправлялся в Нью-Йорк.

— Ничего удивительного. Ты очень хорошенькая.

Она кривовато улыбнулась и пожала мне руку.

Несмотря на все свои странности, Фил Спектор в очередной раз продемонстрировал свое умение делать деньги. Он получил 90 тысяч долларов за пленки плюс три процента авторских за каждый трек, а также право на использование в собственных целях двух треков из всех записанных.

— Говорят, к осени будет получено разрешение на шесть новых кораблей военного флота… — опять говорил толстяк, Тони. — Как подумаешь, старина, вы, пожалуй, очень даже правы. Одной рукой объявим войну вне закона, а другой будем строить линкоры… начинаешь с тоской вспоминать времена, когда все было проще, а?

Джон Леннон долго отказывался слушать те записи. Но однажды вечером он собрал свою волю в кулак, отобрал девять песен из одиннадцати, на которых звучал его вокал, и, прослушав лучшие и вторые по качеству дубли, обернулся к Мэй и сказал: «Какой ужас!» Голос его напоминал вой пьянчуги, а вся группа играла вразнобой или вообще не могла попасть в ритм. При этом не было никакой возможности улучшить сделанные записи, поскольку Спектор работал, открыв все двадцать четыре канала, а это означало, что при записи происходили значительные утечки с одного канала на другой, вследствие чего невозможно было полностью вырезать какую-то часть материала. Леннон хотел добиться звучания «пятидесятых» – он его получил.

— Их никогда не было, Тони.

— Как? Чего не было?

Джону следовало выпустить рок-альбом именно теперь, когда он взял на себя обязательство перед музыкальным издателем Моррисом Леви включить три классических рок-н-ролла из его каталога в свой следующий альбом. Поскольку эти композиции не вписывались в формат «Walls and Bridges», Джон не мог выпустить диск, не нарушив договора. Волей случая Джон оказался в тупике как раз после того, как написал одну из лучших своих вещей.

— Времен, когда все было проще. Их никогда не было.

В 1969 году Тимоти Лири, метивший на пост губернатора от штата Калифорния, попросил Леннона сочинить песню для его предвыборной кампании. Лозунгом Лири были слова «Come together, Join the party» («Пошли вместе, присоединяйтесь» Выражение «come together» может быть переведено с английского языка и как «кончайте вместе».). Очевидный каламбур, объединивший секс, забаву и политику, произошел от одной из китайских гексаграмм и кин, «идти вместе». Джон не смог написать песню, но ему так понравилось название, что он использовал его в качестве припева в другой, совершенно отличной по духу: это была уже пародия на фанки, бути и соул – огромную черную священную корову поп-музыки. Леннон взял за основу хит Чака Берри «You Can\'t Catch Me», нейтрализовал мелодию, превратив в монотонный рифф а ля Битл Джонни, и наложил исполненную через рупор вокальную партию на отрывистое голосовое шипение, акцентированное гипнотическим перестуком барабанов, который напоминал звуки джунглей. Чем глубже вникал слушатель в смысл текста, тем отчетливее вырисовывалась перед ним карикатура на негритянского исполнителя, такого, например, как сам Чак Берри, с выпученными, наподобие бильярдных шаров круглыми глазами и длинными волосами до колен, выплескивающего на публику потоки претенциозного и бессмысленного бормотания.

— А, ну да, тогда да, ладно. Избавьте меня от глубокомысленных фраз, дружище.

— Смотрите, начинают, — сказала девочка.

«Come Together» стала самой лихой и хипповой песней десятилетия, однако очевидное сходство как текста, так и мелодии новой композиции Леннона и старого классического хита Чака Берри вполне могло быть расценено как нарушение авторских прав их владельца, коим являлся Моррис Леви. В октябре 1973 года Леви пригрозил Леннону судебным преследованием, и Гарольд Сайдер приготовился к отражению иска, однако Йоко попросила Сайдера уладить дело без суда, так как не хотела, чтобы Леннон возвращался для этого в Нью-Йорк. В результате стороны подписали договор, согласно которому Леннон обязался включить в свой следующий альбом три песни, принадлежавшие издательской компании Леви «Биг Севен», включая «You Can\'t Catch Me». Когда же 16 сентября 1974 года на прилавках магазинов появился «Walls and Bridges», не содержавший ни одной из намеченных композиций, издатель срочно потребовал встречи с человеком, который осмелился его надуть. Вот тогда-то и состоялось знакомство Джона Леннона со своим третьим злым гением.

Она радостно захлопала оркестру, появившемуся в конце зала. Луч ударил Клайду в глаза, и он заслонился сияющим корнетом, прищурился, оглядывая толпу. Он здесь хозяин… Ну что ж, никогда не знаешь, не так ли?

Вполне логичным завершением жестокой сказки, которой обернулась эпопея с записью рок-н-ролльного альбома, стало то, что Джон Леннон очутился в щупальцах у человека, которого журнал «Вэрайети» назвал «осьминогом музыкальной индустрии». Этот искушенный бизнесмен был воплощением суровой реальности, скрытой от глаз рядового слушателя за веселым мифом о «разудалой эпохе рок-н-ролла», которую обычно относили к пятидесятым годам нашего столетия. Леви был одним из первых, кто превратил рок-н-ролл в прибыльный бизнес.

Без всякой прелюдии он кивнул оркестрантам, и заиграла музыка…

Историческим вечером 8 октября 1974 года Джон Леннон, Человек, Который Любил Рок-н-Ролл, вошел в «Клуб Каваллеро», частный бар-ресторан, расположенный на 58-й стрит между Пятой и Медисон авеню и принадлежавший Моррису Леви. Все шло к тому, чтобы суперзвезде среднего возраста, каковой был к этому времени Джон Леннон, испытать на собственной шкуре то, что ощущали молодые, талантливые, но бедные и никому не известные ребята во времена Фрэнки Лаймона, кстати, также находившегося в собственности у Морриса Леви. Всю компанию – Джона, Мэй и Гарольда Сайдера – еще в дверях встретил метрдотель и усадил на диванчик, выполненный в форме подковы. Первым к ним подошел Фил Кал, бывший звукоинженер, занимавший ныне пост вице-президента компании «Биг Севен Мыозик», а вскоре появился и сам Моррис Леви.

В те дни никто не записывал Клайда и джаз-банд клуба «Толедо» — очень жаль, потому что они играли хорошо, отличный образец чикагского стиля. С той ночи, когда я услышал его, моя жизнь изменилась, потому что тогда я впервые задумался о своем первом впечатлении от парижской сцены, и в особенности от Левого берега. Я впервые по-настоящему увидел тогда Париж, о котором столько слышал, впервые начал понимать, что привело меня сюда. Музыка Клайда, и «пещера», где он играл, и Клотильда, и тушеная крольчатина, и англичане, толкующие о вооружении, и Мерль Б. Свейн, и парень, сбежавший с танцовщицей из Фоли, и все остальное… Все это в беспорядке проносилось у меня в голове, пока я слушал оркестр и душераздирающие соло Клайда. То, что мы тогда услышали, конечно, прямо восходило к Биксу Байдербеку, единственному божеству в жизни Клайда и, смешно это или грустно, главной причине того, что Клайд навсегда остался скорее интерпретатором, а не творческим гением, каким был его учитель. Клайд всегда уверял, что его это не волнует, что он зато гениален в реальной жизни.

Привыкший к стереотипам Джон Леннон, вероятно, ожидал увидеть седовласого старого еврея с сигарой, зажатой между пухлыми красными губами. Вместо этого перед ним сидел сурового вида мужчина лет около пятидесяти с внешностью боксера. После коротких представлений Леви наклонился к Леннону и прорычал: «Так в чем дело?»

К этому моменту Леннон уже столько раз пересказал историю своих злоключений с Филом Спектором, что она успела принять масштабы комической эпопеи. Леннон знал, что на этот раз ему надо выступить как нельзя лучше. Поэтому в течение почти целого часа он рассказывал сказку про Фила Ужасного, в то время как Леви покачивал головой с видом человека, который где-то уже слышал нечто подобное. Когда наконец история была поведана и смех утих, Леннон почувствовал, что обстановка ничуть не разрядилась.

Как бы там ни было, то, что я услышал в ту ночь, стало для меня откровением, и я как сейчас слышу первый номер: «Way Down Yonder in New Orlean», и первое соло, когда кларнет подхватывает вступительную партию тромбона, а потом корнет Клайда взлетает над ним, раскачивает ритм, нагоняет темп, зажигает, а в конце карнавальной пальбой вступают цимбалы и взрываются криком все духовые, и Клайд, колеблющийся, как тростник под сильным ветром, вливается в общую музыку.

«Да, вы, действительно, попали, – пробормотал Леви. – Ну и что же мы теперь будем делать?»

Женщины первыми уловили ритм, их головы и плечи двигались в такт, пальцы барабанили по столикам, губы приоткрывались и вновь судорожно сходились. Общее движение захватило и мужчин: я постукивал себя по бедру, голова покачивалась туда и сюда, но это было не все. Это был не танцевальный оркестрик и не променадный концерт. Наверно, то, что я уловил тогда в своей изначальной невинности, было присутствием искусства, а не просто отличным способом расслабиться и снять напряжение, хотя и это, конечно, было.

«А как по-вашему, не помогут ли нам двести тысяч долларов закрыть этот вопрос?» – дурашливо поинтересовался Сайдер.

На лице Леви не отразилось ни тени улыбки. Вместо этого он повернулся к Калу и произнес: «Объясни ему, почему двести тысяч не помогут».

Может быть, удивительнее всего, как Клайд сумел перекрыть пар к концу первого отделения. Неотвязная одинокая меланхолия «I’m Coming Virginia» заставила смолкнуть голоса и опустить бокалы. Траурное соло корнета, грозившее превратиться в изысканный вариант погребального песнопения, — и он словно остался один в сводчатом зале с речной галькой на полу, пытаясь уговорить нас отбросить мечты, пока еще есть время… пытаясь и зная, что это бесполезно, зная, что он может только дать нам короткий отдых, но не в силах подготовить к тому, что, он знал, ждет впереди. Там была откровенность интимного признания, едва ли не смутившая меня: я тогда мог бы поверить, что Клайд знал, что готовит нам всем это лето, и горевал, что не решается сказать, предостеречь нас. Хотя на самом деле все мы были в том зале, все слышали его, и я, например, расслышал в музыке горестный трепет. Клотильда разок взглянула на меня между номерами и понимающе усмехнулась. Усмешка не слишком получилась, потому что у нее было чуть ли не самое милое, нежное лицо, какое я видел в жизни. Я сжал ее руку.

Кал пустился в пространные рассуждения о том, сколько сотен тысяч долларов могла бы заработать «Биг Севен», если бы Джон Леннон выполнил свое обязательство. Подобный выпад не произвел бы никакого впечатления на выпускника Гарварда, но в данном случае достиг цели: Леннон цонял, что задешево Леви от него не отстанет.

— Он любит, когда я наряжаюсь как девочка лет двенадцати, — медленно, застенчиво проговорила она и облизнула языком губы.

И стороны перешли к обсуждению вопроса о том, что можно сделать с пленками, которые удалось заполучить назад. Леннон объяснил, что в таком виде их нельзя запускать в производство, помимо прочего, из-за чисто технических проблем. Три вещи можно было выпустить, но для целого альбома этого было маловато!

Она смотрела на оркестр. Клайд переговаривался с кем-то из своих.

— Я надеваю гольфы и фартучек… и больше ничего… он говорит, к моей фигуре это идет… и мы занимаемся сексом. Хочешь оказаться со мной в постели, мсье Взломщик?

Леннон признался, как ему неприятно то, что он спустил 90 тысяч долларов коту под хвост, но теперь он утратил всякий интерес к этому проекту. Момент был упущен. Волна ностальгии по рок-н-роллу достигла своего пика год назад, с выходом на экраны фильма «American Graffiti» («Американские зарисовки»). Выпустить альбом старых хитов теперь значило попасть на спад этой волны. Учитывая тот шум, которым сопровождалась работа в лос-анджелесской студии звукозаписи, все не преминут наброситься на пластинку и будут разбирать ее по косточкам, поэтому, считал Джон, он не мог позволить себе ни малейшей слабины. И это особенно обидно, продолжал Леннон, поскольку у него созрело немало замечательных идей по рекламе и маркетингу нового диска. По телевидению недавно прошла реклама «Севен-Ап», в которой появлялся парень с набриолиненным под пятидесятые годы коком на голове и говорил: «Привет! Помните меня?» Леннон решил, что и ему можно было бы натянуть кожаную куртку, набриолинить чуб, как он делал прежде, когда одевался под тедди-боя, и исполнить тот же номер. Он уставился бы в камеру и произнес: «Жаль, что вас там не было!»

— Да ты просто мысли читаешь.

«Над этим можно было бы классно поработать, Джон! – неожиданно воскликнул Моррис Леви, добавив: – Вы когда-нибудь слышали об Адаме VIII?» Так называлась одна из компаний, которые рекламировали по телевидению «20 бессмертных хитов Чабби Чекера за 4 доллара и 98 центов»; она тоже являлась частью бизнеса Морриса Леви.

— Это значит: «Oui»?

В ответ старые акулы шоу-бизнеса стали излагать знаменитому рок-музыканту, как происходит продажа пластинок по почте: «охват» одного региона, затем другого, интенсивная реклама, в ходе которой постоянно корректируется цена товара. Для тех, кто не пользуется услугами почты, организуются рекламно-торговые акции в супермаркетах, где желающие имеют возможность приобрести пластинку на специально оборудованных стендах. И так сбываются тонны пластинок!

— Oui.

Два года назад Леви потратил много усилий на подготовку совместного с Алленом Кляйном проекта по продаже двойного альбома «Битлз». И в ходе работы выяснилось, что в контракте «Битлз» с компанией «Кэпитол» имелась оговорка, согласно которой «Эппл» могла самостоятельно, без специального разрешения компании грамзаписи, выпускать пластинки для рассылки по почте. Так что Леннон имел законное право заключить с Леви подобную сделку.

— Tres bon.[21]

Она шаловливо улыбнулась.

Чем дальше продолжалась беседа, тем больше нравилась Джону эта идея. Что бы там ни говорили, Джон всегда был настоящим теленаркоманом. Кто, как не он, мог оценить волшебную силу средств массовой информации? Он понимал, что, согласившись продавать свой альбом со старыми хитами с помощью телерекламы, сможет решить уйму проблем. Выйдя за рамки привычных каналов реализации, он, в обход критиков, донесет свой товар прямо до покупателя. Он освоит новый рынок, так как до него ни один выдающийся музыкант не продавал по почте ничего, кроме компиляций или переизданий того, что уже выходило. И наконец, он получит возможность показать язык «И-Эм-Ай», которая всегда наживалась за его счет. Чем больше Леннон размышлял, тем больше этот проект приходился ему по вкусу.

— Клайд не будет против. Он совсем не жадный, понимаешь?

И Гарольд Сайдер отправился на переговоры с патроном «И-Эм-Ай Рекордз» Леном Вудом, с которым у Леннона был подписан контракт до января 1976 года, а Джон принялся за работу. В следующий понедельник он сообщил Леви, что дела движутся полным ходом. Несколько основных музыкантов должны были вот-вот прилететь с Западного побережья, остальных набрали в Нью-Йорке. Джон зарезервировал студию и активно занимался поисками записей и партитур. Оставалось собрать вместе всех музыкантов и тщательно отрепетировать материал, чтобы с началом .работы в студии им не пришлось тратить время попусту.– И лишь одна проблема не давала ему покоя: как обеспечить условия, при которых все музыканты работали бы по строго намеченному графику. Рокеры мало чем отличались от детей: стойло хоть самую малость ослабить контроль, как .они могли разбежаться кто куда и остановить рабочий процесс.

Я вовсе не был уверен, что понимаю хоть что-то. Чем больше я узнавал о мсье Клайде, тем меньше понимал. Зато относительно Клотильды я был вполне уверен.

Решение нашел Леви. Почему бы не перевезти музыкантов к нему на ферму? Здесь они могли спокойно порепетировать в течение нескольких дней, а затем перебраться в город и сразу засесть в студии.