Но пора было Дефо приступать к выполнению своих прямых обязанностей. Он приступил. Вновь можно было видеть его в седле, в пути. Сложнее увидеть его было за письменным столом, хотя он и за столом проводил времени немало: в 1704 году начала выходить его газета…

Дефо расплачивался за свое освобождение, за оказанную ему помощь. Вместе с тем старался он выполнить и те обязанности, что определялись должностью, которую он сам назвал так – «скромный слуга Эпохи».

МИСТЕР РЕВЮ (I)

На современную газету «Обозрение» непохоже прежде всего внешне. Это скорее бюллетень или маленький журнал: формат небольшой книжки, от четырех до восьми страниц убористого шрифта. Непохоже на газету и по содержанию – почти нет новостей. Но в то же время очень похоже: зародыш современной прессы. На страницах «Обозрения» сложился тип передовой статьи, репортажа, газетного очерка и, конечно, полемики. «Если бы Дефо не стал „отцом романа“, он прославился бы как родоначальник журналистики» – так полагают литературные летописцы.

За новостями Дефо и не гнался: и угнаться было трудно, и публика не успевала бы их переваривать. За два года до Дефо, в 1702 году, одна смелая лондонская дама попробовала субсидировать ежедневный «Вестник», именно с новостями, и он не продержался двух недель. Другое дело Дефо. Он жил как бы в ритме с читателями. Он информировал их косвенно, он им подсказывал, на что обратить внимание, он обсуждал все, что давно уже носилось в воздухе, что вроде бы и так известно, но стоит о том же еще поразмыслить. Он на месяц позже пишет о Полтаве, но тут же говорит, что он все это предвидел, давно писал, что шведы сами же научат русских воевать. И он еще не раз вспомнит о том же сражении, заметив так, между прочим: «Ничего не происходит, ни тебе Полтавы…»

Однако прежде всего занимался Дефо тем, на что его и подрядили: пропагандой.

Пропагандистский взрыв совершился в Англии в эпоху буржуазной революции. Газет и журналов тогда было мало, но распространялись те «тучи брошюр», о которых с возмущением писали пуритане в своем парламентском прошении. Пуритане и сами были яростными проповедниками не только с кафедры, но и в печати, только они стремились сохранить цензуру, существовавшую в Англии с шекспировских времен. В защиту «свободы печати» прозвучал голос Мильтона, но безрезультатно. Причем по иронии судьбы сам Мильтон был республиканским правительством назначен цензуровать печатную продукцию.

Реставрация, а поначалу и «Славная революция» тоже не отказались от цензорских установлений, пока наконец Джон Локк не подготовил солидно обоснованное опровержение закона о цензуре. Тогда предварительный просмотр был отменен. Закон стал карать автора уже не до, а после публикации, примером чему служит судьба самого Дефо.



В лондонском Сити возникла целая писательская слобода, прямо по соседству с теми местами, где умер Мильтон и родился Дефо. Теперь эта улица так и называется Мильтоновской, а тогда именовалась она Помойной – Граб-стрит. Еще раньше называлась она Лучниковской, и жили там мастера-лучники, но потом, быть может, с упадком лучного ремесла, эта улица получила новое и весьма неблагозвучное название, которое, однако, привилось и стало кличкой пишущей братии.

С Граб-стрит, название которой на русский вполне можно передать и по одному только созвучию как «грабь» и «груб», распространялись самые беззастенчивые приемы полемики, а проще сказать, публично-печатной ругани, культивировалось там и откровенное литературное воровство. Уж тот поденщик пера, что наскоро перекраивал «Робинзона Крузо» так, чтобы получилось покороче и подешевле, был чистопородным порождением Граб-стрит.

Дефо также пытались «прописать» на Граб-стрит, благо он и на свет появился по соседству. Он же в ужасе сторонился этого адреса. Дефо происходил, конечно, с другой улицы.

Однако почему слава «отца романа» мешает ему числиться и «отцом журналистики»? Просто этим титулом англичане предпочитают награждать таких его современников, солидных, респектабельных литераторов, как Аддисон и Стиль, хотя Дефо выступил раньше их и тип изданий, найденный Дефо, был этими метрами публицистики использован.

«Обозрение» существовало с 1704 по 1713 год. Считалось еженедельным, но только первые четыре номера выходили раз в неделю, скоро их стало два, потом даже три в неделю, и только налоги на прессу, повысившиеся в 1712 году, заставили Дефо вновь сократиться до двух номеров.

Дефо не просто издавал или редактировал газету. Он писал ее. У него не было сотрудников, кроме курьеров, помогавших ему доставлять материал в типографию, когда сам он находился в другом городе. Если же Дефо отлучался надолго, в Шотландию, он вместе с собой переводил на новое место и «Обозрение» – газета становилась эдинбургской.

«Обозрение» выходило отдельными выпусками, но с единой нумерацией страниц, так что за год составлялся том. Дойдя до восьмого тома, Дефо начал нумерацию заново, но тут уже наступил и конец «Обозрения». В итоге – девять томов, тысяча триста выпусков, а в современном мемориальном издании – двадцать две книги.

Издавалась газета на государственные средства, во всяком случае, получала денежную дотацию от правительства, в котором видную роль играл Роберт Гарлей.

Патрон и подопечный формально принадлежали к разным политическим лагерям. Как и теперь, английская политика определялась тогда двумя партиями, одна из которых называлась виги, другая – тори. Почтенный возраст придал этим наименованиям известную звучность, и даже большинство англичан уже не чувствуют всей занозистости этих слов, тем более что одно шотландское, другое ирландское. А когда эти словечки только возникли в 1679 году, то были они ругательствами, грубыми политическими ярлыками. «Сквалыги!» – обзывали в парламенте тех, кто не признавал наследником престола католика Джеймса. Это и есть виги.[13] Не желая остаться у своих парламентских противников в долгу, «сквалыги» называли их «ворюги». Стало быть, тори. Потом «ворюги» и «сквалыги» пришли к определенному компромиссу, но тори стояли за принцип иерархического соподчинения как в церковной, так и в социальной системе, в сущности, принцип еще феодальный. Поэтому это слово сохранилось до сих пор и употребляется в смысле «реакционер» и «консерватор». Виги представляли интересы крупных землевладельцев и крупных купцов и соответственно ратовали за свободу купли-продажи, размах инициативы. Какова на деле была их политика, нам помогут уяснить некоторые выписки из «Капитала» К. Маркса:

«Славная революция» вместе с Вильгельмом III Оранским поставила у власти наживал из землевладельцев и капиталистов. Они освятили новую эру, доведя до колоссальных размеров то расхищение государственных имуществ, которое до сих пор практиковалось лишь в умеренной степени. Государственные земли отдавались в дар, продавались за бесценок или же присоединялись к частным поместьям путем прямой узурпации. Все это совершалось без малейшего соблюдения форм законности… Разграбление церковных имуществ, мошенническое отчуждение государственных земель, расхищение общинной собственности, осуществляемое по-узурпаторски и с беспощадным терроризмом, превращение феодальной собственности и собственности кланов в современную частную собственность, – таковы разнообразные идиллические методы первоначального накопления.[14]

Так что «ворюги» были порядочными «сквалыгами», а «сквалыги» – заядлыми «ворюгами». При Вильгельме-Вильяме особую силу возымели виги. Анна склонялась на сторону тори. Но против всех правил соподчинения и централизации, одним словом, «порядка», который вроде бы отстаивали тори, она одарила генерала Джона Черчилля не только герцогским титулом Мальборо, но и таким замком, под бременем затрат на строительство которого затрещал государственный бюджет.



Мальборо, Годольфин и Гарлей – это были «люди Анны», то есть тори. Дефо по своим симпатиям, торговым и религиозным, склонялся к вигам. Поэтому, когда он вновь оказался возле влиятельных сфер, задача говорить с чужого голоса сделалась для него обязанностью. Теперь он был всего лишь в услужении у патрона, могущественного да еще принадлежавшего, хотя бы отчасти, к тем самым, кого так хлестко изобличал он в «Чистопородном англичанине».

Все-таки, подводя через несколько лет некоторые итоги, Дефо утверждал: «Никогда не поступался я свободой говорить согласно со своими убеждениями. Такая свобода всегда была мне предоставлена! И никогда никакое лицо не принуждало меня писать что бы то ни было против моего собственного мнения».

Так и было на самом деле в значительной степени, только мнения Дефо оказывались часто замаскированными. Изобретательность, выдумка, невозмутимо объективный тон, подбор фактов, говорящих за себя, помогали Дефо сохранить оттенки своего взгляда под печатью политики, которой он взялся служить.

Его действительно не вынуждали поступать иначе. Роберт Гарлей был из реальных политиков, он стремился к равновесию в стране и ценил помощника, способного играть роль поистине сложную.

Первоначально «Обозрение» касалось «дел французских», вроде бы «французских», затем оно стало «Обозрением дел английских» и, наконец, британских, иначе говоря, размахнулось на всю страну. И все-таки Гарлей не вмешивался, позволяя этому «мистеру Ревю» (так стали называть издателя газеты среди публики, не зная его настоящего имени) говорить, о чем и как он хочет.

Девять лет непрерывного разговора с читателями – в принципе Дефо продолжал ту «игру», которая была им начата еще в «Афинском Меркурии», но, конечно, на другом уровне. Вопросов о том, какой грех тяжелее, лгать или есть скоромное в постный день, «Обозрение» уже не обсуждало. Оно говорило о политике, о перспективах торговли. Оно в самом деле давало нужные советы своим читателям.

«Моя задача, – обращался к публике Дефо, – иная, чем у прочих ваших авторов. Они заигрывают с вами, предлагая вам читать, заманивают вас, добиваются вашей улыбки, предполагая, что в таком случае вы и дальше станете читать и покупать их газеты. А я хочу вас заставить читать исключительно ради вашего же собственного практического интереса, ради той пользы, какую вы моя^ете извлечь из обсуждаемых мной предметов».

Как всегда у Дефо, словам можно верить с осторожностью. Ведь и он «заигрывал» с читателями, но по-другому, чем делали это Аддисон и Стиль. «Обозрение» оказалось долговечнее, чем их «Болтун» и «Зритель». Однако по тиражам издания Аддисона и Стиля превосходили газету Дефо, не говоря уже о том, что в каждой хрестоматии, на которых англичане воспитывались поколениями, есть выдержки из «Болтуна» и «Зрителя», а «Обозрение» очень часто и не упоминается. В чем дело?

«Обозрение» не читали в том кругу, где создаются литературные репутации. Простая и энергичная речь Дефо обращена была к тем, которые предпочитали быть слушателями. «Одна газета на всю пивную» – так очертил историк обстановку, в которой зачитывалось «Обозрение». Другое дело кофейни, служившие местом бесед просвещенных, куда в должном количестве поступали «Болтун» и «Зритель», и номер «Обозрения» мог служить там разве что поводом для иронического злословия. Да и самому Дефо туда доступа не было. Учитывая такое разграничение литературных вкусов, мы поймем, почему непримиримым противником Дефо оказался современник, чье имя теперь часто произносится рядом с его именем. Естественно вспомнить Дефо и Робинзона, а потом Свифта и капитана Гулливера, однако Свифт о создателе «Робинзона Крузо» сказал… он сказал… Нет, это трудно повторить. Это надо слышать!



– А как настоящее имя автора, доктор?

– 3-забыл я, как его зовут. Ну, тот тип, что стоял у позорного столба.

– А, «чистопородный англичанин»?

– Именно! Чистопородный проходимец. Безграмотный писака!

– Вот уж не сказал бы, – отозвался еще один человек, сидевший в углу кофейни со «Зрителем». – По всему, что он пишет, чувствуется, малый одаренный.

– Одаренный?

И туда, в угол, брошен был взгляд, способный, кажется, не только осветить полумрак кофейни, но прожечь| самого человека и даже стену за его спиной.

Взгляд этого ученого доктора испускал пламя. Лоб уходил в вышину. И вид его говорил всем и каждому: «Остановись, прохожий! Остановись и одумайся! Достоин ли ты попирать грешную землю наравне со мной?»

Нет, ни один смертный в здравом уме не отважился бы прямо отвечать на такой вопрос. Хотелось от этих глаз куда-нибудь спрятаться. И надо бы забыть эту фигуру, вычеркнуть ее совсем из памяти, как непомерное требование к природе человеческой.

– Что хочет он сказать этой… этой фальшивкой? – продолжал Юпитер-громовержец in persona,[15] готовый испепелить на семь верст в округе малейший признак противоречия себе.

Но сидевший с газетой в углу в итоге давнего пребывания на Олимпе, вероятно, привык к столь близкому соседству огня и грома. Он спокойно сказал из-за газеты:

– А вот мы сейчас узнаем. И позвал:

– Эй, Боб!

– Еще чашечку, мастер? – явился хозяин кофейни.

– Нет, Боб, скажи лучше, читал ты последний номер «Обозрения»?

– Пока не пришлось, мастер, – отвечал Боб. – Да и в грамоте не силен. А сосед-портной мне рассказывал. У них в пивной читали.

– И что же он говорит, твой портной?

Боб нагнулся к клиенту и почти прошептал:

– Сказать по секрету, говорит: «В море уйду!»

– Быть не может!

– Разрази меня гром! Будто помешался портной. Я ему: «Какое море! А все хозяйство твое? Мастерская…» Нет, говорит, за морем большое богатство взять можно. Другим человеком, говорит, вернусь!

– Vox populi – vox dei! – произнес Юпитер. – Глас народа – глас божий. Эксперимент вполне удался. Вы сами слышали. «Другим человеком вернусь!» Лучше не скажешь. Теперь вы поняли, с какой стороны этот чернильный червь древо общества точит?

– Но, доктор, вы сами то дерево трясете так, что на нем почти не осталось плодов.

– Ах, один из плодов достиг цели. Некий жалкий ученый доктринер получил яблоком по лбу, прозрел и теперь говорит, что ему открылись все законы мироздания.

– Не совсем так… Профессор Ньютон говорит, что он понял лишь, насколько мало мы еще знаем об окружающей нас Вселенной. По отношению к Мировому океану он сравнил себя с мальчиком, играющим камешками на берегу.

– Все, – продолжал, однако, громовержец, – и каждый пытаются выставить себя в наивыгоднейшем свете. Даже ценой крайнего смирения. Ах, мальчик на морском берегу. Нет, найдутся люди, которые выжгут на лбу его клеймо: «Преступник против природы человеческой».

– Почему же преступник? Он изменил наши понятия о законах физики и математики, но, кажется, не нарушал законов юриспруденции.

– Я вам говорю, что преступник! – и Юпитер уже не на шутку сдвинул брови. – Такой же преступник, как и этот жалкий чистопородный лгунишка, пачкающий бумагу пером. И оба они много хуже тех простодушных грабителей, которых вешают и четвертуют в Ньюгейте. Они хуже, потому что претендуют! Одному кажется, что он ученый, а он всего лишь похож на ученого! Но почему, в самом деле, не сойти ему за ученого? У кого хватит ума поймать его за руку? А другой, чем не писатель?! О, это истинный символ века… Манулеариус[16] захотел в искатели приключений, ибо, как видно, разуверился в действенности своего ремесла. Портной понял, что пора менять кожу, а не только платье. Хотя, впрочем, абсолютное большинство по-прежнему еще верит в одежду как в божество. Переодевание – это своего рода религия или, по меньшей мере, философия. Что, в конце концов, такое человек, если не микронаряд? Его убеждения – плащ, которым он время от времени накрывается в непогоду. Что такое честность, как не пара башмаков, которые быстро изнашиваются, когда в них чересчур много ходят по грязи. Себялюбие – это сюртук. Тщеславие – очередная сорочка…

И не успел собеседник переспросить, почему, собственно, себялюбие следует считать сюртуком, а тщеславие сорочкой, как было сказано:

– А совесть? Что такое совесть, как не подштанники, которыми прикрывают срамоту, но которые всегда могут быть сняты по мере надобности совершить нечистое отправление!

После этого Юпитер метнул уж такую молнию, что пламя ее отразилось на лицах присутствующих, и опять даже физиономия Боба вспыхнула отраженным светом этого испепеляющего огня.

Почти без паузы Юпитер добавил:

– Ухожу. Меня ждет к себе министр.

И в кофейне опять воцарился полумрак, тишина, нарушаемая только шуршанием страниц.

А джентльмен, занимавшийся до того момента «Зрителем», отложил журнал в сторону и достал из кармана «Обозрение».

Начал читать эту небольшую серую брошюрку, и одновременно чувство восхищения и зависти охватило его. Профессиональной зависти.

Миниатюрный, подвижный и вместе с тем какой-то убогий, джентльмен этот был Александр Поп. Знаменитый поэт, редактор шекспировских пьес, критик, он совмещал в своей деятельности все варианты литературного труда, и все в образцовом виде, на высшем уровне. Одним словом, классик по образованию, интересам и вкусам и, в смысле более широком, по значению в литературе. Как проницательный ценитель, который первым понял народный характер шекспировского гения, он столь же ясно чувствовал силу Дефо.

Александр Поп прекрасно понимал, из-за чего так гневался доктор Свифт (это был, конечно, он). В знаменитом памфлете «Битва книг» Свифт исхлестал бичом своей сатиры невежественных писак, пытающихся рассуждать свободно и с изяществом. Он высмеял их потуги, он посвятил ряд громоносно-блистательных страниц пристрастию к отступлениям, которые лишь скрывают неспособность говорить по существу. Свифт метил во многих, в том числе в Дефо. Ведь весь свой стиль Дефо строил на маневре, на отступлении, видимом отступлении от прямой темы. Казалось бы, доктор Свифт проучил их всех отныне и вовеки. А «господин Обозрение» взял и напечатал «Отступление к отступлению». Ученый сатирик как бы попал в собственную ловушку.

Конечно, ему, этому Дефо, недостает учености, такой, как у Свифта. Однако он гораздо образованнее, чем можно подумать на первый взгляд, не говоря уже о хватке и природном уме. Иногда в отличие от доктора Свифта он просто не показывает своей учености. Но с ним надо ухо держать востро.

И какая изобретательность! Чем тоньше ход, тем проще, вроде бы проще… Но в самом деле пустяк: вопросы и ответы. Читатель спрашивает – автор или редактор отвечает. А свобода обращения с любыми предметами обретается невероятная. Положим, саму идею «Спрашивай – отвечаем» вынашивал еще Дантон, этот одаренный шалопай, который теперь повсюду говорит, что «Обозрение» всего лишь увеличенная копия его «Афинского оракула». Но у Дефо уже стиль, целая система. Умеет говорить с читателем, не отнимешь.

И понятно, почему трактирщик Боб читает «Обозрение», веря каждому слову. Сейчас много пишут, много печатают, немало и тех, кто хорошо пишет, даже очень хорошо. Но у него, у «господина Обозрение», каждое слово как бы становится выпуклым. Вещичка, поставленная на бумажный лист. Бежит перо, а мы слышим, видим, о чем он пишет. Удивительная убедительность!

Искушенный читатель бросил взгляд на страницу и поймал себя уже, так сказать, в пути, погруженным в чтение.

«Свет имеет превратное понятие о честности. Он исходит из суждений неудачников. Человек прекрасно торгует, четко ведет дела, одним словом, порядочный человек, а о нем говорят: потому и богат, что честен. Это господь наградил его! Глубокая ошибка. Зачем же благословение господне ставить в зависимость от наших достоинств? Можно богатым стать по воле божьей, но почему человек честен и деловит? Ясно, потому что богат. Ему легко, к нему товары поступают, деньги текут, доходы растут, ему и деваться некуда, кроме как честным быть. Нет у него возможности плутовать. Для такого человека мошенничество – преступление, и никакие „слава богу“ тут ни при чем».

Читатель, даже такой высокий интеллектуал, почувствовал, что у него как бы руки зачесались – деньги считать, и считать именно так, быстро и ладно, четко и без обмана. «Однако позвольте, – воскликнул про себя читатель искушенный и осведомленный, – чего же это он нас учит, когда сам весь в долгах, и не вылезти бы ему из долговой ямы, если бы…» Но «господин Обозрение», кажется, только и ждал этих возражений. Вот он уже отвечает:

«Ну что, в самом деле, за нелепые представления расплодились в наш век! Мошенник тот, что попадает в долги. Позвольте мне вас уверить, что именно долги делают человека мошенником! Вот у нас один портной имел привычку болтать: „И этот подлец, и тот проходимец…“ – „А почему?“ – я его спрашиваю. „Как же, – говорит, – долгов не отдают“. Сказал бы „не отдадут“, тогда с ним нельзя было бы не согласиться. Но он еще и добавил: „Тот подлец, кто банкрут!“ И что же? Полгода не прошло, как вижу, про него уже и в газете пишут: обанкротился! После этого стал он поскромнее. Так знайте, человек в беде – это еще не преступник».

Александр Поп почувствовал и себя пойманным. «Ловко!» – подумал.

Однако все это он думал про себя, а что написал?

Как законодатель литературных вкусов Александр Поп всех своих собратьев распределил по местам в «Болваниаде». И вот:

Отрезаны уши, да стыд не пришит,Дефо под ударами черни стоит.

Но разве так было? Разве эти самые «удары» не обернулись триумфальным фейерверком из цветов? А ведь Александр Поп это знал.



Дефо тем временем был у Гарлея.

– Ну, смотрел жеребца? – спрашивал его государственный секретарь, слегка раскрасневшийся от хорошей беседы и хорошего вина (рюмка была в руке).

– Смотрел.

– И что же?

– На ногах чересчур высок. Дистанцию не потянет. Да и просят уж больно дорого. Вот мимо Ньюмаркета поеду, там еще посмотрю, может быть, найдется подходящий товар.

– Ньюмаркет… – отозвался министр, и сразу тень набежала на его лицо. – Особо там не задерживайся. Спеши на север. Шотландские попы бунтуют и чернь подстрекают. Унять их надо!

– Так какие же будут ваши меры?

– Пока меры будут твои. Наплети им с три короба. Припугни хорошенько! Наври им, да так…

– Ваша светлость, врать не мое дело…

– Ладно, ладно, называй как хочешь. Главное, чтоб результат был. Как ты тогда про ураган доложил. Вот это я понимаю! Факты, цифры, документы – глухой услышит, слепой увидит, дурак поймет. Я ведь давно тебя и приметил, с кентской истории. «Подать его сюда, – говорю, – где он?» – «А он, – отвечают, – в тюрьме». – «Что же он такое там делает, – спрашиваю, – сведения о преступниках, что ли, собирает?» – «Какое там, – говорят, – по нем самом петля плачет!»

– Ваша светлость…

– Не буду, не буду… Ты меня знаешь. Я твою голову ценю повыше того, что за нее тогда в сыске давали. Вот я и велю тебе, прижги их как следует! Что-нибудь такое, в духе доклада. Нам, мол, достоверно известно, по имеющимся сведениям… Или, может, стихами тряхнешь?

– Ваша светлость…

– Да, да, это уже твое дело. Но так, чтобы до каждого кучера дошло. Не мне тебя учить… А расходы за государственный счет. Отпечатать-то кто побыстрей возьмется?

– Я подыщу.

– Хорошо, на твое усмотрение. Потом счет представишь. А сроку тебе даю до четверга.

– Туда ехать два месяца!

– А ты сначала напиши, что там происходит, а потом и поедешь. Они ведь нас с тобой ждать не станут! Так что пиши давай. В хлысте, ох, в каком сильном хлысте ехать надо!

И с этим скаковым термином к министру опять вернулось повышенное расположение духа.

– Портвейна хочешь? – спросил он своего помрачневшего собеседника.

– Премного благодарен, не употребляю.

– Ах ты праведник! – засмеялся министр. – Какой же ты после этого «чистопородный англичанин», если от портвейна отказываешься?

– Шальной разгул на Запад и Восток позорит нас среди других народов.

– Это еще кто сказал?

– Шекспир, ваша светлость.

– А я в театре три дня назад «Гамлета» смотрел и что-то такого не слыхал.

– Так ведь теперь не по тексту играют. Каждый сам себя за Шекспира принимает и по-своему его переписывает.

– А ты что же, праведник, от портвейна бережешься, а в театр все-таки заглядываешь?

– Я тоже человек грешный, ваша светлость.

– Ладно, человек грешный, ступай и пиши! – сказал министр и взглянул на часы. – А я сейчас, знаешь, буду говорить с умнейшим человеком на свете. Давай проваливай!

А потом вдруг сам же задержал вопросом:

– Слушай, отчего такой кислый этот портвейн?

Дефо обернулся и ответил:

– Из Порто доставляют нам только «вейн», сухое вино, а мы должны чистый спирт добавлять. Но ведь откупщики мошенничают, наживаются на градусах-то! Я вот докладывал вашей светлости, что герцог…

– Ладно, ступай, много ты знаешь!

И едва только закрылась за Дефо боковая дверца, представлявшая собой будто бы створку книжного шкафа, как тут же два секретаря сразу распахнули парадный вход в министерский кабинет, и первый вельможа государства, припрятав бутылку, обратился с выражением лица почти подобострастным навстречу сиянию Ума, явившегося на пороге:

– Пожалуйста, доктор Свифт!



В 30-х годах нашего века один из тех знатоков Дефо, изыскания которых считаются фундаментальными, поскольку опорой им служат первоисточники, писал:

«Существует в архивах неопубликованная и недатированная рукопись Дефо, где изложена широкая схема по организации в Англии секретной службы, благодаря которой королевские министры со всех концов страны могли бы получать надежную информацию о том, как в данный момент различные города и графства относятся к правительству. У государственного секретаря должны быть списки всех дворянских и аристократических семей каждого графства; он должен иметь сведения относительно образа мыслей и нравственности служителей церкви и мировых судей в каждом приходе; у него должен быть список наиболее видных граждан каждого города и его окрестностей с тем, чтобы знать, за какую из партий готовы эти люди подать свой голос на выборах; он должен иметь таблицу, показывающую силу влияния каждой из партий в различных районах; наконец, государственный секретарь должен иметь постоянную осведомительную службу в Шотландии. Единственным способом получения такого рода сведений, по мысли Дефо, является сеть доверенных лиц, охватывающая все части Великобритании». (Из биографии Дефо, принадлежавшей Джеймсу Сатерленду и опубликованной в Лондоне в 1937 году.)

Вот эта рукопись перед нами, она включена в собрание писем Дефо, вышедшее впервые в 1955 году, и представляет собой пространный меморандум. Он был подан Дефо на имя Роберта Гарлея не позднее (как полагают публикаторы) лета 1704 года. Это в самом деле письмо, весьма обширное, возможно, без начала (в нем нет обращения), и все начинается с сути дела, а суть сводится к централизации управления страной.

Чтобы понять Дефо, не забудем, насколько Англия тогда при всех достижениях еще не укрепила своего мирового авторитета. В сущности, ее рассматривали как провинцию, поистине остров, угол на отлете. Испанские короли, один за другим угасавшие, и те еще мнили себя «владыками мировой империи». И даже шведский король Карл XII представлялся в масштабах европейских силой куда более решающей, чем короли английские, да и английские ли то были короли? «А что, если королева умрет?», «А вдруг из-за моря явится претендент на престол?», «А ну как придут голландцы?» – самый характер вопросов, какими «господин Обозрение» пытался разбудить в своих читателях сознание общенациональное, государственное, выдает провинциальный, так сказать, обывательский уровень этого сознания.

Сделаем выписку из английского историко-географического справочника начала нашего века, тех времен, когда солнце, кажется, еще не начинало закатываться над Британской империей и на Британских островах вспоминали о ранних своих успехах с чувством полного достоинства, в котором удивительно сочетались цинизм и самокритика: «Англичане, последний из европейских народов, вступивший в погоню за колониальным первенством, многое выигрывали за счет того, что континентальные страны слишком погрязали в раздорах между собой. Быстрый рост Британской империи совершился в значительной степени благодаря трем войнам подряд – одна против Голландии, две против Франции – и тем итогам, которые после этих войн за колониальные владения были подведены в Утрехтском мире 1713 года» («Путеводитель по Британскому содружеству наций», 1926).

Происходили эти перемены прямо на глазах у Дефо и даже при его участии. Дефо буквально был одержим идеей централизации, ибо, как человек деятельный и наблюдательный, он чувствовал: страна еще слабо «сшита» и даже изнутри она растаскивается на куски.

Со своей схемой Дефо обращался к Гарлею в момент, когда на политической повестке дня встал вопрос о соединении парламентов английского и шотландского. О Шотландии тогда мало знали, с ней слабо были связаны, а по мнению Дефо, управлять людьми надо силой уважения, и, чтобы вызвать это уважение, надо их знать, а чтобы знать… И далее он в подробностях излагает тот проект, который так долго хранился в архивах. Более того, он сам осуществлял свою идею на практике. «Итоги моей поездки по стране с некоторыми замечаниями относительно общественной обстановки» – так это и названо в письме от 6 ноября 1705 года.

Дефо не писал доносов. В обширной переписке Дефо, которую прямо надо назвать агентурной, нет ни одного подметного письма, вообще ни одного персонального выпада. Люди называются, определяются их пристрастия, но люди выступают как носители настроений распространенных. Думает Дефо о том, как в благоприятную для государственной политики сторону изменить их настроения.

Со всей дотошностью современные биографы разобрали эти страницы Дефо и нашли, кажется, лишь один случай, когда обратил он внимание государственного секретаря персонально на некое лицо. Подобно тому как лишь однажды Дефо выступил против театра, так он сделал обличающие выписки из серии статей Стиля и послал их Гарлею. Но при каких обстоятельствах это было? В тот год Дефо был дважды под арестом и под судом: по наущению политических врагов. А между тем в джентльменском журнале «Англичанин» шло открытое подстрекательство, просто подстрекательство: в частности, Стиль призывал к разрушению Дюнкерка.

Но мы забежали вперед. Вернемся же к началу службы Дефо. Осенью 1706 года выехал он в Шотландию.



Дефо отправился в дорогу верхом.

Шекспир, внук землепашца, пришел в столицу пешком. Один шотландский поэт, у которого в гостях побывал драматург Бен Джонсон, оставил запись: «Из Лондона прибыл ко мне изумительный Бен, пешком»: лошади, как и книги, были дороги.

Дефо – в седле! Правда, на этот раз все оплатил Гарлей, причем даже не из государственного, а из своего кармана. (Какое уж он там делал разграничение между этими двумя источниками – другой вопрос.) Дефо благодарил и отчитывался: «Получил, сэр, от вас чек на двадцать пять фунтов и из расчета этой суммы, а также насколько позволяло время, оснастился всем необходимым для поездки. Пишу, сэр, об этом не ради жалоб, а потому лишь, чтобы правильно поняли меня, ибо одолжаться заставляет меня не что иное, как несчастие, вам известное, оставившее меня и без коня, и без седла, без уздечки и без пистолетов, короче, без всего необходимого».

Дефо имеет в виду банкротство, окончательно сразившее его летом того же 1706 года. Он все искал пути уладить как-нибудь дела с кредиторами. А верный Девис пытался заинтересовать Гарлея водолазным аппаратом. Однако ничего не помогло. Был принят новый закон о банкротстве, и Дефо и Девис вместе пошли ко дну.

«Так что вынужден был я, – продолжает Дефо, – купить все заново, а лошадей, сэр, нужно было приобрести даже пару и со всем снаряжением, ибо тогда лишь смогу я себя чувствовать в безопасности от грабителей на большой дороге».

Писал Дефо и о семье: «Семеро детей, сэр, и что уж тут говорить… Благодаря вашему заступничеству и милостям ее величества была дарована мне свобода, но, сами понимаете, ото всего я ныне освобожден и как есть гол. Так что оставляю на руках ваших как бы вдову с семью чадами»…

В конце письма Дефо указал: «От вас буду ждать вестей на имя Александра Голдсмита». Александр Голдсмит, Андре Моретон, Клод Гийо – это все были его явочные имена.

Если подъемов и падений в своей судьбе Дефо насчитывал тринадцать, то поездок по стране – семнадцать: с 1706 по 1714 год находился Дефо в постоянных разъездах и еще потом время от времени ездил вновь и вновь. Он повторял одни и те же маршруты, а некоторых маршрутов, возможно, и не было, потому что ведь, как выразился один редактор, Дефо способен был написать путевые записки и не покидая Лондона…

А за вычетом деталей в принципе понятно, что было, а чего не было: «Путешествие по стране» было проверено автором на себе. Основная идея выношена была на дорогах – идея страны.

ПУТЬ ПО СТРАНЕ

Дефо держал путь на Ньюмаркет, центр скаковой жизни.

В отношении к спорту Дефо был спортсмен и немнож^ ко, конечно, пуританин. У пуритан к спорту, как и к театру, претензии были серьезные: отвлекает от дела! А если посмотреть, что за спорт поощрялся в Британском королевстве при попустительстве официальной церкви, то можно добавить: разлагает народ!

Поэтому вместе с пуританами Дефо осуждал традиционную и самую кровавую забаву англичан – петушиные бои. Бокс признавал он в качестве самообороны, но как спорт… Представьте, насколько, в свою очередь, кровавым был бокс тех времен, без перчаток, – и поймете Дефо, осуждавшего такой бокс.

Скачки – другое дело, ибо и римляне… О римлянах часто любил вспоминать Дефо, а о скачках писал он в «Опыте о проектах», в «Плане английской коммерции», в «Обозрении», в письмах к Гарлею. Он извинялся перед министром, что пишет «не по делу», но все же сообщал, кто выиграл. И в «Путешествии по стране», составленном из путевых писем, как бы «писем», тоже есть скачки.

Да, Дефо создал в литературе настоящее море, открыл город, но он же освоил еще и спорт, прежде всего конный. Описание скачек у Дефо – это такой же литературный эталон, «точка отсчета», как крик попугая над ухом Робинзона, образцово созданная ситуация, от которой затем уже, словно от призового столба, стартовали и другие писатели, вплоть до Голсуорси, не забывшего в своей Форсайтовой «Саге» скачек.

В эпоху Дефо один за другим возникали «рейскорсы» и «турфы» – скаковые дорожки. Аскот и Эпсом, которые до сих пор на слух знатоков-лошадников звучат словно Мекка для паломников, – современники Дефо. Но прежде всего, разумеется, Ньюмаркет. Как есть метр-эталон в Париже, так дорожка на ньюмаркетской пустоши, все та же дорожка и на ту же дистанцию, прямая ровно в милю, служит мерилом скакового класса.

По путевым запискам Дефо чувствуется, как сразу электризовала его атмосфера турфа и как он в то же время взглядом привычным окинул дорожку, обозначенную канатами (с тех пор сохранилось в ипподромном жаргоне – «прижал к канату»), осмотрел шумную и яркую толпу, как поспешил он погрузиться в этот мир забот, напряженных и необычных.

Скакали все больше матчами – парами. («Матч» – тоже ведь сохранилось, и не только в скаковом словаре, как говорим мы: «съехал с круга» и «остался за флагом», не думая платить подати конникам, имеющим, однако, все «авторские» права на эти выражения.)

Уловки жокеев – дело особое. Вот Фрамптон, великий Фрамптон, первый номер среди тогдашних звезд скакового спорта, выигрывает и проигрывает с равной выдержкой. Или мистер Фагг, ездок-любитель, прибегает ко всевозможным, по-своему мастерским хитростям: чем хуже конь его выглядит до скачки, тем лучше в скачке!

Скаковая дорожка собрала возле себя чуть ли не всю страну. Не по количеству. Представительство от всех графств почти полное. Дефо ценил скачки и за это, за спортсменское единение и уравнивание всех, что называется, «в шансах». Но также он видит, что большинству на скачках дела нет до лошадей. Более того, он понимает, почему это так и что за люди считают необходимым показаться в Ньюмаркете, именно лишь показаться, продемонстрировать свое присутствие в качестве «спортсменов», любителей лошадей, которых они с трудом различают по масти, не говоря уже о прочих, более специфических признаках. «Ах, Ньюмаркет!» – говорит какая-нибудь Роксана (ведь жокеем скачет сам король, а в публике – принцы, принцы и герцоги…).

Утомленный зрелищем человеческого тщеславия, Дефо выбирается из толпы, из публики и отправляется на конюшню. Вот где спортсменство беззаветное, даже в лошадях! Чистокровные кони живут, оказывается, теми же страстями. Вот они – спортсмены, вот они не щадят живота своего. Два скакуна даже богу душу отдали после слишком резвых прикидок, Дефо видел и это, пока ходил мимо стойл, наблюдая таинственно-многозначительные процедуры: втирают мазь, соскребают пену, надевают попоны…

Кентербери. Дефо вообще хорошо знал этот древний город, знаменитый своим собором, прославленный в «Кентерберийских рассказах» Чосера. Кроме того, в Кентербери Дефо застал странные события, или, вернее, слухи о странных вещах. Правда, он не стал этого заносить в свое «Путешествие». Он написал небольшой очерк, фактически новеллу, лучшее из небольших своих сочинений. Это набросок к «правдивой истории» большого объема.

Это рассказ о привидении, о том, как к некой даме, обитавшей в Кентербери, вдруг приехала ее старая приятельница, с которой она давно не виделась. Госпожа Баргрейв (так звали кентерберийскую даму) безумно рада была увидеть гостью. Поговорили по душам, повздыхали, даже еще и почитали вместе. Потом госпожа Вил (таково было имя гостьи) спросила госпожу Баргрейв, как поживает ее дочь. Ах, чудесно, но только ее сейчас нет дома. Как жаль, сказала госпожа Вил. Но она неподалеку, сказала миссис Баргрейв, и если госпожа Вил немного подождет, можно послать за ней. Госпожа Вил охотно согласилась подождать. Госпожа Баргрейв отправилась к соседям, но каково было ее удивление, когда, вернувшись, она застала гостью уже на улице. «Куда же вы торопитесь?» – спросила госпожа Баргрейв. «Ах, – отвечала госпожа Вил, – мне пора, но надеюсь, что мы с вами до понедельника еще увидимся у моих родственников, в доме капитана Ватсона». Что же, простились, и госпожа Вил пошла своей дорогой, а госпожа Баргрейв смотрела ей вслед, пока та не скрылась за углом. И было это без четверти час пополудни.

В воскресенье вечером госпожа Баргрейв что-то неважно себя почувствовала, у нее начался насморк и запершило в горле. Она решила отправить служанку к Ватсонам узнать, у них ли сейчас госпожа Вил. Нет, никакой такой Вил у Ватсонов не было, они ее вовсе не ждали. Не может быть! Однако не добьешься толка от этой дуры служанки, которая и фамилии как следует запомнить не может. Так что, несмотря на простуду и на то, что с Ватсонами она не была знакома, госпожа Баргрейв накинула «гуд» (плащ с капюшоном, как у Робин Гуда или у Красной Шапочки) и пошла к капитану. А капитан ей сказал, что госпожу Вил они не только не ждали, но и ждать не могли: ее уже и на свете нет.

Как нет? С каких же это пор? Стали по всем детективным правилам сверять часы и дни, выяснилось, что к своей старой подруге госпожа Вил явилась, безусловно, уже после того, как оставила сей грешный мир. А не говорят ли они о разных людях? Да нет, приметы проверили, и запомнила госпожа Баргрейв все очень ясно, вплоть до шелкового платья, в какое гостья была одета. Она еще и на ощупь его потрогала. Но если платье то самое и все вообще похоже на нее, на уже умершую, то кто же это приходил?!

До сих пор вопрос остается без прямого ответа. До сих пор выясняют, что это – выдумка Дефо или в самом деле кому-то что-то померещилось. По обыкновению переходили из крайности в крайность, от полного безверия к излишнему доверию. Материалы, во всяком случае, обнаружились любопытные. Множество слухов и пересудов, уцелевших от тех далеких дней, в том числе о привидениях, которые, оказывается, нередко посещали Кентербери, и все прямо так, среди бела дня, да еще по базарным дням.

Одним словом, как «Робинзон» наметится в истории Селькирка, так и «Достоверный доклад о явлении призрака госпожи Вил» вырос у Дефо из некоего зерна, попавшего ему под руки. Упало зерно, как и в случае с «Робинзоном», на подготовленную почву. Наряду с купцами и пиратами привидения составляли предмет постоянного внимания Дефо.

«Если существует между нами духовное общение, обмен мыслями, называйте как угодно, – писал потом в специальной „Истории привидений“ Дефо, – это общение душ, одетых плотью, и душ как таковых, бесплотных, то почему, скажите мне, не могут души сами вселиться в ту или иную плоть, сами навлечь на себя ту или иную внешнюю оболочку?»

Не будем кичиться перед Дефо современной осведомленностью. Попросим ответить, переадресовав им вопрос Дефо, новейших психофизиологов, которые не уходят от подобных вопросов, но скорее, напротив, все с большей охотой возвращаются к ним, хотя формулируют и решают вопросы совсем иначе. Человеческая психика рассматривается современной наукой именно на тех самых таинственно-сложных переходах, которые интересовали Дефо. И здесь, чтобы оценить его интерес, нужно учесть не только дистанцию между нами, но и расстояния внутри той эпохи, когда еще ведьм жгли и вместе с тем Гоббс уже говорил о физиологии переживаний.

Дефо был современником и Гоббса, и тех, кто верил в существование ведьм и привидений. Он сам верил, точнее, ему хотелось верить или, еще точнее, проверить подоплеку этих россказней. Чтобы оценить способ его проверки, или, как теперь говорят, верификации (от «верус» – истинный, отсюда и наша «вера»), лучше всего для наглядности бросить взгляд еще дальше, назад, к Шекспиру; и когда от гамлетовских призраков и макбетовских ведьм подходим мы к «Докладу о привидении», тогда и становится видно, что за путь уже пройден от веры в чудесность чудесного к попытке объяснить чудеса самым обыденным образом.

«Нечистый испугался бы сам себя, – говорит Дефо в соответствующей „Истории дьявола“, – если бы довелось ему встретить черта в том обличье, какой придают ему бабушкины сказки».

Не только со сказками, но и с самим Мильтоном Дефо не согласен был по вопросу о сатане, полагая, что великий поэт хотя и в замечательных стихах, но слишком прямолинейно представил «князя тьмы». Сатана для Дефо страшен именно потому, что так просто, по-человечески, его себе не представишь. Зато существование призраков и привидений интересно было ему проверить чуть ли не на ощупь.

По часам, по свидетельским показаниям, по бытовым приметам – по всем тем правилам, которые послужат со временем и Эдгару По и Конан Дойлю (вплоть до имен, ибо у Дефо в «Докладе» уже имеется и доктор Шерлок, и, как видите, капитан Ватсон), – стремится Дефо верифицировать случившееся. И доказывает он не столько даже, что призрак пришел, побеседовал с человеком я ушел, а что произошло такое, чему и объяснения не подберешь, и не верить нельзя.



«…И вот мы видим памятник старику Шекспиру, прославленному поэту, чьи пьесы обеспечили ему почетное место среди наших писателей, и так, возможно, оно и будет до скончания веков», – рассказывает Дефо в Стрэтфорде-на-Эйвоне, родном городе великого своего соотечественника. Дефо у гробницы Шекспира – какая картина! Насколько она реальна – это вопрос, но что Дефо жил с оглядкой на Шекспира – факт. Однажды он прямо сравнил себя с Шекспиром, так сказать, за вычетом дарования, по типу личности: сам он человек, быть может, и не образцово ученый, зато с природным умом и вот занял немалое место в литературе.

Дефо скорее всего откуда-то выписал описание Стрэтфорда, старинной приходской церкви и гробницы Шекспира. Почему, например, говорит он обобщенно-безлично «мы», хотя до тех пор в качестве рассказчика-путешественника называл себя прямо «я»?

Так или иначе, окинув беглым взглядом город Шекспира, Дефо спешит дальше по берегу Эйвона: «Река дает большие практические преимущества, связывая все части графства, а также играя удобную роль в торговле с Бристолем…»



«Находясь в Йорке, мы посетили печально знаменитое поле битвы при Марстон-Муре», – сообщает Дефо, посетив поле первой революционной победы, и на этот раз «мы» имеет уже не только условный смысл.

«Меня здесь сопровождал, – рассказывает Дефо, – старый солдат, который хотя в сражении и не участвовал, но со слов бывшего в этом деле родственника своего отца доложил мне во всех подробностях о том, как располагались позиции войск, какова была протяженность их линий по фронту, как пехоту с флангов прикрывала кавалерия, где были поставлены пушки».

Возможно, старый солдат действительно сопровождал Дефо, так сказать, «сопровождал», то есть не на марстон-мурском поле, а в другом месте и в другое время, еще в Ньюингтоне, где довелось ему познакомиться с ветераном кромвелевской армии. Приурочив свои впечатления от тех рассказов к своей поездке, Дефо говорит: «Он описывал мне все до того живо, что казалось, две армии сталкивается у меня перед глазами».

Сам Дефо стремится одновременно и воскресить в памяти читателей это столкновение, и смягчить его. «Не нам с ним было, – говорит он о себе и о старом солдате, – разбирать страсти, кипевшие тогда с обеих сторон, или оплакивать неудачи того дня. Все это было вне нашей компетенции. Время уравняло победителей с побежденными…»

Но при этом, подчеркнув также, что и «семья королевекая вернулась на трон», Дефо все-таки напоминает, как в первой из победных революционных битв Фэрфакс и Кромвель смяли королевский левый фланг, а принц Руперт допустил непростительную оплошность, оторвавшись от собственной пехоты.

Во всех оценках Дефо осторожен и даже уклончив, но в одном отношении не уходит он от поставленной задачи. Как пространственно, так и по времени старается охватить всю страну, ничего не вычеркивая из ее истории. Он не хочет пропустить ни одного графства и даже ни одного заметного города.

И не забывает он, когда и что было.

МИСТЕР РЕВЮ (II)

«Если бы только стало известно, что он шпионит, его бы разорвали на куски» – так вспоминал современнике пребывании Дефо в Шотландии. Конечно, это взгляд не только персонального недруга Дефо. Так мог судить противник англо-шотландского единения.

А в обязанности Дефо входило следующее. Он сам § это сформулировал в письме к Гарлею:

«Вот как я понимаю мне порученное:

1) Быть в курсе всего, что предпринимается различными группировками против нашей унии, и стараться помешать их попыткам.

2) Беседуя со здешними жителями, а также с помощью других доступных способов склонять сознание людей в пользу единения.

3) Опровергать в печати всякое выступление, порочащее идею союза, самих англичан, английский двор во всем, что касается того же союза.

4) Устранять всевозможные подозрения и беспокойства у людей относительно каких-то тайных происков против шотландской церкви».

Сложность миссии, возложенной на Александра Голдсмита, он же Андре Моретон, он же Клод Гийо, он же Даниель Дефо, заключалась в том, что в таких конфликтах обычно трудно определяется не только линия возможного единения, но даже линия вражды. Изначально конфликт неразрешимо запутан, внутри каждой из сторон сталкиваются разные силы, которые по одному пункту группируются вместе, по другому – резко расходятся. Так складывались отношения у англичан с уэльсцами, ирландцами и шотландцами.

Ирландия враждовала с англичанами еще сложнее или, вернее, жестче. Ведь Зеленый Остров был просто колонизирован, оккупирован англичанами как завоевателями. С XII века Ирландию захватили английские короли и делили между собой английские феодалы, а когда с началом республики ирландцы сделали попытку обрести независимость, Кромвель военной силой раздавил бунтарей. «Английская республика… разбилась об Ирландию».[17] Потребовались авторитет и ум Свифта, чтобы как-то сбалансировать отношения с Ирландией. А делом Дефо была Шотландия, которая очень ревниво оберегала свою государственную и религиозную самостоятельность.

В шекспировские времена шотландский король Джеймс, по шотландскому счету Джеймс VI, стал королем Великобритании Джеймсом I и первым же делом приступил к преследованию шотландцев-пуритан. Не ладил с ними и его преемник Карл I. Шотландцы сохраняли значительную самостоятельность управления гражданского, не говоря уже о церковном. Церковь и здесь вклинивалась, внося дополнительные осложнения во все конфликты, и символичен тот факт, что введение англиканского молитвенника в Шотландии послужило поводом к началу гражданской войны. В Шотландии нашла опору буржуазная революция – в пуританстве, которое там подчас было сильнее и монолитнее, чем в самой Англии. Там же, в Шотландии, находила опору и католическая контрреволюция, и вообще все антицентрализующие силы за счет постоянной игры на чувстве «независимости».

Сын Джеймса II, Джеймс Стюарт-претендент, надеялся, как и его отец, на шотландцев. Ведь в самом деле, так уже было: шотландцы помогли англичанам свергнуть с престола Карла I, и шотландцы же признали Карла II королем в то время, когда ему к Англии и подступа не было. Застарелая клановая вражда кипела внутри самой Шотландии: шотландцы гор не ладили с шотландцами равнинными. Дефо писал о страшной междоусобной резне в Гленкое. Клубок противоречий являла собой эта страна, северная часть Британского острова, одновременно и более демократичная и более косная, более пламенная и более неподвижная, чем Англия (Стема В. Скотта!)

Что Дефо могли там разорвать, буквально разорвать – это не вымысел. Однако ж не зря, чтобы отвести его в Ньюгейт, пришлось прислать двух человек, не зря, чтобы уйти от грабителей, запасался он второй лошадью: был бы верный конь, а за ним дело не станет! И на все у него были свои приемы.

«Хотя я еще и не могу поручиться за успех, – пишет он из Шотландии своему патрону, – но, надеюсь, самый образ моих действий не заставит вас пожалеть, что вы облекли меня своим доверием, послав меня сюда. Свои первые шаги я совершил вполне удачно в том отношении, что никто меня и не подозревает в каких-либо английских связях. С пресвитерианами и раскольниками, 1 с католиками и беззаконниками общаюсь я, мне кажется, с неизмеримой осмотрительностью. Льщу себя мыслью о том, что вы не станете осуждать моего поведения. У меня есть верные люди во всяком кругу. И вообще с каждым я говорю на подобающем языке. С купцами советуюсь, не завести ли мне здесь торговлю, как строятся тут корабли и т. п. От юриста мне нужен совет по части приобретения крупной недвижимости и земельного участка, поскольку я, видите ли, намерен перевезти сюда мою семью и жить здесь (вот только на какие средства, бог ведает!). Сегодня вхож я в сношения с одним членом парламента по части стекольной промышленности, а завтра с другим говорю о добыче соли. С бунтовщиками из Глазго я рыботорговец, с абердинцами – шерстянщик, что же касается жителей Перта или западных областей, то мой интерес для них – полотно, а по существу разговора речь все-таки сводится к унии, и будь я не я, но чего-нибудь все-таки добьюсь».

Так что, читатель, держитесь настороже с ним, с этим Дефо, он ведь в интересах некоего «союза» с вами тоже все время кем-то прикидывается!

«Уверяю вас, сэр, – продолжает Александр Голдсмит, он же Даниель Дефо, – верьте мне, никаких излишеств я не позволяю себе в этом горячем месте. Но уж там, где вынуждают меня обстоятельства, я и там, поелику возможно, не сорю выданными мне средствами, а чтобы не занимать внимания вашего все тем же, чем так часто докучаю вам, то, надо сказать, тут жена моя на прошлой неделе писала мне: она уже десять дней как без денег, однако оставляю все на волю провидения, а оно, едва увидит, в чем дело, так сразу улыбнется, а уж до той поры надо подождать».



О Шотландии Дефо не только беседовал. Он, конечно, писал, и, как уж обычно, немало. По обыкновению во всех жанрах. Воспевал унию в стихах. Печатал очерки в своем «Обозрении». Он сообщал Гарлею, что приступает к сбору материалов для «Истории объединения Англии и Шотландии». Он, кроме того, стал шотландским корреспондентом лондонского «Почтальона». А «Горного разбойника, или Поразительные поступки прославленного Роберта Макгрегора, общеизвестного под именем Роб Роя» Дефо создаст уже в числе своих художественных вещей, прямо пролагая путь Вальтеру Скотту.

Весной 1707 года усилия сторонников унии увенчались успехом: парламент двух народов стал единым. Миссия Дефо, в сущности, была закончена. Он писал Гарлею с просьбой выслать ему денег на обратный путь или же на продолжение службы. Из дома приходили между тем нерадостные вести.

Еще в самом конце 1706 года, заканчивая очередное письмо к своему патрону, Дефо извинялся за некоторую сбивчивость и добавлял: «Пока я вам писал, пришло известие о смерти моего отца». Джеймс Фо умер семидесяти шести лет. В завещании упомянул он всех детей и внуков, в том числе внучку Марту, а в следующем году, когда Дефо ждал решения своей участи, пришло еще одно известие: умерла Марта.

Министры – Гарлей и Годольфин – переписывались друг с другом, изыскивая в государственном бюджете статью, по которой можно было бы субсидировать Дефо.

«Сегодня, – писал Годольфин Гарлею, – я занимался подбором шести таможенных чиновников для Шотландии. Одним из них назначен мистер Хенли, кроме того, в списке оставлено вакантное место для секретаря. Я пока не решился предложить на эту должность Дефо, поскольку не уверен, что его кандидатура будет принята, если только вы сами его не рекомендуете».

Гарлей такую рекомендацию дал, но самому Дефо посоветовал предложение отклонить и остаться тем, кем он и был до сих пор: специальным осведомителем.

В том, что рассказывал Гарлею Дефо о своих всевозможных связях и разговорах с шотландцами самых разных состояний и занятий, содержались не только ловкие психологические ходы, но и вполне практическая программа, которую сам же Дефо думал выполнить. Он говорил о соли, шерсти и полотне, он в самом деле подумывал о том, чтобы изыскать средства и вложить их прямо здесь, в Шотландии, в какое-либо предприятие. В полотняном производстве ему удалось-таки пристроить своего родственника.

Увлекал его и проект Баури, предприимчивого, как и он сам, Томаса Баури, тоже лондонского купца, который в свое время немало потерял из-за англо-шотландских политических осложнений. Баури был одним из совладельцев несчастного судна «Вурстер», которое шотландцы, враги унии, захватили у своих берегов, обвинили в пиратстве и даже без соблюдения всех судебных формальностей поспешили казнить капитана и еще двух членов команды. (В «Истории унии» Дефо подробно изложил этот печальный эпизод.) Корабль и весь груз были конфискованы, и Баури понес большие убытки. А Дефо вскоре после этого, когда страсти еще не улеглись, вообще чуть не погиб: толпа на улицах Эдинбурга поистине стала рвать его на куски просто потому, что услышала от него английскую речь. Он спасся чудом. Однако ни Дефо, ни Баури не унывали. Они обменивались письмами и в том числе с надеждой поглядывали на архипелаг Хуан-Фернандес как на возможный перевалочный пункт. Дефо знал об этих островах задолго до того, как стало известно, что там находится моряк с «Пяти портов».

Дефо был тем, за кого выдавал себя, хотя в большей степени все-таки выдавал, чем был, но благодаря этому являлся он уникальным исполнителем возложенной на него миссии.

Однако в Англии вдруг наметились перемены слишком значительные, чтобы Дефо мог по-прежнему оставаться в шотландских краях. У Гарлея отнят был белый министерский посох, и его вот-вот должен был сменить Годольфин. Пора сдавать дела! Так, по крайней мере, думал Дефо.

«Я полагал, – рассказывает он, – что уход столь крупной фигуры должен неизбежно повлечь за собой и уход всех, кто служил ей».

Каково же было неподдельное удивление Дефо, когда Гарлей его успокоил, так сказать, «успокоил», дав понять, что министры приходят и уходят, а их слуга остается. Такое доверие не особенно польстило Дефо. Ведь это лишение всяких прав на сколько-нибудь личную позицию. Исполнитель – и все, даже не суть важно, чьей воли. Но выбора у Дефо не было, ибо он по-прежнему оставался в долговой кабале.

Новый государственный секретарь заново представил Дефо королеве, и снова он целовал высочайшую руку, присягая на верность. И опять отправился в Шотландию. Но прежде, как мог, устроил семью. Ведь дети давно выросли! Старшая, Ханна, на выданье (она, впрочем, так и осталась одинокой, но прожила безбедно и до глубокой старости). Сыновья Даниель и Бенджамин – совсем молодые люди, по двадцать с лишком лет. Мария, Генриетта и в особенности Софи – прелестные девочки. Жили они все в Гакне, северо-восточном пригороде Лондона. Дефо решил перевезти их по соседству, но в те самые места, которые были ему хорошо знакомы, в Сток-Ньюингтон. Там он с 1708 года арендовал дом.

В Шотландии предстояло теперь вести наблюдение за яковитами, сторонниками Якова-Джеймса Стюарта (читайте «Роб Роя» Скотта). В Англии политический барометр опять показал перемену: к власти возвращался Гарлей. На этот раз Дефо был готов к тому, что ему прикажут продолжать службу. Что и воспоследовало.

«Волею судеб я вернулся к изначальному своему покровителю, – писал впоследствии Дефо, – а он с обычной своей благожелательностью соблаговолил опять доложить обо мне королеве, и в результате расположение ее величества ко мне осталось прежним, но только я уже не получил каких-либо новых поручений».

Похоже на правду, однако неполную. В этих строках, которые взяты из исповеди самого Дефо, он хочет дать понять, будто им были довольны до такой степени, что уж и требовать больше ничего не стали.

А вот что писал он в то время Гарлею: «Я глубоко несчастен не только в своих собственных делах, которые печальны и говорят о катастрофе, неизбежной из-за того, что ослабело ваше ко мне расположение, но еще и потому, что не представляется мне теперь ни случая, ни чести изложить вашей светлости ряд вопросов, важных для общих интересов».

На политическом горизонте появился у Дефо мощный соперник. Не чета тем газетным писакам, с которыми он триумфально разделывался, оставляя их в дураках. Мы этого противника уже видели: едва закрылась за Дефо потайная дверь, как распахнулся парадный вход в покои государственного секретаря, и…

ОБЫКНОВЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ (II)

Однако мы совсем потеряли из виду моряка, пожелавшего высадиться на остров. Где же он?

На первое сообщение о Селькирке особого внимания не обратили. Шуму наделала история самого Дампьера. Судовладельцы с тех пор уже отказали ему в доверии. Выручил адмирала капитан Вудс Роджерс, тоже отправлявшийся на морскую «прогулку» и взявший адмирала в свою флотилию лоцманом, а также командиром одного из кораблей.

На «Герцогине», которую вел сам Роджерс, первым помощником у него был Эдвард Кук. (Это другой Кук, более ранний.) На «Герцоге» капитанствовал Дампьер. Пошли всё туда же, в Тихий океан.

«В семь утра, – рассказывал потом Роджерс о дне 31 января 1709 года, – мы подошли к островам Хуан-Фернандес».

Выбрали ближайший к материку и самый крупный. Опасаясь французских или испанских кораблей, от острова встали так далеко, что спущенный на воду баркас добрался до него лишь к ночи. И вдруг в бухте блеснул огонь! Баркас пустился назад, корабли приготовили к бою пушки и мушкеты. Но утром убедились: опасности нет, и на Мас-а-Тьерра отправилась команда за пресной водой.

Вернулись они, приведя с собой человека, одетого в козлиную шкуру. «Он выглядел более диким, чем рогатые первообладатели этого одеяния», – отметил капитан. Оказалось, человек этот прожил на острове четыре года и пять месяцев. Корабль, на котором шел он помощником капитана, дал течь (и потом потонул, но этого островной отшельник не знал). С капитаном странный человек поссорился, и его высадили, оставив одного. Корабль назывался «Пять портов», фамилия капитана Страдлинг, а его имя – Александр Селькирк, родом из Ларго в графстве Файф и действительно Сапожников (шотл. Селькирк).

«Я вспомнил, – пишет Роджерс, – что капитан Дампьер говорил мне об этом человеке, считая его лучшим из команды».

И Дампьер тотчас признал своего грешного штурмана.

На острове Селькирк одичал. Поразил своих спасителей полным безразличием к встрече с ними.

Вообще корабли заходили сюда неоднократно. Он сам от них таился. С «гостями» на острове шутки поистине были плохи, хотя вовсе не первобытные дикари посещали его, а, как и флотилия Роджерса, суда «джентльменов удачи». Однажды пришли испанцы. Селькирк как-то зазевался, не успел спрятаться хорошенько, его заметили и гонялись за ним, как за диким зверем. Стреляли в него, когда поняли, что не смогут поймать. А бегать он навострился так быстро, что ловил диких коз.

Впрочем, и козы там были не дикие, а одичавшие. Их завезли сюда все те же испанцы, первыми обжившие эти острова. Потом появились здесь матросы Пикеринга. Да, прежде Селькирка на том же острове побывали по меньшей мере три полудобровольных отшельника. Остров был пусть и не постоянно обитаемый, но все же обжитой. Но только, кроме коз, которые расплодились, предоставленные самим себе, и брюквы, буйно разросшейся, люди ничего дельного там не оставили, а лишь пользовались благодатным климатом и щедрой природой.

Новому члену экипажа капитан Роджерс был рад по той же причине, почему не пренебрег он услугами опального Дампьера, великого знатока коварных течений и ветров (гидрограф!). Роджерс никогда не плавал в Тихом океане, и команда у него подобралась, словно на смех, из людей сухопутных – портные и торговцы-лоточники. Не желая, видно, терпеть ни в чем недостатка, они погрузили на корабли такое количество съестного и вообще всякого добра, что судам было трудно маневрировать. Испытанный мореход Селькирк, естественно, получил место помощника на корабле «Герцог», где капитанствовал Дампьер. Штурман «Пяти портов» и адмирал оказались опять под одним флагом. А когда в плен было захвачено еще одно судно, Селькирк сам стал капитаном. Через два года экспедиция закончилась, доставив в Англию добычу ценой в двести тысяч фунтов. На долю Селькирка пришлось восемьсот.

Еще через год Роджерс рассказал о Селькирке в своих путевых записках, вышедших первым изданием в 1712 году. Рассказал о нем и капитан Кук. О Селькирке заговорили. Роджерс, имевший знакомства в кругах образованных, представил его известному публицисту Ричарду Стилю. В журнале «Англичанин» (поскольку «Зритель» и «Болтун» прекратили свое существование) Стиль напечатал очерк о Селькирке и создал ему славу.

«Я имел удовольствие часто беседовать с этим человеком, – говорит в начале своего очерка Стиль, – вскоре после его возвращения в Англию в 1711 году». И далее кратко, но динамично и ясно излагаются основные факты судьбы Селькирка: высадка с корабля, обиход его жизни на острове.

Со временем, которое трудно определить точно, – где-то между «Путешествиями» Роджерса и «Приключениями Робинзона» – появилась брошюра «Игра судьбы, или Удивительное сообщение об Александре Селькирке, написанное им самим». Достаточно сравнить эту брошюру с книгой Роджерса, как станет видно, что не «написано», а переписано это все у Роджерса (каким-нибудь щелкопером вроде тех, что будут перекраивать «Робинзона Крузо» на более дешевый фасон). Впрочем, и очерк Стиля подчас повторяет или перефразирует все того же Роджерса. Нет, Ричард Стиль – первостепенный писатель, ему чужие черновики не нужны были, просто все это свидетельствует о том, что и он не столько слушал Александра Селькирка, сколько развивал некую одну, сразу сложившуюся версию. Более того, сам Селькирк, почти забывший за время своего четырехлетнего одиночества человеческую речь, со временем научился о себе рассказывать в духе уже появившихся «рассказов» о нем.

Ну а встреча Дефо с Селькирком? Самый интересный материал о ней находим в первой же из фундаментальных биографий Дефо, в трехтомнике Уолтера Уилсона.

Уилсон писал свою хронику в начале прошлого века, еще имея возможность соприкоснуться если не с современниками Дефо, то, во всяком случае, с живой изустной традицией передачи сведений о нем. Он виделся с потомками писателя. Правнук Дефо показал ему последнее письмо автора «Робинзона Крузо». А в Бристоле Уилсон отыскал своего собственного родственника, местного старожила, который поведал ему все тамошние разговоры о Дефо: как Дефо скрывался у них от долгов после первого своего финансового краха, как появлялся он на улицах города, одетый броско, заметно, в шляпе и при оружии, однако появлялся исключительно по воскресеньям: по Христовым дням полиция была бессильна, закон запрещал аресты в праздник. В остальные же дни недели «воскресный джентльмен» (так окрестили бристольцы Дефо) скрывался. Прекрасно все помнили, где и у кого он тогда жил. Сохранились те дома, и более того, нашелся человек, предок которого имел честь сдавать Дефо комнату. Частенько домовладелец и постоялец беседовали. Любил этот постоялец истории послушать. А главное, тот же самый хозяин дома – Марк Уоткинс было его имя – видел на улицах Бристоля странного человека в козлиной шкуре. Ну, догадаться нетрудно, это был Александр Селькирк.

По этому рассказу понятно, чего стоят такие легенды. А стоят все-таки они дорого. Это именно легенды, мифы в классическом смысле слова, то есть не полный произвол выдумки, а некая особая работа памяти, в результате которой создается своя «правда», однако все реальные дистанции в ней, конечно, нарушены. Не исключено, что некий Уоткинс видел и Дефо и Селькирка, но выдает его все та же шкура: как мог Селькирк появиться на улицах Бристоля в «робинзоновом» костюме после своего плавания с Дампьером и Роджерсом? Сомнительно, чтобы Селькирк, всеми силами стремившийся стать «другим человеком», захотел одеться Робинзоном, не говоря о том, что от берега до берега, от островов Хуан-Фернандес до Британии плыли они два года: шкура и та за этот срок могла бы поизноситься. Не исключено, что Уоткинс знал и Дефо и Селькирка, но, как видно, он также читал «Робинзона Крузо» или хотя бы слышал о книге, в соответствие с которой он и старался привести свои рассказы. Сила обратного воздействия книги Дефо на свою предысторию вообще сказывается очень заметно. Даже мемориальную доску моряки поставили на «пещере Робинзона», хотя какая пещера?! Ведь Селькирк жил в хижине, не говоря уже о том, что и острова у них разные… И все-таки, сверяясь с книгой, нашли на Мас-а-Тьерра некую расселину в скале – и увековечили.

Дефо и Селькирк находились в Бристоле в разное время. Дефо вообще о Бристоле даже писал – об уличных беспорядках в этом городе. Биографы не исключают встречи автора «Робинзона Крузо» с Селькирком в Лондоне, но не имела она решающего значения для «биографии моряка из Йорка».

У Дефо весь 1713 год был очень тяжелым. Первый раз за год и третий раз в жизни его арестовали в марте. По смехотворному обвинению в «бегстве от долгов». Одиннадцать дней тюрьмы, пока наконец Гарлей его не вызволил.

«Никогда не думал, милорд, – писал своему покровителю Дефо, – что партийное ненавистничество способно пасть низко до того, чтобы наносить человеку личный ущерб, но имел я случай в том убедиться, ибо, выходя из дома в прошлый понедельник, чтобы направиться на встречу с вашим превосходительством, был схвачен по обвинению в укрывательстве от кредиторов».

Это он писал первого апреля, а уже на другой день его заставили извиняться перед русским посольством за оскорбление в печати Петра.

Долги есть долги, а политический политес есть политический политес. Но что касается долгов, то этот кредитор, от которого он будто бы хотел скрыться, жил даже не в Лондоне, а в Ярмуте, и вообще Дефо называл его «спящим львом»: хотя и может проглотить, но, слава богу, не торопится! А тут вдруг «лев» совершенно неожиданно проснулся и потребовал; вынь да положь полторы тысячи фунтов. И столь же неожиданно успокоился потом, когда вмешался Гарлей, удовлетворившись десятой частью этой суммы. Полтораста фунтов получил и опять уснул. Ясное дело, «льва» тогда разбудили.

Так и с Петром. Да, «Обозрение» позволило себе обозвать русского императора «сибирским медведем». Но Дефо ведь о Петре и по-другому писал. Называл его «неутомимым правителем». А тут вдруг обиделись! Почему же раньше не обижались, когда «господии Обозрение» прямо говорил, что считать Петра своим героем все-таки не может, ибо «неутомимый правитель» делает все «по-зверски»? Понятно, в Ярмуте разбудили «льва», а тут специально, подсунув в русское посольство «Обозрение», раздразнили «медведя».

Не успел Дефо уладить дело с долгами и дипломатами, как в ночь с десятого на одиннадцатое апреля его арестовали вновь, в четвертый, а может быть, даже в пятый раз – по обвинению в «государственной измене».

Повод – те самые памфлеты с ошеломляющими названиями: «А что, если королева умрет?» – «Вдруг придет претендент?» Насколько обвинение было просто придуманным, говорит тот факт, что судья сначала никак не мог сориентироваться, где доказательства какой-либо вины.

Но судья, сочетавший в себе отсутствие большого ума с наличием мелкой хитрости, нашел выход. У него имелись к Дефо свои претензии. Судья был тот самый, пожалевший, что Дефо можно посадить в тюрьму и даже повесить, но, увы, нельзя четвертовать. Во измещение своих собственных «убытков», то есть нехватки полной свободы поступить с подсудимым так, как ему того хотелось бы, судья издевался и унижал Дефо до такой степени, что тот в конце концов подал жалобу. Тогда за такие жалобы предварительное заключение ему заменили тюрьмой. Пришлось перед судьей извиниться. Потом этот верховный судья по имени Паркер, он же лорд Маклсфилд, так заботившийся о своем оскорбленном достоинстве, за присвоение казенных денег и нарушение законов был оштрафован на тридцать тысяч фунтов. Имя его с позором вычеркнули из списков Следственного Совета, а в конце концов, несмотря даже на королевское заступничество, приговорили к тюремному заключению.

На авансцену вывести надо бы еще одно лицо, которое также от имени закона выступало против Дефо. Чтобы черты этого лица выступили отчетливее, следует вспомнить эпизод, касающийся и нашей истории тех же времен: печально известный инцидент, когда на русского посла в Лондоне А. А. Матвеева совершено было неслыханное в дипломатической практике нападение. Кстати, по тому же самому поводу, по которому привлекли к суду Дефо: посланник будто бы хотел сбежать от долгов. Он ехал платить долги – мы подробнее вспомним об этом случае, когда подойдем к «Истории Петра», написанной Дефо. Заинтересованность Дефо в этом эпизоде может объясняться, помимо всего, еще и тем, что среди людей, привлеченных к суду за выходку против Матвеева, оказался хорошо знакомый ему самому персонаж. Фантастическое обвинение против Матвеева состряпано было неким Бенсоном. А вот он перед нами, тот же Бенсон, чья роль застрельщика в интригах против Дефо была выявлена французским исследователем Полем Доттеном: стряпчий самолично явился к издателю и вытребовал у него рукопись Дефо, издатель сначала попробовал отпереться, но Бенсон и ему пригрозил «государственной изменой». С рукописью в руках и с торжествующим видом Бенсон в суде доказывал, что заглавия – прямой призыв к мятежу, содержание – насквозь бунтарское, а ирония лишь существует для отвода глаз. Судья Паркер, он же лорд Маклсфилд, соглашался с каждым его словом. А Бенсон? «Он, – указывает исследователь, – уже был однажды осужден, но все равно вел дело против Дефо». Осужден был Бенсон, потому что он за несколько лет до этого строил козни против Матвеева. Перед таким «правосудием» отвечал за «государственную измену» Дефо.

В чем же причина новых политических нападок на него? Его памфлеты считать предательскими можно было лишь по названиям. Как будто Дефо хотел накликать кончину королевы и приход претендента-католика! Он призывал не допустить внешнего вмешательства в английскую политику. А скомпрометировать его старались те, кто только и ждал, когда же наконец королева умрет (у нее резко ухудшалось здоровье) и можно будет на вакантный престол (прямых наследников не было) посадить Джеймса Стюарта, сына Джеймса II. Джеймс-претендент в это время находился во Франции и ждал своего часа. Своими броско-парадоксальными заглавиями Дефо взывал к бдительности соотечественников, а за эти заглавия ухватились, и тут потоком обрушились на Дефо грабстритские помои. «Джеймсов прихвостень! Продажное перо!» – обвиняли его в «предательстве» форменные предатели.

Положение ослояшялось, как всегда, тем, что неизвестно было, насколько далеко, или, вернее, высоко, заходило предательство. Гарлей фактически вел уже в то время двойную игру, выбирая между наследником из династии протестантской и католической, которую представлял Джеймс Стюарт. Болингброк, министр двора, второй после Гарлея человек в правительстве, подписавший прощение, дарованное королевской милостью Дефо, вел прямые переговоры с претендентом. Он, так сказать, простил Дефо «измену» королеве и «оскорбление» суда, а между тем готовил замену династии. Наконец, и королева, некогда изменившая своему отцу ради веры, теперь склонялась к тому, чтобы на этот раз изменить вере ради брата-претендента, назначив его своим наследником.

Приход Джеймса Стюарта чреват был новой гражданской войной. «Если бы пришел претендент, – со своей стороны говорил впоследствии Дефо, – то меня первым бы повесили». Предположение обоснованное, но, пока суд да дело, его преследовали за «сочувствие претенденту» именем королевы, которая думала передать корону… претенденту!

«Травят меня полным гоном», – писал в ту пору Дефо, прекрасно знавший спортивно-охотничью терминологию. «Покрытый всеобщим презрением, – продолжал Дефо, – за то, что вроде пишу за деньги, пишу ради интересов определенных лиц, пишу по указке влиятельных персон, пишу под диктовку то так, то этак, я на каждое из этих обвинений, по свидетельству собственной совести, ответить могу, что все они ложны».

Мы знаем, что и здесь положение было не простым, прежде всего запутанным. Деньги, указка – было это, но суть в том, что даже по указке и за деньги писал Дефо действительно с большей последовательностью и ответственностью, чем многие, бравшиеся тогда за перо, казалось бы, из чисто личных побуждений и чистого искусства. Дефо никогда не разжигал страстей, никогда не балансировал на грани риска: государственная устойчивость и религиозная терпимость – этим принципам, совпадали они или нет с «диктовкой влиятельных лиц», он, по совести, никогда не изменял.

В июне 1713 года под бременем налогов и политических противоречий «Обозрение» прекратило свою жизнь. «Господин Обозрение уходит», – написал в конце последнего номера Дефо. «Положив перо после девяти лет непрерывного труда», – добавляли его биографы в старину. Теперь мы знаем: простившись с читателями «Обозрения», Дефо журналистики на самом деле не оставил.



В самом начале декабря того же 1713 года в «Англичанине» появился очерк Стиля о Селькирке. А вот о чем в те дни писал Дефо. «Милорд, – обращался он к Гарлею в письме от 7 декабря, – я зарекся беспокоить вас без надобности, понимая прекрасно, что только так и должно быть. Я предоставил вам небольшую работу о раскольниках. Замысел принадлежал вам, оставалось его как можно лучше выполнить».

Сам раскольник, Дефо в этой работе выступил как бы против раскольников. Вернее, с предостережениями по их адресу. «Письмо диссентерам» – так назывался этот трактат, опубликованный в газете «Торговец», точно день в день с «Англичанином». В этом «Письме» Дефо (анонимно) давал раскольникам совет не доверять «сквалыгам»-вигам, считавшимся друзьями раскольников, ведь он чувствовал, что все смешалось в правящем доме…



Между тем Селькирк с деньгами, которые привез он из «приключенческого» плавания, и популярностью, принесенной ему очерком Стиля, беспрерывно бездельничал почти десять лет, прежде чем поступил штурманом на «Веймут», где он, кстати, и кончил свои дни в разгар славы «Робинзона Крузо».

Возможно, и денег бы ему хватило на больший сроки прожил бы он дольше, займись он каким-нибудь делом. Но Селькирк, видно, решил: раз выпала ему «удача», может он пожить в полное удовольствие, которое понимал по-своему. Нашел он себе подружку и проводил дни в пивной. Вот когда болтался он по лондонским тавернам, где рассказывал первому встречному о себе «всю правду», большую часть которой сам узнал из газет, его, возможно, и видел среднего роста, смуглый господин с большой родинкой в углу рта, автор нашумевшего памфлета «Простейший способ», поэмы «Чистопородный англичанин» и бывший редактор газеты «Обозрение».

Ни строчки в «Обозрении» не появилось о Селькирке – редактор, зорко следивший за делами домашними и заморскими, не счел в свое время эту историю достойной внимания.



Своим путем шел Дефо к «Необычайным приключениям Робинзона Крузо, моряка из Йорка, рассказанным им самим».

В насыщенной разъездами и поденной писаниной жизни Дефо, кажется, недоставало только паузы, чтобы сесть и привести в действие арсенал уже освоенных средств, использовать накопленный материал.

Но получить добром эту паузу для Дефо оказывалось невозможным.

ТАЙНА БЕЛОГО ПОСОХА

«Видел я нутро всевозможных группировок, видел суть их посулов и всю подноготную их искренности. Что ж, как в писании сказано, все суета сует и томление духа, так я могу сказать обо всех них: все это лишь напоказ, все – внешнее, все лишь чудовищное лицемерие – у каждой из этих группировок, во всякое время, при любом правительстве: они уходят, чтобы войти, а когда вошли, делают вид, будто уходят».

Так писал Дефо в особенно тяжелую пору, пришедшуюся на 1714–1715 годы. Всем биографам слышится в этих строчках нота тоски и усталости, необычная для него.

Чтобы уточнить конкретные черты того времени, раскроем книгу Герберта Уэллса, известного писателя, нашего старшего современника, который специалистом-историком не был, но передал в популярном «Очерке всемирной истории» традиционное для англичан представление об этой полосе, начавшейся после кончины королевы Анны.

«Анна, судя по всему, – пишет Уэллс, – все с большим сочувствием обращалась к мысли о восстановлении династии Стюартов. Однако обе парламентские палаты, и лорды, и общины, уже определявшие в это время английскую жизнь, предпочитали иметь дело с менее осведомленным во внутренних делах монархом. Что ж, кое-что могло быть сказано в пользу ими избранного гановерского курфюрста, который стал королем Англии под именем Георга (Джорджа) I и правил с 1714 по 1727 год. Он был немец, английского языка не знал, и вместе с ним английский двор оказался занят немецкими дамами и немецкими придворными. Тусклое облако скуки нависло над всеми духовными интересами страны с приходом этого правителя, практическим результатом его прихода была изоляция короля от остальной Англии, чего, собственно, и добивались крупные землевладельцы и купцы, способствовавшие воцарению Георга. Англия вступила в ту фазу своего развития, когда высшая власть сосредоточилась в палате лордов, поскольку искусством подкупа и подтасовки результатов выборов палату общин сумели лишить всякой силы и влияния. Самыми беззастенчивыми методами было сокращено число избирателей. Так называемые „гнилые местечки“, старые городки с очень малым населением или же вовсе без населения, посылали в парламент по нескольку делегатов, между тем новые, быстро растущие центры оказались лишены парламентского представительства. А если принять во внимание еще и высокий имущественный ценз, то голос простого народа и в палате общин практически был не слышен. Георгу I наследовал вполне на него похожий Георг II, правивший с 1727 по 1760 год, и только с его смертью на английском престоле опять появились короли, хотя бы рожденные в Англии и способные более или менее сносно объясняться по-английски».

Дефо поддерживал гановерскую династию. Во-первых, как протестантскую, во-вторых, такова была, хотя бы на поверхности, линия обоих министерских кабинетов Гарлея, Годольфина и снова Гарлея. Но в том-то и дело, что на поверхности. Политика с двойным дном поставила Дефо в нелепое положение. Из-за этого пришлось ему вступить в схватку со своим застарелым врагом, священником Сачверелем, ярым преследователем раскольников; в тон ему Дефо и написал (издевательски) свой «Простейший способ». Тогда, несмотря на лишения, оказавшие воздействие на всю его дальнейшую жизнь, Дефо вышел победителем. В новой обстановке они поменялись ролями. Сачверель на этот раз стал «мучеником», а Дефо – официозно-фискальной стороной. Он, правда, всячески старался вызвать противника на открытый бой. «Дайте ему повод, – советовал Дефо, пользуясь по своему обыкновению спортивно-скаковой терминологией, – не трогайте его ни шпорами, ни хлыстом, пусть несет куда вздумает». Однако Сачвереля тронули и «хлыстом» и «шпорами» и отправили за решетку. Вынужденный как-то поддержать и эту санкцию, Дефо всячески, со всей своей изобретательностью пытался найти благовидный ход и не принимать участия в этой травле. Он даже говорил нечто вроде того, что Сачверелю не удастся скрыть своего подлинного лица и за терновым мученическим венцом. Этот бой не был позорно проигран, но не был и с честью выигран.

Однако противником куда более сильным и сложным, чем фанатически грубый Сачверель, был Свифт.



Судьба столкнула, таким образом, две крупнейшие литературные величины своего времени. А начинали они, как мы помним, вместе, в «Афинском Меркурии», хотя скорее всего и там знакомство было заочным, литературным. Биографы полагают, что они, Дефо и Свифт, как Толстой и Достоевский, ни разу в жизни не встретились. Исследователям в самом деле представляется достоверной такая картина: приходит Свифт, уходит Дефо – в кабинете государственного секретаря. Опять они разминулись, с той символической разницей, что Свифта принимают открыто и торжественно, а Дефо выпускают через потайной ход.

А по литературной дороге, в масштабах истории, они прокладывали друг другу путь. Запросы периодики оттачивали их стиль. В полемике проверяли они всевозможные приемы убедительности. Дефо начинает в «Афинском Меркурии» откровенно морочить читателей, Свифт подключается к нему, дополняя эту игру ученостью, игрой в ученость. Затем своей «Битвой книг» Свифт заставляет Дефо задуматься над новыми способами повествования. «Консолидатором, или Путешествием на Луну» Дефо подсказывает Свифту Гулливерово путешествие на Лапуту. Наконец, Робинзон и Гулливер – соперники, литературные соперники, но соперники особые. Предназначенные для взаимоуничтожения, они плечом к плечу двинулись сквозь время, штурман из Йорка и корабельный врач из Редриффа.

Но пока история установит свой порядок и книжки займут свое место на полке и в памяти читателей, те, кто создает эти книжки, должны выдержать друг с другом жестокую борьбу.

Их ведь многое и объединяло. Оба знали подноготную грызни «сквалыг» с «ворюгами», оба давали им одну и ту же цену. Для обоих герцог Мальборо, как для Байрона Веллингтон, был дутой величиной, торжествующей посредственностью. Кажется даже, что некоторые суждения Дефо могли бы принадлежать Свифту и наоборот. И все же – враги!