В конце 1825 года Ганс в Париже познакомился со штутгартским издателем Котта, и уговорил его финансировать издание нового журнала. Вернувшись домой, Ганс поспешил обрадовать Гегеля. «Я застал его в зеленом меховом халате и черной беретоподобной шапке, одной рукой он держал щепотку табака, а другой искал что-то в бумагах, беспорядочно наваленных перед ним.

— Отступите назад, — прозвучал следующий приказ.

Саймон подчинился.

— А вы уже снова здесь, — сказал он мне, улыбаясь, — мы ждем вас уже целый месяц, тайный советник Шульце думал, что вы совсем не вернетесь.

— Розмари, забирай оружие, — велел тот же голос. — Я держу их под прицелом.

В луче света появилась девушка. Это была та самая стройная смуглянка, от спокойной красоты которой у Саймона в «Колоколе» участилось дыхание.

— Мое опоздание имеет добрую причину, — возразил я. — я прибыл не один, я привез большую «Берлинскую литературную газету».

III

Девушка наклонилась, взяла оба пистолета за рукоятки и нацелила их на Саймона и Хоппи. Вела она себя не робко, но определенная напряженность в ее движениях чувствовалась. Опытному Саймону было очевидно, что она не привыкла держать оружие. Потом девушка отступила назад и исчезла во тьме, окружившей луч света.

— Литературная газета, это великолепно. Но где вы нашли предпринимателя? — Он неплохой человек. Его зовут Котта. В Штутгарте мы почти обо всем договорились.

— Не возражаете, если я закурю? — с чопорной учтивостью спросил Святой.

— Мне плевать, — ответил тот же четкий голос, который, как понял Саймон, мог принадлежать только молодому человеку в полосатом блейзере. — Но не пытайтесь что-то предпринять, я тотчас выстрелю. Отступите назад, вон туда.

— Котта? Не забыл ли он «Хоры»? И те трудности, которые появляются на второй год после того, как первый, казалось, начался удачно? Но Котта знает свое дело лучше нас, и, если он за что-то взялся, на него можно положиться. Он вам сделал предложение? — Собственно, я ему. Я полагал, что такой университет, как Берлинский, не может дальше существовать без литературной газеты, а тот произвол, та негативность, которые господствуют на предприятиях подобного рода, обязывают к позитивному решению вопроса.

Святой не сразу подчинился приказу. Вначале он извлек портсигар, открыл его и вынул сигарету. Достал он портсигар из нагрудного кармана, а убрал в боковой. Действовал он медленно и осторожно, портсигар сильно не сжимал, а руку все время держал в поле зрения нервного молодого человека, чтобы тот не насторожился. В боковом кармане у Святого лежал еще один пистолет, «вальтер», легкий и очень удобный, но он решил пока оставить его там. Саймон положил портсигар за пистолетом, а потом вытащил из кармана руку, чтобы достать зажигалку.

— Я тоже так думаю, и потому еще несколько лет назад я направил наверх, в министерство записку, по которой до сих пор не принято никакого решения. Если они не желают вмешиваться, обойдемся без них».

— Боюсь, мы не ожидали, что нас задержат в подобном месте, — заметил он извиняющимся тоном. — Поэтому оставили дома семейные фотографии. Если бы вы только дали нам знать…

В упомянутой Гегелем записке речь шла об издании правительственного органа. Теперь появилась возможность частного издания, но это не меняло сути дела, и философ согласился возглавить журнал. Варнхаген фон Энзе был готов разделить ответственность. Для поднятия авторитета журнал решили сделать органом ученого общества. 23 июля 1826 года на квартире Гегеля было основано Общество научной критики с тремя секциями — философской, естественнонаучной, историко-филологической. Секретарем философской секции стал Ганс. На него же было возложено делопроизводство общества и журнала.

— Прекратите паясничать! Если не хотите, чтобы вас сдали полиции, то лучше объясните мне, что вы здесь делаете.

Брови Святого приподнялись на долю дюйма.

«В течение четырех или пяти заседаний, — рассказывает Ганс, — обстоятельно и всесторонне обсуждали мы устав. Тот, кто присутствовал на этих дебатах и видел, с каким жаром идет спор по отдельным деталям, должен был понять, что уставные положения долго не продержатся. Но в том и состоит отличие англичан и французов от немцев, что первые инстинктивно держатся формы, вторые предпочитают содержание, а третьи из любви к мнимому содержанию готовы разрушить любую форму».

— Не понимаю, какая тебе разница, брат, — медленно произнес он. — Но если тебя это на самом деле интересует, то мы прогуливались под луной, чтобы нагулять аппетит к ужину, и случайно заметили, что дверь в это здание открыта…

— И поэтому вы оба достали оружие, как только нас услышали?

Решено было поставить дело критического обзора литературы на научную высоту. Избегать случайных тем и случайных авторов. Заниматься наиболее актуальными проблемами в свете новейших завоеваний науки. Каждую рецензию предварительно обсуждать, тщательно редактировать и публиковать только под фамилией автора.

— Мой дорогой друг, а что ты ожидаешь от других людей, когда сам украдкой подбираешься к ним сзади и со свистом начинаешь выпускать пули? — рассудительно спросил Саймон.

На мгновение воцарилось молчание.

Общество научной критики стремилось объединить в своих рядах представителей разных убеждений и областей знания. Помимо Гегеля и Варнхагена, здесь-были Гёте, Риттер, В. Гумбольдт, А. Шлегель, Буассре, Раумер и др. Только когда речь зашла о приглашении Шлейермахера, Гегель вскипел и заявил, что это будет равнозначно его уходу. Приглашение не состоялось, но пошла дурная молва о том, что готовится издание «газеты Гегеля». Еще не вышел ни один номер, но уже посыпались критические отклики. В прессе писали о том, что новый журнал будет выступать против свободы науки, излагая лишь принципы одного учения, угодного государству. Последнее явно стоит за спиной этого журнала. И отказ от анонимности авторов есть не что иное, как средство задушить свободу высказываний. Людвиг Берне умудрился даже выпустить брошюру против анонсированного журнала, в которой собрал все выдвинутые против него аргументы. Новому журналу предрекали фиаско.

Девушка резко вдохнула.

— Боже праведный, вот это наглость! — захлебываясь, выпалил парень. — После того как вы открыли по нам огонь… Да вы же могли убить кого-то из нас!

Но все обошлось благополучно. «Ежегодники научной критики» начали свое существование в январе 1827 года. Ежемесячно выходило десять двойных выпусков. Гегель руководил журналом до конца дней своих. Уже в № 7—8 он приступил к публикации своей обширной рецензии на работу В. Гумбольдта «Об эпизоде из Махабхараты, известном под названием Бхават-Гита». В октябре было напечатано окончание рецензии.

Святой тщетно напрягал зрение, пытаясь увидеть, что происходит за освещенным участком. Он ощутил внутри себя странную пустоту и нахмурился, пытаясь найти хоть какую-то опору. Происходило что-то невероятно нелепое и абсурдное. Что-то в сценарии сошло с рельс и остановилось, словно сопрано в середине «Тристана» Вагнера превратилось в шуршание платьев танцующих пар.

— Послушайте, — заговорил Саймон. — Давайте проясним ситуацию. Вы думаете, что я в вас стрелял?

Известный филолог и знаток древностей, основатель Берлинского университета, старший из братьев Гумбольдтов опубликовал в 1826 году исследование об индийской философии, основанное на изложении и анализе дидактического отрывка из известного эпоса. Военачальник Ардшунас во время начавшегося боя вдруг прекращает сражаться и спрашивает бога Кришну, в чем смысл жизни. После чего в восемнадцати песнопениях следует изложение мировоззрения йогов. Деятельность, разъясняет; Кришна, сковывает человека, поэтому нужно стремиться к освобождению от этих оков, а если уж действовать, то отнюдь не ради достижения какого-либо результата. Долг надо выполнять ради самого долга. Гумбольдту, кантианцу по убеждениям, эти идеи были дороги и близки. Гегель хвалил автора за кропотливый труд, но давал свою интерпретацию индийской философии. Последняя, утверждал он, коренным образом отличается от современного, рационалистического типа мышления, ныне она представляет лишь исторический интерес.

— Мне не нужно думать, — ответил молодой человек. — Я слышал, как пуля просвистела рядом с моей головой. Давайте, отступите еще назад.

Саймон тянул время.

Статья Гегеля В. Гумбольдту не понравилась. «В ней, — писал он в марте 1828 года, — перемешана философия с баснями, истинное с ложным, древнее с современным; разве это философская история? Вся рецензия направлена против меня, хотя и скрыто; исходный ее пункт — убеждение в том, что я кто угодно, только не философ». Гегелю, правда, он писал другое: благодарил за обстоятельный разбор книги и поздравляя с выходом «Ежегодников». В. Гумбольдт не хотел ссоры, тем более что его родной брат к этому времени уже отплатил философу той же монетой.

У него возникло ощущение, будто от его мозга идет пар. Теперь, проанализировав тембр голоса, доносящегося из-за освещенного участка, он понял, что парень напряжен, несколько наивен и не притворяется. А это совсем не вписывалось в сценарий. И ответы, которые Саймон давал, получались неправильные. Он внезапно все понял — фактически в одно мгновение. Убийца, конечно, не просто убил Нору Прескотт и ушел. Он убил ее и ждал снаружи, зная, что через несколько минут ее должен найти Саймон Темплар. Он также знал, что это будет лучшая возможность убить и Святого, а вместе с ним ликвидировать и информацию, которую Святой уже получил, то есть забрать письмо. Это было так очевидно, что Саймон был готов признать, что впал в транс с того момента, как его взгляд опустился на мертвую девушку. Ну теперь он все понял. И тем не менее все не укладывалось в схему. Диалога не получалось, потому что каждый слог казался фальшивым.

Александр Гумбольдт приехал в Берлин весной 1827 года. После многолетних зарубежных странствий Нестор немецкого естествознания вернулся наконец на родину. Король положил ему ежегодно 5000 талеров и четыре месяца отпуска в Париж. Ученик и друг Георга Форстера, реформатор Академии наук, виднейший натуралист и путешественник, исколесивший Южную Америку, изумлявший даже Гёте разносторонностью своих знаний и интересов, младший Гумбольдт пользовался широкой известностью во всех слоях общества. Осенью он стал читать бесплатные публичные лекции по «физическому мироописанию». Зал был набит до отказа. Здесь сидели не только студенты и профессора, но рабочие и министры, появлялся даже король. Значительную часть аудитории составляли женщины. Гегель на эти лекции не ходил, но его жена была в числе слушательниц.

Саймон отодвигался назад, пока квадратный нос плоскодонного ялика не уперся ему в икры. Хоппи находился рядом с ним.

— Включай свет, Розмари, — сказал молодой человек.

Девушка снова выступила и нашла выключатель. Зажглась лампочка без абажура, которая свисала на гибком шнуре с одного из стропил. Парень в полосатом блейзере выключил фонарик.

Картина мира, которую рисовал Гумбольдт в своих лекциях, поражала грандиозностью и поэтичностью. С жаром и художественным мастерством говорил ученый о космосе и о Земле, о диковинных минеральных и экзотических растениях, знакомил с теориями и фактами, почерпнутыми из истории науки и современного естествознания. Шестая лекция была явно направлена против умозрительной философии. Гумбольдт не одобрял позитивистских наскоков на философию, которые уже в его время стали модны во Франции, но ему претили и менторские замашки немецкого идеализма. В гегелевском учении его не устраивало третирование природы как косного начала. Имя Гегеля в лекции не было названо, но были произнесены слова о «метафизике, лишенной знаний и опыта», ведущей «к схематизму, более узкому, чем в средние века». Гегелю сообщили об этом, и он почувствовал себя задетым. Через Варнхагена фон Энзе, друга Гумбольдта, пришло требование объясниться. Гумбольдт, как и его брат, не хотел скандала и ловко вышел из положения. Он послал Варнхагену подготовительные записи к лекции, имя Гегеля опять при этом названо не было, но подразумевалось, что записи предназначены для него. Варнхаген переслал манускрипт Гегелю, который внимательно его прочитал, не обнаружил ничего предосудительного, и с удовлетворением вернул назад, объявив случившееся недоразумением. Впоследствии выяснилось, что Гумбольдт послал текст не шестой, а пятой лекции. Философ об этом так и не узнал.

— А теперь мы… — начал он.

— Джим!

Девушка не закричала, но голос у нее повысился на полтона. Она отступила к стене, прижалась к ней спиной, прикрыла рот рукой, лицо у нее побелело, в глазах стоял ужас. Мужчина начал поворачиваться к ней, потом проследил за взглядом ее расширившихся и остановившихся глаз. При этом пистолет, который он держал, стал отклоняться от цели, от груди Саймона. Это была ошибка, которая в некоторых ситуациях стоила бы ему жизни, но Саймон сохранил ему жизнь. В тот момент в голове Святого крутилось слишком много вопросов, чтобы его заинтересовала подобная возможность. Он смотрел на оружие, которое держала девушка, и узнал в нем пистолет Униаца.

— Это Нора, — задыхаясь, выпалила девушка. — Она…

Дипломатическое искусство Варнхагена, его твердость и такт спасли и Общество научной критики, которому грозил распад из-за диктаторских замашек Гегеля. «Когда начали выходить «Ежегодники», — вспоминает Варнхаген, — Гегель становился все деспотичнее и вел себя на заседаниях столь странным образом, что всем стало ясно: так дальше работать невозможно, дело заходит в тупик. Мне выпала роль выступить от имени всех и указать достопочтенному мужу на то, что и он должен знать свои границы. Это была напряженная схватка, сопровождавшаяся личными упреками и обвинениями. Но ничего недостойного сказано не было, ничего такого, что бы могло подорвать взаимное уважение. За состоявшимся после заседания ужином еще сохранялась атмосфера ссоры, большинство присутствующих были больше дружны с Гегелем, чем со мной, но в душе были на моей стороне. Когда вставали из-за стола, я подошел к Гегелю и сказал: «Давайте расстанемся по-хорошему. Вы мне, а я вам наговорил кучу неприятных вещей, но ничего такого, что нельзя было бы взять назад. Поверьте, я глубоко вас уважаю. Вот моя рука. Помиримся!» Он не только протянул мне свою руку, но сердечно обнял меня; в глазах у него стояли слезы. Он не ожидал подобного оборота дела. С тех пор у нас не было столкновений». Не обходилось без трений и в университете. В январе 1827 года один из любимых учеников Гегеля, Гото, подал прошение о габилитации. В диссертации «О принципах истории искусств» он излагал идеи учителя. Гегель был доволен и поспешил дать положительный отзыв. Но работа не прошла. Эстетик Хирт заявил, что он потратил три часа на чтение, но не понял ни одной фразы. Многих возмутили критические выпады Гото против Зольгера, профессора Берлинского университета, который способствовал приглашению Гегеля в прусскую столицу и умер через год после его приезда. Иронические и недоброжелательные замечания членов факультета суммировал декан Раумер. Гото, писал он, ведет себя так, как будто ключи от вселенной у него в кармане. Но легче на поворотах! Вместо того чтобы учиться, этот новичок осмеливается учить других. Факультет не потерпит, чтобы двадцатилетние тепличные растения воспитывали восемнадцатилетних. Гото не стал дожидаться окончательного решения, которое не могло не быть отрицательным, и поспешил взять свою работу назад. Через три месяца он представил новую— о Гераклите. На этот раз он получил разрешение читать лекции, которые надо сказать, сразу стали пользоваться упехом.

Святой увидел, как смуглянка собирается с силами, потом заставляет себя пройти вперед и склониться над телом. После этого Святой перевел взгляд на пистолет, который все еще дрожал в руке молодого человека.

— Джим, она мертва! — испуганно произнесла девушка.

После неудачи Гото критическим разбором литературного наследства Зольгера занялся сам Гегель. Вторая его рецензия в «Ежегодниках» была посвящена посмертному изданию сочинений и писем безвременно скончавшегося ученого. Гегель с пиететом писал о Зольгере, всячески выискивая различия между его взглядами и позицией романтиков, в частности Ф. Шлегеля, с которым покойный был дружен.

Мужчина сделал шаг в направлении Святого.

— Вы — свинья! — закричал он. — Вы убили ее…

Ф. Шлегель пытался сделать центральным понятием философии иронию и лишал тем самым «науку наук» конструктивного и общедоступного содержания. По словам Шлегеля, в иронии «содержится, и она вызывает в нас чувство неразрешимого противоречия между безусловным и обусловленным, чувство невозможности и необходимости всей полноты высказывания... Нужно считать \"хорошим тоном, что гармонические пошляки не знают, как отнестись к этому постоянному самопародированию, когда попеременно нужно то верить, то не Верить, покамест у них не начнется головокружение, Шутку принимают всерьез, а серьезное за шутку».

— Могу продолжить, — мягко предложил Святой. — А затем выстрелил в вас. Вы тоже выстрелили, это была самооборона, и так получилось, что вы убили нас. Превосходная версия, хотя и не слишком оригинальная, но вы окажетесь настоящим героем. Однако зачем устраивать такое представление ради нас? Мы сами знаем все трюки.

За яростью в глазах парня просматривалось полное непонимание. Пустота. И внезапно крутящийся космос в голове Святого резко остановился — вверх ногами, но прочно.

У Гегеля подобный подход к делу мог вызвать только крайнее раздражение. «Он всегда, — писал Гегель о Ф. Шлегеле, — рассуждал о философии без того, чтобы высказать хотя бы одно содержательное положение». Ф. Шлегель, разумеется, не оставался в долгу. Его брат Август сочинил по этому поводу эпиграмму, в которой он призывал немцев полюбоваться повсеместно развернувшейся борьбой двух титанов:

Он смотрел на пистолет, который был нацелен ему в грудь, и понял, что это его собственный «люгер».

А девушка держала пистолет Хоппи. Больше никакой артиллерии в поле зрения не наблюдалось.



Где Саар и там, где Прегель,
С Гегелем воюет Шлегель,
С Шлегелем воюет Гегель.



От молниеносности математического расчета, пронзившего сознание, у Святого закружилась голова. Конечно, у Саймона имелось оправдание — первый выстрел сделал не он. Но все-таки Темплар понимал теперь, что произошло, а они — нет…

В статье о Зольгере Гегель подчеркивал, что шлегелевская ирония не имеет ничего общего с сократовской: первая негативна, нигилистична, в то время как последняя направлена на поиски истины. Точно так же ирония Зольгера сродни диалектическому разуму. К сожалению, Зольгер не успел последовательно развить свои мысли, но и образом своего философствования, и отношением к искусству он заслужил того, чтобы его отличали от романтиков.

— Беги домой и звони в полицию, Розмари, — нервно крикнул парень в полосатом блейзере.

— Подождите минутку, — спокойно сказал Саймон.

В 1828 году в «Ежегодниках» появилась гегелевская рецензия на Собрание сочинений Иоганна Георга Гамана. Фактически это небольшая монография, посвященная одной из наиболее интересных фигур немецкого Просвещения. Чуждый точным наукам и систематическому знанию, талантливый литератор, религиозный мыслитель, Гаман и привлекает я отталкивает Гегеля. Гегель ценит в Гамане диалектика, критикующего рассудочный рационализм и всюду усматривающего «совпадение противоположностей». Но Гаман — иррационалист, и это отпугивает Гегеля. У Гамана совершенно отсутствуют какие-либо позитивные построения, его язык умышленно загадочен, субъективное видение мира заслоняет объективную структуру. Это диалектика, которая становится софистикой. Таков окончательный приговор.

Пелена тумана больше не застилала его мозг. Он очень быстро и четко работал, словно точно настроенный маховик, регистрируя все детали с механической непогрешимостью счетной машины. Нервы были натянуты и будто дрожали. Саймон переводил взгляд из стороны в сторону. Теперь он стоял примерно в том же месте, где находился во время выстрела, только смотрел в другую сторону. Справа зияло разбитое окно, под ним валялись осколки стекла. Ему следовало все понять еще тогда, когда он услышал, как они со звоном падали на пол. Саймон повернулся в другую сторону и увидел, что если провести линию от окна к нему самому, то закончится она за дверью.

Он затянулся сигаретой.

Реакцией на статью Гегеля было возмущенное письмо дочери Гамана: «Как описать Вам мое удивление, болезненную реакцию моего сердца, когда я увидела, что Вы исказили светлые образы моих родителей, выпятили одни лишь их теневые стороны и показали их обществу в резких тонах. Вы представляетесь мне. :бандитом, который вломился в царство моих юношеских грез с целью коварным образом их разрушить, что Вам на миг удалось. Но я чувствую, как во мне подымается возмущение, я буду. действовать в духе моего отца, если смогу осудить Ваше преступление». Гегель на это письмо не ответил, сейчас, впрочем, трудно сказать, получил ли он его. было ли оно вообще отослано. Оно не пошло в опубликованную после смерти переписку философа и увидело свет лишь в начале нашего века.

— Это несколько портит сцену, но, боюсь, мы оба допустили одну и ту же ошибку, — тихо сказал он. — Вы подумали, что я выстрелил в вас…

— Я не должен…

— Хорошо, вы не должны думать. Но вы услышали, как пуля просвистела у вашей головы. И вы уверены, что в вас стрелял я. Допустим. Но я был точно так же уверен, что вы стреляли в меня. Однако теперь я знаю, что ошибался. У вас не было оружия, пока вы не забрали мое. Благодаря этому выстрелу вы меня обманули. Пуля проскочила и мимо моей головы, поэтому у меня даже в мыслях не было, что вы блефуете. Но мы оба ошиблись. Стреляли вон из того окна. Пуля едва не попала в меня, потом вылетела в дверь и чуть не попала в вас. И выпустил ее кто-то другой!

  Переписка Гегеля состояла в основном из писем иного рода. Ему писали единомышленники; студенты обращались за советом и помощью; молодые ученые присылали свои книги, рукописи, диссертации. Один почитатель сообщил Гегелю, что учит наизусть его книги, философ ответил, что это не лучший способ усвоить диалектику. В конце ноября 1828 года из Ансбаха поступило латинское сочинение «О едином, универсальном, всеобщем разуме», защищенное в качестве докторской диссертации. Его автор Людвиг Фейербах два года слушал в Берлине лекции Гегеля, слушал внимательно и восторженно. «Благодаря Гегелю, — признавался Фейербах, — я осознал самого себя, осознал мир. Он стал моим вторым отцом». Посылая на строгий суд учителю свою диссертацию, ученик, однако, в почтительной форме ставил вопрос о дальнейшем развитии принципов, заложенных в гегелевской философии религии. Сейчас важно, писал Фейербах, подвергнуть отрицанию прежние способы воззрения на смерть и жизнь, потусторонний и посюсторонний мир. Христианство не является совершенной и абсолютной религией, разум не исчерпан в христианстве. Так у будущего автора «Сущности христианства» зарождались первые критические идеи, которые, разумеется, не могли найти сочувствия у автора «Лекций по философии религии». Письмо Фейербаха осталось без ответа.

Судя по выражению лица, парень в полосатом блейзере упорно не хотел в это верить:

— И кто же стрелял?

— Убийца.

Гегель, однако, с большим вниманием отнесся к другому присланному ему сочинению. Анонимно изданная книга называлась «Афоризмы о незнании и абсолютном знании в отношении к познанию христианской веры». Книгу написал Карл Фридрих Гешель, член суда в Наумбурге, человек, Гегелю совершенно не знакомый, но удивительно точно применивший идеи гегелевской философии к сфере религии. Гегель опубликовал в «Ежегодниках» рецензию, в которой с большим одобрением отозвался об этом сочинении. Опасность показаться человеком, пристрастно относящимся к своим интересам, не могла удержать его «от выражений радости по поводу содержания этой книги и содействия истине, оказываемого ею, а также от благодарного пожатия руки незнакомому лично автору специально за отношение его к работам рецензента по умозрительной философии». Впоследствии, когда Гегеля спрашивали, в каком опубликованном сочинении изложены его взгляды на религию, он называл «Афоризмы» Гешеля.

— Это означает: вы, — твердо заявил молодой человек. — Черт побери, я не желаю вас слушать. Посмотрим, сможете ли вы убедить полицию. Давай звони им, Розмари. Я смогу удержать этих двоих.

Девушка колебалась.

Почти одновременно с книгой Гешеля на книжном рынке появилось анонимное произведение «Об учении Гегеля, или абсолютном знании и современном пантеизме», которое обвиняло Гегеля одновременно и в самообожествлении и в самоуничижении. Гегелевская критика католической церкви унижает небо, а кто унижает небо, тот унижает самого себя. Мысль Гегеля, высказанную в «Основах философии права», что способность человека уродовать и умерщвлять себя является одним из его преимуществ перед животными, автор подавал как теорию самоизуродования и самоумерщвления, несовместимую с христианским вероучением.

— Но, Джим…

— Не беспокойся обо мне, дорогая. Со мной все будет в порядке. Если эти неудачники попытаются что-нибудь выкинуть, им придется об этом пожалеть.

Святой прищурился.

Надо сказать, что это был не первый донос на философа, исходивший из католической среды. Еще три года назад, в министерство вероисповеданий поступила жалоба по поводу того, что Гегель «публично бесчестит католическую религию». На одной из лекций профессор позволил себе остроту: если мышь, сказал он, съест освященную просфору, то для католика она приобщается «телу господню» и должна стать объектом поклонения. Расследование было поручено тайному советнику Шульце, близкому другу Гегеля, который удовольствовался объяснительной запиской философа, где тот заявил, что он лютеранин, преподает в протестантском университете и видит свой долг в том, чтобы научно разоблачать «папистское идолопоклонство и суеверие». В аналогичных тонах было выдержано и его устное объяснение перед студентами. Находившийся в аудитории доносчик — католический священник — тупо и угрожающе уставился на профессора. «Мне не импонирует ваше присутствие здесь», — заявил Гегель, и под шум зала доносчик вынужден был уйти.

— Ты, пыхтящий надутый пузырь! — сказал он ледяным тоном, полным ядовитого сарказма. — Не твоя вина, что Господь не дал тебе мозгов, но глаза-то он тебе дал. Почему бы тебе ими не воспользоваться? Я говорю, что выстрел был сделан снаружи, и ты сам можешь посмотреть, куда упало разбитое стекло. Посмотри туда! Осколки валяются на полу. Если ты объяснишь мне, как я выстрелил в тебя, когда ты стоял в дверном проеме, разбил окно позади себя и заставил осколки упасть внутрь, я оплачу тебе горячую завивку волос. Посмотри, придурок!

Молодой человек посмотрел.

Теперь Гегелю пришлось отвечать в печати. Он использовал свои «Ежегодники», где поместил рецензию на анонимный памфлет, назвал своего критика злобным клеветником, который паразитирует на его работах и еще к тому же бранится. Впрочем, еще никому не довелось видеть паразита, благодарного своему хозяину. «Вот с каким сбродом принужден я бороться», — заканчивал Гегель разбор этой книги.

Он подошел поближе к Святому, свободный кулак был сжат, лицо раскраснелось от гнева — оскорбления Святого достигли цели. Но он посмотрел на осколки. Ему требовалось это сделать. Когда его взгляд устремился в сторону окна, он находился менее чем в пяти футах от Святого. И Саймон прыгнул на него.

В этой же рецензии Гегель отбивался и от другого публичного доноса, содержащегося в книге «О философии вообще к «Энциклопедии философских наук» Гегеля в частности. К оценке последней». Ее автор, некто Шубарт, в судьбе которого Гегель по просьбе Гёте принял живое участие, отблагодарил своего благодетеля обвинением в неблагонадежности. Гегель, уверял он, отвергает бессмертие души: в психологическом разделе «Энциклопедии», где идет речь о возрастах, нет ни слова о смерти и бессмертии. Не верит ли Гегель, что он будет живым взят на небо или, как вечный жид, блуждать по свету? Ответ Гегеля бы резок: полемика, состоящая из злобных инсинуаций и безвкусных выходок, претендующих на остроумие, слишком жалка, чтобы назвать ее даже паршивой.

Казалось, стройное тело Святого вытянулось и в мгновение ока преодолело нужное расстояние. Он схватил «люгер» левой рукой, согнул запястье противника вниз, чтобы причинить ему резкую боль, а ребром открытой правой ладони врезал молодому человеку в подбородок. Тот выпустил оружие, Саймон резко выпрямил правую руку и отправил парня в полет, спиной вперед.

Саймон мгновенно и ловко переложил пистолет в правую руку и нацелил на молодого человека. Еще совершая прыжок, он уголком глаза увидел, как Хоппи Униац несется с поразительным ускорением, которое шокировало бы любого, кто стал бы ошибочно судить о возможностях Униаца лишь по его мыслительным реакциям. Теперь Святой быстро бросил взгляд в сторону и увидел, что Хоппи снова сжимает свой пистолет и удерживает девушку другой рукой.

В полемических схватках проходил 1829 год. Но впереди была приятная перспектива: осенью Гегель решил предпринять новое каникулярное путешествие. Как обычно, заблаговременно он подал прошение о вспомоществовании, не преминув опять напомнить Альтенштейну о невыполненных обещаниях относительно повышения оклада. Речь шла об Академии наук, которая упорно не желала открывать свои двери перед Гегелем. Академия, хотя и существовала на государственные деньги, все же сохраняла относительную независимость. Здесь не было, как в университете, государственного надзирателя, не было даже президента, ответственного перед правительством. Она управлялась по очереди секретарями отделений. Шлейермахер и Александр Гумбольдт играли решающую роль. Альтенштейн в течение одиннадцати лет настойчиво добивался избрания Гегеля. Академики его выслушивали, но решали по-своему. Последний раз вопрос рассматривался летом 1830 году. К этому времени Гегель уже помирился с Шлейермахером, и богослов настаивал на принятии философа в число членов академии. Но теперь на пленарном заседании воспротивились физики и математики. Их слово оказалось решающим, Гегелю было не суждено занять место в Прусской академии наук.

— Отлично, Хоппи, — похвалил он. — Не выпускай оружие, а ее отпусти. Она для нас вызовет полицию.

Хоппи отпустил девушку, но она не шевелилась. Она стояла, прислонившись к стене, и потирала тонкие запястья, на которых благодаря безудержной энергии Униаца теперь явно останутся синяки. Девушка переводила взгляд с Саймона на парня в полосатом блейзере. В глазах у нее появились страх и отчаяние.

Альтенштейну ничего не оставалось, как в утешение компенсировать Гегелю путевые расходы, когда философ напоминал министру о несбывшихся надеждах. Так было и на этот раз. В конце августа 1829 года Гегель отправился в Прагу, провел там несколько дней, затем поехал в Карлсбад. Чешский курорт уже тогда пользовался мировой славой. Гегель не страдал каким-либо недугом, требующим в Карлсбаде специального лечения. Любопытства ради он пил, правда, целебную воду, но ванн .не принимал. Приятным сюрпризом была встреча с Шеллингом. Узнав, что друг его юности находится в Карлсбаде, Гегель отправился его разыскивать и застал во время процедуры в ванна. Они сердечно обнялись и не расставались в течение пятидней, пока Гегель но уехал. Вместе обедали, вместе лазали по горам, окружающим город, говорили о политике, о чем угодно, но только не о философии. На обратном пути Гегель заехал в Веймар. Это была последняя встреча с Гёте.

— Давайте, — нетерпеливо сказал Саймон. — Я не принесу вреда малышу Джимми, если только он не станет выпендриваться. Как вы думаете, если бы это был один из тех вечеров, когда я берусь за убийства, отпустил бы я вас или нет? Давайте, вызывайте полицию, и мы посмотрим, поверят ли они версии вашего приятеля!

IV

В октябре Гегеля выбрали ректором университета. Ректор избирался из числа профессоров сроком на один год. Одновременно правительство в соответствии с карлсбадскими постановлениями назначало для контроля своего уполномоченного. Гегель впервые совмещал в одном лице обе должности. Это свидетельствовало о высоком доверии, которым он пользовался не только у Альтеншьейна, но также и у органов безопасности Прусского государства.

Им пришлось ждать какое-то время…

Саймон передал пленного Униацу, убрал «люгер» под пальто, снова достал портсигар и в задумчивости закурил. От сигареты к глазам поднимался голубоватый дым, а Саймон снова прослеживал траекторию полета пули, которая чуть не положила конец его приключениям. Не было сомнений, что она прилетела с улицы, с другой стороны окна, — это также объясняло и странный звук выстрела, который в тот момент слегка его удивил. В окне осталось несколько осколков, и они обеспечили последнюю деталь неоспоримого доказательства. Он очень надеялся, что светила местной полиции обладают достаточным количеством научных знаний, чтобы оценить улики.

18 октября Гегель произносит традиционную латинскую речь ректора, вступающего в должность. Тема выступления — академическая свобода. Университет, говорил он, обращаясь к профессорам и студентам, —. живое зеркало вселенной. Это сообщество, своего рода государство, где свобода и закон слились воедино. Наши законы мы выработали сами, они являются законами дела, которому мы служим. Академическая свобода учения è обучения, развертывания всех ценностей жизни представляет собой образец и источник всех других свобод. Она далека как от слепого подчинения авторитету, так и от необоснованного релятивизма мнений и поступков. Университет покоится на прочной основе истины, которая и яляется его конечной целью, он соединяет в себе теорию и практику, религиозное и светское, всеобщее и индивидуальное начало в человеке.

После блестящего проявления своей доли физической активности Униац, похоже, снова погрузился в бездонные трясины сознания. Гримаса мученика, которая появилась у него на лице, свидетельствовала, что в небольшом количестве серого вещества, которое клейкой массой расположилось у него в голове, происходит какой-то ужасающий взрыв. Хоппи откашлялся, произведя шум, напоминающий попадание железного листа в сенокосилку, а потом выдал результат своих умственных усилий.

В качестве ректора Гегелю пришлось произвести речь на латинском языке и 25 июня 1830 года, в день трехсотлетия кульминационного пункта Реформации, передаче лютеранами императору в Аугсбурге принципов новой веры. На этот раз Гегель говорил о религиозной свободе, которую завоевал протестантизм, преодолевший в отношениях между человеком и богом пропасть, вырытую католической церковью. На пороге своего шестидесятилетия Гегель еще раз воздал хвалу лютеранству как высшей ступени развития религиозного сознания.

— Босс, — заговорил он. — Я не знаю, что думают эти морды. Как они могут считать, что это им сойдет с рук?

— Какие морды? Что сойдет с рук? — уточнил Саймон с несколько отсутствующим видом.

К юбилею ученики Гегеля заказали памятную медаль. На лицевой стороне был выбит профиль философа, на оборотной — символическое изображение: в центре гений; справа от него женская фигура с крестом, олицетворяющая веру; слева — ученый, склонившийся над книгой, а над ними сова — олицетворение мудрости.

— Эти морды, которые пытались нас провести, — ответил Униац. — Как вы мне сказали в кабаке.

Союз веры и мудрости — так толковали смысл этого изображения.

Для того чтобы разобраться с ходом мыслей Униаца, Саймону пришлось напрячь память почти до предела. Когда ему наконец это удалось, он решил, что разумнее всего будет не вступать в спор.

— Другие допускали ту же ошибку, — осторожно заметил он, надеясь, что это положит конец обсуждению.

Медаль пользовалась успехом у друзей юбиляра. Недоволен был только Гёте; почему — нетрудно догадаться. «Как ужасно мне не нравится оборотная сторона гегелевской медали, — писал он Цельтеру, — совершенно непонятно, что хотели этим сказать. Я доказал в своих стансах, что как поэт и как человек я умею почитать и украшать крест, но мне не нравится, что философ кружными путями через первоосновы и необоснованность бытия и небытия приводит учеников к этому изображению виселицы». Попытки соединить философскую мысль с богословием всегда возмущали поэта. Он неодобрительно относился к гегелевскому курсу о доказательствах бытия бога и вообще считал, что философия и религия вещи несовместимые.

Униац кивнул с серьезным видом.

— Ну, они все получили по заслугам, — сказал он с философским спокойствием. — Когда мне поработать над этим сопляком?

— Когда тебе… Что?

В январе 1831 года Гегель удостоился правительственной награды — ордена Красного орла 3-й степени. К этому времени он уже сложил с себя обязанности ректора, но награда как бы отмечала его успехи и на этом поприще. В заслугу философу, в частности, ставилось то, что в Берлинском университете за весь период его ректорства не было никаких антиправительственных выступлений. И это несмотря на то, что во Франции развернулись революционные события. Лишь один студент был задержан полицией за ношение французской кокарды, но это оказалось недоразумением: провинившийся искренне полагал, что на нем патриотический немецкий значок. Остальные дисциплинарные нарушения, связанные с вмешательством полиции не внушали серьезных опасений: двенадцать человек курили там, где не дозволено, трое дрались на дуэли, пятнадцать намеревались драться, тридцать нарушали порядок, но отнюдь не по политическим мотивам. Из университета никто не был исключен, только четырнадцать студентов посажены в карцер. Гегель оправдал оказанное ему доверие.

— Над этим сопляком. — Униац махнул пистолетом в сторону пленника. — Над этой мордой, которая в нас стреляла.

— Тебе не нужно с ним ничего делать, — коротко ответил Саймон.

В конце июля 1830 года в Париже были объявлены королевские указы, отменявшие те куцые демократические свободы, которые еще существовали в стране. В литературной среде возникло брожение, затем перекинувшееся на улицы. Войска, брошенные против народа, перешли на его сторону. Гегель с живым интересом следил за событиями. Ганс, оказавшийся в это время в Париже, сообщал ему о положении во французской столице на 5 августа: «1. Порядок в Париже восстановлен. 2. Создана национальная гвардия во главе с Лафайетом. 3. Королевской гвардии предложили выразить свое отношение к указам. Если она за указы, то должна покинуть Париж. Она так и поступила. 4. Где находится король и Полиньяк, неизвестно. 5. Палаты пэров и депутатов заседают. 6. Создано временное правительство».

На лице другого человека появилось бы легкое недоумение. Эквивалент на лице Хоппи представлял ужасающую гримасу:

— Вы хотите сказать, что это ему в конце концов сойдет с рук?

Революция не была доведена до конца. Франция осталась монархией, корону получил Луи-Филипп. Наступило царство банкиров и промышленников. Виктор Кузен занял крупный пост в министерстве просвещения. В мае 1831 года он приехал в Берлин для ознакомления с народным образованием и снова посетил Гегеля. Это была их последняя встреча.

— Посмотрим.

— Вы слышали, как он нас называл?

— И как?

Внимание Гегеля снова приковано к актуальным политическим проблемам его времени. Политика абсорбирует все интересы, признается он в одном из последних писем. Последнее значительное его произведение, увидевшее свет незадолго до смерти, — «Английский билль о реформе». Если в своей критике вюртембергских сословных представителей Гегель обрушивался на тех, кто отстаивал устаревшие права и привилегии, то здесь он выступает на стороне противников избирательной реформы. Гегель высказывает прямое опасение, что реформа повлечет за собой активизацию политической борьбы, которая опасна для Англии потому, что монархическая власть там слишком слаба, чтобы играть роль оно-средующей силы между борющимися партиями. «Другой силой может быть народ; и оппозиция, базирующаяся на принципах, до сих пор чуждых парламенту, увидев неравенство сил по сравнению с противоположной парламентской партией, может поддаться соблазну искать поддержки в народе, и тогда вместо реформы произойдет революция».

— Неудачниками!

— Это очень плохо.

Так заканчивалось это своего рода политическое завещание Гегеля. Прошло почти сорок лет с того времени когда юный тюбингенский студент набрасывал утопические планы возврата к античной свободе. За эти годы взгляды философа претерпели существенные изменения. Увлечение революцией сменилось разочарованием в насильственной ломке социальных устоев. Эмоционально-художественное отношение к действительности уступило место культу логического мышления, раскрывшегося перед философом во всей сложности и полноте. Все личное, волнующее только индивида, отступило на задний план перед интересами государства как социального целого. Многие перемены произошли в убеждениях Гегеля, но никогда не оставляла мыслителя вера в разум человека, в правопорядок и справедливость.

— Да, это очень плохо. — Униац с пренебрежением посмотрел на парня. — Может, мне все-таки стоит с ним поработать? А то заснет еще.

— Оставь его в покое, — спокойно сказал Саймон. — Он молод, но еще повзрослеет.

Летом 1831 года в Берлине началась эпидемия холеры. Семья Гегеля перебралась за город, в Крейцберг. В Берлин старались не ездить, и даже свою шестьдесят первую годовщину философ отпраздновал за городом, в ресторане «Тиволи». Собралось всего несколько человек (многие друзья и почитатели мыслителя, напуганные холерой, бежали подальше от столицы). Едва выпили шампанское и принялись за кофе, как внезапно налетела сильная гроза, разогнавшая гостей. В этом увидели дурное предзнаменование.

Он следил за парнем в полосатом блейзере с гораздо большим вниманием, чем могло бы показаться со стороны. Молодой человек гневно и с вызовом смотрел на них. В глазах был и страх, но это не вызывало удивления. Время от времени у него непроизвольно сжимались кулаки и белели костяшки пальцев, но это объяснялось вполне понятной яростью. Один или два раза он бросал взгляды на странно нереальное зрелище — мертвую девушку, наполовину спрятанную в тени. И именно в эти мгновения Саймон разглядывал его с наибольшим вниманием. Он видел обычный страх смерти, который занимает место практического мышления у тех, кто мало ее видел, а также горечь и отвращение, которые тоже были вполне естественны. Лицо молодого человека выражало недовольство и оставалось угрюмым. В общем, не выдавало ничего такого, что могло бы значительно облегчить Саймону решение загадки. Чтобы как-то убить время, Темплар в задумчивости выпускал кольца дыма. За внешней холодностью скрывалось беспокойство и озадаченность.



Летом и осенью Гегель готовил второе издание «Науки логики». Многое было уточнено и дополнено, но коренной переработке труд не подвергся. Заканчивая новое предисловие, философ вспоминал о том, что Платон семь раз переделывал свои книги о государстве. Современному автору, имеющему перед собой и более сложные проблемы и более обширный материал, следовало бы перерабатывать написанное семьдесят семь раз. Но увы, такой возможности нет, более того, в душу философа закрадывается сомнение, оставляет ли повседневная суета современного мира вообще достаточно простора для мыслительной работы. Поэтому он выпускает свою книгу, довольствуясь тем, чем его труд мог стать в таких условиях. Под предисловием стоит дата 7 ноября 1831 года.

Стражи порядка приехали через пятнадцать минут — гораздо быстрее, чем полагал Саймон.

Полицию представляли мужчина с нафабренными усами в штатском и два констебля в форме. За ними прибежала Розмари Чейз. При виде никак не пострадавшего молодого человека в полосатом блейзере у нее от радости перехватило дыхание. На заднем фоне, за Розмари, маячил мужчина, по виду которого можно было сразу понять, что это дворецкий.

Саймон повернулся с улыбкой.

К этому времени Гегель снова в Берлине. Холера начала стихать, и в университете возобновились занятия. На зимний семестр Гегель объявил два курса: философию права и историю философии. Придя на факультет, Гегель обнаружил объявление профессора Ганса о чтении им истории общего права; в объявлении Ганс советовал студентам посещать лекции Гегеля. Дело заключалось в том, что уже несколько лет Гегель не читал философии права, передав этот курс целиком Гансу. Но в высших сферах были недовольны: «Ганс делает студентов республиканцами». Тогда министерство предложило Гегелю снова приступить к чтению этого ответственного курса. В 1830 году Гегель объявил его параллельно с лекциями Ганса. Но записалось к нему всего лишь двадцать пять человек. И Гегель «по нездоровью» от курса отказался (вместо него читал Михелет). На зимний семестр 1831 года Гегель снова объявил философию права. Боясь повторения прошлогодней истории, Ганс обращался к споим студентам с рекомендацией ходить на лекции к его учителю. Гегель обиделся и отправил Гансу записку следующего содержания, состоящую из одной фразы: «В ответ на эксцентричную, как я готов выразиться, мысль, пришедшую Вам в голову, дорогой профессор, сделать объявление, в котором Вы говорите студентам о конкуренции, подвергавшейся нашему обсуждению, и позволяете себе рекомендовать им посещение моих лекций, я мог считать своим долгом сделать со своей стороны также публичное объявление с целью предотвратить возможное среди моих товарищей и студентов предположение, выставляющее меня в глупом свете, будто я согласен с Вашим объявлением, будто бы такое Ваше объявление и рекомендация моих лекций вызваны мною самим, как Вы почти даете мне понять в своем заявлении, не употребляя, однако, моих выражений; надежда, что, по крайней мере, люди, знающие меня, не припишут мне такого поступка, и опасение дать Вам повод к новым неловкостям и промахам заставляют меня выразить Вам свой взгляд на Ваше объявление этими строками, а не объявлением». Письмо помечено: «Берлин. 12 ноября, 1831». Через день Гегеля не стало.

— Рад видеть вас, инспектор, — сказал он легко и непринужденно.

— Просто сержант, — ответил мужчина в штатском таким тоном, словно он был «главным сержантом».

Он заметил пистолет в руках Униаца и с наигранной воинственностью сделал шаг вперед — смелый шаг, без сомнения.

Утром в воскресенье 13 ноября философ почувствовал себя плохо: боли в желудке и рвота. Гостей, приглашенных к обеду, попросили вернуться домой.. Вызвали врача, который не нашел ничего опасного; у больного и ранее бывали подобные припадки. Ночью он не мог уснуть. «Я сидела возле него, — писала жена сестре Гегеля, — укутывала его, если он садился или сбрасывал с себя одеяло. Он непрестанно просил меня прилечь и оставить его в покое. Боль в желудке не была острой, но «как зубная боль, которая не дает возможности спокойно лежать». Утром в понедельник он намеревался встать. Мы перевели его в гостиную, при этом он был так слаб, что чуть не упал, не дойдя до дивана. Я принесла подушки и пуховики. Он жаловался только на слабость. Тошнота и боль исчезли, и он сказал: «Боже, хотя бы один час покоя сегодня ночью». Он сказал, что ему нужен покой, и попросил не принимать гостей. Я хотела проверить его пульс, по он мягко отстранил мою руку, как бы говоря мне : беспокойся. Врач был с раннего утра, прописал, как и накануне, горчичники на нижнюю часть тела (вечером я ставила пьявки). При мочеиспускании были боли, и он расплакался. Но в целом вел себя спокойно, лежал потный, в полном сознании и, как мне казалось, не осознавая опасности. Пришел другой врач, доктор Хорн, прописал горчичники на все тело, а поверх фланель, смоченную в отваре ромашки. Ему это не причиняло помех и беспокойства. В три часа начались судороги в груди, потом он ненадолго уснул. Вдруг левая часть лица похолодела, руки закоченели и посинели. Мы стояли на коленях у его ложа и прислушивались к его дыханию». В четверть шестого Гегель скончался. В тот же самый день, 14 ноября, за 115 лет до этого умер Лейбниц. Кроме членов семьи, у смертного одра философа находился Иоганнес Шульце.

— Отдайте мне оружие! — приказал он громко.

Хоппи его проигнорировал и вопросительно посмотрел на единственного человека, приказы которого выполнял.

Саймон кивнул и вежливо предложил собственный «люгер». Сержант забрал два пистолета, прищурился, внимательно их оглядел, затем засунул в боковые карманы. Он явно испытывал облегчение и не выглядел дураком.

— Как я предполагаю, у вас имеется разрешение на ношение огнестрельного оружия? — голосом дьявола-искусителя спросил он.

Врачебное заключение гласило: холера в ее интенсивнейшей форме. Этот диагноз поставила под сомнение уже жена покойного. Современные биографы с ней согласны: скорее всего причиной смерти было обострение желудочного заболевания, которое давало себя знать и раньше. Не будь эпидемии, никто из врачей не вспомнил бы о холере. Да и друзья умершего не думали о ней: известие о смерти философа немедленно привело их в его дом. И хоронили Гегеля совсем не так, как жертв эпидемии, которых немедленно закапывали на особом кладбище. (Правда, полицей-президент Берлина, разрешивший официальные похороны, имел по этому поводу потом неприятности.) Торжественное погребение состоялось 16 ноября. В актовом зале университета ректор Мархайнеке произнес речь. Длинная процессия студентов сопровождала гроб на кладбище, где Мархайнеке и Фёрстер снова выступили с речами. Могила Гегеля находится в центре современного Берлина на кладбище близ Ораниенбургских ворот. Рядом покоится Фихте. И Бертольд Брехт.

— Конечно, — ответил Святой сладким голосом добродетельного обывателя.

Он достал разрешение и лицензию из кармана. Хоппи сделал то же самое. Какое-то время сержант с угрюмым видом недоверчиво изучал документы, потом передал одному из констеблей для переписывания данных. Констебль выглядел настолько тупым, что Саймону приходилось прилагать усилия, чтобы не скорчить гримасу. Создавалось впечатление, будто полицейские заранее пришли к какому-то выводу и по пути сюда разрабатывали точно выверенный подход к очевидной им кульминации, а теперь обнаружили, что все строение шатается, после того как при первом же шаге подвернулась нога.

*  *  *

Возникла определенная неловкость.

На следующий год после смерти Гегеля добровольно окончила счеты с жизнью его сестра Христиана. Она была на три года моложе философа, страдала душевным расстройством, одно время находилась в психиатрической больнице. Ей казалось, что врачи губят ее здоровье при помощи особых магнитов, и, чтобы предохранить себя, надевала множество экзотического вида одежд. Смерть брата окончательно лишила смысла ее и без того тусклое существование.

Сержант деловито направился прямо к телу и в задумчивости встал над ним. Выглядел он важно и торжественно. Потом он опустился на четвереньки и уставился на нож, не прикасаясь к нему.

Он взял фонарик у одного из констеблей, чтобы осмотреть пол вокруг, затем обследовал весь эллинг, при этом часто хмурился, особенно когда добирался до самых темных уголков. Порой он о чем-то размышлял. Когда сержант понял, что никаких дел больше не придумать, он вернулся назад и уставился на собравшихся с твердой решимостью во взгляде.

Жена Гегеля пережила мужа на двадцать четыре года. Младший сын, Иммануил, стал церковным чиновником, последний его пост — президент консистории в Бран-денбурге. Средний сын, Карл, доживший до начала нашего века, — известный в свое время историк-медиевист» Трагично сложилась жизнь первенца — Людвига. Его судьба — темное пятно на биографии великого человека. Рожденный вне брака, он с четырех лет воспитывался в пансионе Софии Бон, свояченицы книготорговца Фроммана, который вместе с братом философа Георгом (погибшим потом в России) был его крестным отцом. Мальчик получил воспитание, которое было принято в обществе. В Иене его называли «маленький Гегель», Гёте посвятил ему четверостишие:

— Пока мы ждем врача, мне лучше записать ваши заявления, — сказал он уже не столь агрессивно, потом повернулся: — Вы — мистер Форрест, сэр?

Молодой человек в полосатом блейзере кивнул.



Ты был ребенок и с доверьем шел
Навстречу бытию, исполненному зол.
Мужайся перед ним и, коль придется туго,
Возвысь свой дух благословеньем друга .
Перевод Б. Чичибабина



— Да.

— Я уже знаком с версией девушки, но мне хотелось бы выслушать и вашу.

Форрест быстро взглянул на Розмари и мгновение колебался.

 Когда Людвигу минуло десять лет, отец взял его к себе в Гейдельберг. В Берлине он, как потом и другие сыновья Гегеля, посещал французскую гимназию, учился хорошо, проявляя способности к языкам. Отец радовался его успехам и прилежанию. Но затем произошло что-то непонятное. Пятнадцати лет его взяли из школы и отдали в Штутгарт в обучение к торговцу. Там впечатлительный мальчик, и без того страдавший от одиночества, почувствовал себя совершенно несчастным. Дальнейшее ухудшение отношений между отцом и сыном, по одной версии, было вызвано пропажей у купца 8 грошей, в которой обвинили Людвига, после чего Гегель заявил, что сын недостоин носить его фамилию, и Людвиг отныне должен был называть себя Фишер — по девичьей фамилии своей покойной матери. Другую версию излагает Людвиг в одном из писем: «Когда я переехал из Иены в Гейдельберг, я сильно обманывал себя надеждой, что ко мне будут относиться с любовью. Но меня поставили на последнее место как пасынка — и отец, которого я никогда более так не назову, и мачеха, сама имевшая еще двух детей. Таким образом, я жил всегда в страхе, а не в любви к родителям, отношения всегда были натянутыми и не могли привести к добру. В Берлине только недостаток средств мешал мне удрать из дома, я бы осуществил этот план, если бы у меня был хотя бы товарищ. В эти годы сложился мой характер, у меня объявились наклонности к языкам, и в течение целой четверти я был первым учеником по латыни и греческому. Как мне хотелось изучать медицину! Но мне было заявлено, чтобы я об этом и не думал, меня отдали к торговцу. Я сказал, что мне будет там тяжело, я не рожден для этого дела, тогда мне ответили, что лишат поддержки.

— Я провожал мисс Чейз домой, — заговорил он. — Мы увидели здесь движущийся луч света. Украдкой подошли, чтобы выяснить, что происходит, и один из этих мужчин в нас выстрелил. Я включил фонарик, направил на них луч света и притворился, будто у меня тоже есть оружие. Они сдались. Мы забрали у них пистолеты, а затем вот этот мужчина стал спорить и пытался представить дело так, будто стрелял кто-то другой. Ему удалось отвлечь мое внимание и забрать назад свое оружие.

— А вы слышали какой-то шум, пока шли мимо? Шум, который… э-э-э… покойная могла бы производить, во время нападения?

Теперь это произошло. Я уже давно собирался покинуть Штутгарт, и всякий раз менял решение. Но в конце концов я не мог больше терпеть произвола приказчиков, да и хозяин — человек ограниченный во всех отношениях; состоялся неприятный разговор с ним, я попросил увольнения, которое было мне после повторных требований предоставлено. Господин Гегель распрощался со мной через моего хозяина и ничего мне непосредственно не написал. Из Майнца я послал ему сердечное прощальное письмо, последнее, которое он от меня получит, и на этом мы порвали». Восемнадцатилетний юноша завербовался в солдаты, на шесть лет его отправили в Индонезию. Гегель ничего о нем не желал знать. Ван Герт, его ученик и крупный чиновник в Нидерландах, писал ему в 1828 году: «Вы забыли мне сказать самые необходимые сведения о Вашем сыне, который находится на голландской службе в Батавии. Мне было бы приятно быть ему полезным, и у меня есть для этого все возможности, Будьте так добры, сообщите мне, в какой он части и что нужно сделать, я сделаю гораздо больше, чем Вы полагаете». Гегель ему не ответил. Капрал Людвиг Фишер отслужил на Яве свои шесть лет, но по истечении срока заболел тропической лихорадкой и умер в 1831 году, опередив отца на два с половиной месяца.

— Нет.

— Я не слышал шума, который производила покойная, во время нападения, — повторил констебль с блокнотом и ручкой, тщательно все записывая.

Такова судьба близких Гегеля. Но у философа было и другое потомство, связанное с ним узами духовного родства. Вскоре после смерти мыслителя начало выходить восемнадцатитомное собрание сочинений, куда были включены и тексты лекций. Мархайнеке подготовил издание лекций по философии религии, Гото — по эстетике, Михелет — по истории философии, Ганс — по философии истории. Если к этим именам добавить Гегеля и Хинрихса, то мы получим представление о том, кто входил в группу так называемых «старых» гегельянцев — выпестованных самим Гегелем учеников и близких его друзей. Два названных в последнюю очередь выделялись своими консервативными взглядами и стремлением истолковать гегелевское учение целиком в духе протестантской ортодоксии. Это было правое крыло школы. Здесь религию уравнивали в правах с философией, абсолютную идею рассматривали в качестве господа бога, вместо триады предпочитали рассуждать о святой троице.

Сержант подождал, пока он закончит, и повернулся к Святому.

— А теперь вы, мистер Темплар, — зловеще сказал он. — Вы желаете сделать заявление? Мой долг предупредить вас…

— Зачем? — вежливо спросил Святой.

Но в недрах гегелевской школы, занимавшей доминирующее положение в духовной жизни Германии, зрели новые веяния. Четыре года спустя после смерти философа вышла книга Давида Штрауса «Жизнь Иисуса», которая произвела сильное впечатление на современников и выдержала несколько изданий. Используя методы критики исторических источников, Штраус пришел к выводу о недостоверности евангелия. Все сообщения евангелистов о деяниях Иисуса неправдоподобны, никаких сотворенных им чудес не было и быть не могло. Вместе с тем евангельские истории не сознательный вымысел, это мифотворчество, а мифы представляют собой нечто большее, чем произвольные выдумки; мифы — продукт коллективного бессознательного творчества народа или крупной религиозной общины. В основе работы Штрауса лежало гегелевское учение о духовной субстаяции народа.

Похоже, сержант не знал ответа на этот вопрос.

— Какое заявление вы хотите сделать? — хрипло спросил он.

«Жизнь Иисуса» сломала официальную гегелевскую традицию. Она положила начало движению «левых» гегельянцев, или «младогегельянцев» — открытых атеистов и республиканцев. Наиболее яркая фигура среди них — Бруно Бауэр, который в критике христианства пошел значительно дальше Штрауса. По Бауэру, евангельские сказания — заведомые фикции, сознательный, преднамеренный обман. Ошибка Штрауса заключается в том, что он абсолютизирует «субстанцию», то есть дух, не достигший «самосознания». Народ как таковой, по Бауэру, не может ничего создать непосредственно из своей субстанциальности, только единичное сознание дает ей и форму и определенность содержания.

— Я хочу сказать то же самое, что говорил мистеру Форресту, пока мы спорили. Мы с мистером Униацем прогуливались, чтобы нагулять аппетит, и увидели, что дверь в это здание открыта. Мы любопытны, и нам нечего было делать. Заглянули сюда и увидели труп. Когда переваривали увиденное, кто-то в нас выстрелил, а затем мистер Форрест включил фонарь и заорал: «Руки вверх!» — или что-то подобное. На всякий случай мы подняли руки вверх, думая, что стрелял он. Завладев моим пистолетом, он явно нервничал, поэтому через некоторое время я забрал у него оружие, чтобы он случайно не выстрелил. Затем я сказал мисс Чейз, чтобы отправлялась за вами. Разговаривая с мистером Форрестом, я случайно обнаружил, что мы оба ошиблись насчет стрельбы. Стрелял кто-то еще, с другой стороны окна. Вы сами можете убедиться в этом, если посмотрите на окно.

Спорили о религиозных проблемах (только в этой области допускался тогда обмен мнениями), но за богословием скрывалась философия. Вопрос о том, как возникли евангельские рассказы о чудесах: путем ли бессознательного мифологического творчества или их придумали евангелисты, разросся до вопроса о том, что является главной действующей силой во всемирной истории: «субстанция» или «самосознание», национальная культура или критически мыслящая личность.

Голос и манера поведения Святого свидетельствовали о его честности и искренности. Говорил он спокойным, деловым тоном. Часто бывает, что, когда рассказываешь чистую правду, тебе не верят, но приятная невозмутимость Святого, очевидно, поставила сержанта в тупик. Он отправился к окну и долго осматривал разбитое стекло, потом вернулся и почесал голову.

— Да, похоже, именно так и было, — с неохотой признал он.

Бауэр был атеистом, он писал остроумные антирелигиозные памфлеты, пародируя борьбу церковников против «антихриста» Гегеля, но он никогда не покидал почву идеалистической философии. Гегелевская философия в его интерпретации окрашивалась в тона фихтеанства. Спор не выходил за пределы идеализма.

— Если хотите еще доказательств, то можете разобрать наше оружие, — равнодушно продолжал Святой. — Мистер Форрест подтвердит, что мы с ним ничего не делали. Убедитесь сами: обоймы полные, а стволы чистые.

Сержант с готовностью принял предложение, потом обреченно пожал плечами.

Картина изменилась коренным образом в 1841 году, когда появилась книга, которая восстановила в правах материализм как философское учение. «Природа существует независимо от какой бы то ни было философия. Она есть та основа, на которой выросли мы, люди, сами продукты природы. Вне природы и человека нет ничего, и высшие существа, созданные нашей религиозной фантазией, — это лишь фантастические отражения нашей собственной сущности. Заклятие было снято; «система» была взорвана и отброшена в сторону, противоречие разрешено простым обнаружением того обстоятельства, что оно существует только в воображении. — Надо было пережить освободительное действие этой книги, чтобы составить себе представление об этом»[32], — писал много дет спустя Ф. Энгельс. Книга называлась «Сущность христианства», ее автором был Людвиг Фейербах.

— Похоже, все так и есть, — сказал он стоически тоном, не допускающим возражений. — Видимо, вы, господа, оба ошиблись. — Он продолжал сверлить Святого мрачным взглядом. — Но это не объясняет, почему вы находились здесь с покойной.

— Потому что я ее нашел, — резонно ответил Святой. — Кто-то же должен был это сделать.

Проходит еще три года, и в Париже в сборнике. «Немецко-французские ежегодники» появляется статья Карла Маркса «К критике гегелевской философии права. Введение». Для Германии, констатировал автор, критика религии, по существу, закончена. Ближайшая задача философии состоит в том, чтобы критику неба превратить , в критику земли, критику религии и теологии — в критику права и политики. Маркс призывал к политической революции и указывал на материальную силу, которая в состоянии ее осуществить, — класс пролетариев. Отныне дальнейшая судьба гегелевского наследия была связана с историей диалектического материализма.

Сержант еще раз хмуро огляделся. Он не стал признавать вслух, что все его воздушные замки рухнули на землю. Неохотное признание собственного провала явно читалось на его лице, хотя он всеми силами старался этого не допустить. Он делал лицо непроницаемым и пытался выглядеть таким загадочным, словно у него еще есть туз в рукаве, который он пока не намерен никому показывать. По крайней мере один из его зрителей не обманулся на сей счет и вздохнул с облегчением.

— Лучше запиши побольше деталей, — хрипло сказал сержант констеблю с блокнотом и повернулся к Розмари Чейз: — Покойную звали Нора Прескотт. Правильно, мисс?

*  *  *

— Да.

Наш рассказ о жизни и учении великого философа подходит к концу. Можно подвести итоги.

— Вы ее хорошо знали?

— Конечно. Она была одной из личных секретарш моего отца, — сказала смуглая девушка, и Святой внезапно почувствовал, что еще один узел развязался.

Идея историзма — главное завоевание учения Гегеля. Мир — это процесс, и истина тоже процесс. Для диалектики нет и быть не может никаких вечных и неизменных форм — ни в действительности, ни в знании о ней.

V

Источник движения — противоречие. Единое раздваивается, и противоборство составляющих его частей дает импульс к усложнению структуры. В ходе развития старое исчезает не полностью, положительное в нем сохраняется, обогащается, поднимается на более высокую ступень.

Саймон слушал, что рассказывала Розмари Чейз и как отвечала на вопросы, с напускной миной равнодушия. На самом деле его это очень интересовало. Отец умершей девушки был приятелем Марвина Чейза еще с молодости, помогал ему, но потом, когда Марвин Чейз сенсационно быстро занял высокое положение в финансовом мире, Прескотт остался далеко позади. Когда у Прескотта начались сложности, Чейз с готовностью давал ему большие суммы денег, но краха все равно не удалось избежать. Потом Прескотт заболел, и это усугубило несчастья. Наступил момент, когда он не смог даже выплатить проценты по займу. Чейз отправил его в Швейцарию в качестве представителя в Цюрихе, что в общем-то Чейзу совершенно не требовалось. Он дал работу и Норе Прескотт. Она скорее была членом семьи, чем нанятой служащей. Нет, она не намекала ни на какие проблемы личного порядка и не говорила, что кого-то боится. Только она казалась какой-то странной после автокатастрофы, в которую попал Марвин Чейз…

Дополнительные факты вставали в общую схему, которая уже сложилась в голове Саймона. Они словно подбирались под пустующие ячейки, заполняли участки контура, правда, не делали его более узнаваемым. Факты с механической точностью раскладывались по полочкам в памяти Святого, и, тем не менее, ощущение близости к разгадке, скрывавшейся за ними, скорее объяснялось интуицией. Это было странное чувство, от которого электрические разряды словно поднимались вверх по позвоночнику.

Все предшествующие состояния и достигнутый уровень связаны воедино. Вообще мир не механический агрегат, а органическое целое. Вещи и процессы, явления природы и события истории представляют собой моменты единой системы мироздания. Системность — особо важная черта философии Гегеля. Те или иные отдельные диалектические идеи были известны с незапамятных времен. Гегель не только углубил их и придал им всеобщее значение, но (и это главное) попытался построить единую систему диалектических категорий, то есть особого рода гибких понятий, переходящих в свою противоположность и этим своим движением воспроизводящих богатство развивающейся действительности. Система строго субординирована, принцип ее построения — движение мысли от абстрактного к конкретному, от одностороннего, бедного содержания к единству многоразличных определений.

Появился седой краснощекий доктор, провел осмотр и отчитался:

— Три колотые раны в грудь. Я смогу вам побольше о них рассказать после вскрытия, но думаю, что любая из них могла быть смертельной. Легкие повреждения на шее. Она умерла более часа назад.

Но здесь коренится и источник ограниченности. Субординированная система имеет границы, попытка раздвинуть их ведет к упрощению. Система становится схемой. Система Гегеля находится в явном противоречии с его методом. Отсюда и двойственный характер его учения и двойственность оценок. А. Герцен называл учение Гегеля «алгеброй революции», Р. Гайм — «философией реставрации».

Доктор с любопытством смотрел на лица собравшихся.

Гегель противоречив: прогрессивное, революционное в его учении причудливо переплелось с консервативным и даже реакционным. Живительные идеи гегелевской диалектики, критически трансформировав их на материалистической основе, впитала в себя и развила марксистская философия. Но на Гегеля претендуют и самые воинствующие, ретроградные теории нашего времени.

«В великой битве под Сталинградом сошлись две гегелевские школы», — писал во время Отечественной войны один западный публицист. Эта фраза нуждается в серьезных поправках. Ни марксизм, ни Советскую Армию нельзя назвать «гегелевской школой». Никак не подходит это название к гитлеровским варварам, растоптавшим культурные традиции своей страны. Но верно то, что наша военная победа была победой научного мировоззрения, усвоившего все самое ценное в идейном богатстве, накопленном людьми. В том числе и в философии Гегеля.

— А где «скорая»? — с раздражением спросил сержант.

— Вероятно, поехала к дому, — сказала девушка. — Я пришлю их сюда, если увижу. Вы не хотите, чтобы мы и дальше вам мешали, не правда ли?

Битва идей давно вышла за пределы кабинетов ученых, за пределы профессиональной философии. И хотя это не столкновение армий, но в ней принимают активное участие миллионные массы. Идет борьба и за гегелевское наследие.

— Нет, мисс. Наверное, вам все это неприятно. Если мне потребуется дополнительная информация, то я зайду утром. А мистер Форрест будет в доме, если мы захотим его увидеть?

Форрест сделал полшага вперед.

— Минутку, — выпалил он. — Вы не…

В августе 1970 года исполнилось двести лет со дня рождения философа. Время — самый взыскательный судья, его приговор окончателен. Время подтвердило — в дни юбилея :это стало еще раз очевидно — справедливость оценок Гегеля, принадлежащих классикам марксизма-ленинизма. Вот еще одна, итоговая. «Гегелевская система, — писал Ф. Энгельс, — охватила несравненно более широкую область, чем какая бы то ни была прежняя система, и развила в этой области еще и поныне поражающее богатство мыслей. Феноменология духа (которую можно было бы назвать параллелью эмбриологии и палеонтологии духа, отображением индивидуального сознания на различных ступенях его развития, рассматриваемых как сокращенное воспроизведение ступеней, исторически пройденных человеческим сознанием), логика, философия природы, философия духа, разработанная в ее отдельных исторических подразделениях: философия истории, права, религии, история философии, эстетика и т.д.,—в каждой из этих различных исторических областей Гегель старается найти и указать проходящую через нее нить развития. А так как он обладал не только творческим гением, но и энциклопедической ученостью, то его выступление везде составило эпоху. Само собой понятно, что нужды «системы» довольно часто заставляли его здесь прибегать к тем насильственным конструкциям, по поводу которых до сих пор подымают такой ужасный крик его ничтожные противники. Но эти конструкции служат только рамками, лесами возводимого им здания. Кто не задерживается излишне на них, а глубже проникает в грандиозное здание, тот находит там бесчисленные сокровища, до настоящего времени сохранившие свою полную ценность. У всех философов преходящей оказывается как раз «система», и именно потому, что системы возникают из непреходящей потребности человеческого духа: потребности преодолеть все противоречия. Но если бы все противоречия были раз навсегда устранены, то мы пришли бы к так называемой абсолютной истине, — всемирная история была бы закончена и в то же время должна была бы продолжаться, хотя ей уже ничего не оставалось бы делать. Таким образом, тут получается новое неразрешимое противоречие. Требовать от философии разрешения всех противоречий, значит требовать, чтобы один философ сделал такое дело, какое в состоянии выполнить только все человечество в своем поступательном развитии» [33].

— Они тебя не подозревают, Джим, — тихо, но твердо сказала девушка. — Им просто может понадобиться задать еще несколько вопросов.

— Но ты ничего не сказала про Темплара…

— Конечно. — На этот раз девушка еще резче перебила Форреста. Говорила она тихим и естественным голосом, но в ушах Саймона четко прозвучало целенаправленное предупреждение приятелю, причем для него оно раздавалось с громкостью сирены. — Я знаю, что мы должны извиниться перед мистером Темпларом, но не нужно тратить время сержанта Джессера. Возможно, мистер Темплар захочет пройти с нами в дом и выпить стаканчик — если, конечно, он вам больше не нужен, сержант.

К этому уже нечего добавить. Нам остается только поблагодарить читателя за внимание и попрощаться с ним.

И только теперь она перестала смотреть в глаза молодого человека. До этого она словно удерживала его на месте взглядом, заставляя молчать. Парень был озадачен и хмурился. Саймон снова почувствовал, как у него предостерегающе натянулись нервы.

— Да, от всех этих переживаний горло пересохло, — спокойно заметил Святой. — Но если сержант Джессер хочет, чтобы я остался…

— Нет, сэр, — важно ответил сержант. — Я записал ваш адрес и не думаю, что вы сбежите. Сегодня вечером вы будете дома?

— Вначале попробуйте заглянуть в «Колокол». Может, мы решим немного посидеть там.

Саймон застегнул пиджак и вместе с другими направился к двери, но перед ней остановился и повернулся назад.

— Кстати, а вы не вернете законно принадлежащее нам оружие? — вежливо спросил он.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Сержант посмотрел на него и медленно достал пистолеты из карманов. Саймон передал один Униацу, а потом неторопливо опустил собственный пистолет в кобуру под мышкой. На губах играла легкая улыбка.

— Похоже, что по окрестностям все еще разгуливает убийца, поэтому я хочу быть готовым к встрече с ним, — сказал он.

1770, 27 августа — В Штутгарте (Эберхардтштрассе, 53) родился Георг Вильгельм Фридрих Гегель.

Он последовал за Розмари Чейз и Джимом Форрестом по узкой тропинке, идущей от реки. Хоппи Униац двигался рядом с ним, дворецкий замыкал шествие. Саймон внутренне улыбался, раздумывая, дошел ли его намек до того, кому предназначался. Стоя спиной к главным зрителям, он не смог наблюдать за их реакцией, а теперь сам смотрел им в спины, и это точно так же не давало ему никакой информации. Всю дорогу никто из них не произнес ни слова, и Саймон тоже не нарушал тишину. Он решил, что молчание само собой скоро закончится. Однако голова у него работала очень напряженно на всем пути по петляющей тропе. Наконец он увидел освещенные окна дома, показавшиеся сквозь редеющие деревья, которые скрывали его раньше. С берега реки дом было не рассмотреть. Саймон внезапно понял, что это и есть Нью-Манор, а поэтому и эллинг, в котором убили Нору Прескотт, предположительно являлся частью собственности Марвина Чейза. Узел загадок, похоже, затягивался все туже…

1788, 27 октября — Гегель зачислен на теологический факультет университета в Тюбингене.

Они пересекли лужайку и поднялись по ступенькам на выложенную плитняком террасу.

1790, 27 сентября — Гегель защищает магистерскую диссертацию по философии.

Розмари Чейз провела их в дом сквозь стеклянную дверь, и они оказались в гостиной, обставленной просто, без претензий. Дворецкий, замыкавший шествие, закрыл двери. Форрест с угрюмым видом опустился в кресло. Девушка уже полностью овладела собой, только четкая выверенность движений свидетельствовала о том, что ведет она себя не совсем естественно.

1792 — Начало работы над рукописью «Народная религия и христианство».

— Что вы будете пить? — спросила она.

1793, июнь — Защита богословской диссертации.

— Мне, пожалуйста, пиво, — попросил Святой с той же вежливостью и учтивостью. — Виски для Хоппи. Боюсь, мне следует предупредить вас — он предпочитает пить из бутылки. Мы пытаемся его отучить, но это не очень хорошо получается.

             20 сентября — Окончание университета.

Дворецкий поклонился и вышел.

Девушка достала сигарету из старинной лакированной шкатулки, Саймон вежливо шагнул вперед с зажигалкой. У него возникло ощущение нереальности происходящего. Все его органы чувств оставались в напряжении. Девушка оказалась еще красивее, чем он решил при первой встрече. Саймон был вынужден это признать, рассматривая ее лицо и стройное тело. Было трудно поверить, что она могла стать соучастницей предумышленного, кровавого убийства, очевидно совершенного в корыстных целях. Но они с Форрестом определенно очень удачно выбрали время для появления на сцене… Получилось эффектно и театрально.

             Октябрь—Гегель—учитель в доме Штейгера (Берн).

— Очень мило с вашей стороны, что вы пригласили нас сюда, после того как мы обошлись с вами, — заметил Саймон спокойным тоном.

1794 — Гегель прекратил работу над рукописью «Народная рели гия и христианство».

— Вас велел привести мой отец, — ответила Розмари. — Похоже, он ваш большой поклонник и уверен, что вы не имеете никакого отношения к… к убийству.

— Еще в эллинге я обратил внимание, что вам известно мое имя, — задумчиво произнес Святой.

1795, май — июнь — Работа над рукописью «Жизнь Иисуса».

— Да. Его произнес сержант.

             2 ноября — Начало работы над рукописью «Позитивность христианской религии» (окончена 29 апреля 1796 года).

Саймон посмотрел в потолок:

— Эти полицейские — сообразительные ребята, не так ли? Но интересно, он-то откуда его узнал?

1796, 25 июля — начало августа — Гегель путешествует в Аль пах, ведет путевой дневник.

— Как я предполагаю, из вашего разрешения на ношение оружия.

1797, январь — Гегель — учитель в доме Гогеля (Франкфурт).

Саймон кивнул:

— О да. Но он сказал вашему отцу, кто я такой, до того, как изучил мои документы. Не правда ли?

1798, весна — Выходит первая печатная работа (анонимно): «До верительные письма о прежних государственно-правовых отношениях Вадтланда к городу Берн».

Девушка покраснела и ничего не могла вымолвить, но нашелся Форрест. Он резко встал с кресла.

             Лето — осень — зима — Работа над рукописью «Дух христианства и его судьба». 1799, март — Пребывание в Штутгарте.

— Какой смысл в этом хождении вокруг да около, Розмари? — нетерпеливо спросил он. — Почему бы тебе не сказать ему, что мы все знаем про письмо, которое ему написала Нора?

Открылась дверь, появился дворецкий с подносом, на котором стояли бутылки и стаканы, и сделал круг по комнате. Пока он не вышел, в помещении стояла напряженная тишина.

             Весна — лето — Работа над рукописью «Дух христианства и его судьба».

Хоппи Униац уставился на только что открытую бутылку виски, которую поставили перед ним, с восхищением и угрозой на лице, что свидетельствовало о работе его серого вещества. Униаца явно снова сводили спазмы или родовые муки. Он рожал мысль.

1800, 14 сентября — Написан «Фрагмент системы».

Саймон поднял стакан и оценивающе посмотрел на пузырящуюся прозрачную коричневую жидкость в нем.

             29 сентября — Написано новое введение к работе «Позитивность христианской религии».

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — сказал он. — Итак, вы знали, что Нора Прескотт написала мне письмо. Вы отправились в «Колокол», желая посмотреть, что произойдет. Вероятно, вначале наблюдали за посетителями, глядя в окно, затем Нора удалилась, а вы вошли, чтобы следить за мной. Вы последовали за нами к эллингу…

1801, январь — Гегель в Иене.

— И нам следовало сказать полиции…