— Ну вот, вы опять ничего не поняли, — разочарованно протянул незнакомец. — Конечно, можно назвать это и взяткой. А можно — благодарностью или гонораром за некоторые услуги. А главное, никто никогда не видел этого конверта, вам ясно? Документальных свидетельств передачи конверта и его содержимого ни у кого нет. Все остальное — это исключительно ваши досужие журналистские домыслы.

— Хорошо-хорошо, извините, погорячился. Все, теперь молчу. Продолжайте!

— Но мне не повезло — к огромному моему сожалению, я был «кинут» по обеим позициям. Предпочтение отдано моим конкурентам.

— Несмотря на конвертик?

— Именно!

— И вы говорите обо всем этом так спокойно! Почему бы вам не сообщить…

— Для меня на этом бизнес не окончен. Я буду работать и дальше.

— То есть вы не хотите, чтобы тот же Андрей Андреевич или кто-то еще на вас обиделся?

— Вы — догадливый, — горько усмехнулся незнакомец. — Но, сами понимаете, я тоже кое на кого обиделся, поэтому и связался с вами.

— А что я, собственно, могу сделать?

— А вы покрутите, порасследуйте. Поищите, какие частные фирмы вдруг ни с того ни с сего получают государственную поддержку, льготы и на каких условиях. Потом проанализируйте, как эти условия выполняются и что имеет государство от этого предоставления льгот и снисхождения. Словом, думайте, размышляйте! — Вы знаете… — Коля вдруг озадаченно задумался, и весь его энтузиазм, который было появился несколько минут назад, когда у него в руках оказалось столько интересных тем, начал увядать буквально на глазах, — я вот о чем не подумал — телевидение ведь наше государственное, и под куда большим контролем находится, чем ваш бизнес.

— И что из этого? — с улыбкой некоторого превосходства переспросил собеседник.

— Как — что? Да если у нас хоть одним словом будет упоминаться тот же Андрей Андреевич…

— А зачем вам его или кого-нибудь еще упоминать? Вы — как взрослый ребенок, Николай, не обижайтесь только, ради Бога. Неужели вам так необходимо все рассказывать своему телезрителю в глаза?

— А как иначе?

— Элементарно! Вы ставите проблему, называете некоторые фирмы, при этом государственные органы для вас существуют как совершенно абстрактные субъекты.

— Боюсь, так может не получиться…

— Получится. Посудите сами — вы просто говорите, что Кабинет министров или администрация президента предоставила налоговые льготы тому-то и тому-то. С этого страна не поимела того-то. А кто предоставлял льготы, кто подписывал контракты — пусть этим занимаются службы контроля самого президента. Уж он их натравит на генеральную ревизию, поверьте моему немалому опыту в подобных делах.

— Ну что ж, может, вы и правы. Стоит этими делами заняться посерьезнее.

— Еще как стоит! — уверенно воскликнул добровольный информатор. — Могу дать совет, к каким сферам следует особо приглядеться, — Слушаю вас внимательно, — насторожился Николай — это и впрямь, было очень важно.

— Во-первых, всегда в особой цене нефть. Я здесь не большой спец, но, говорят, даже сейчас, когда в этой сфере в основном орудуют российские «Лукойл», «Юкос» да «Славнефть», есть пара-тройка небольших местных фирм, которые на этом делают неслабые деньги. Дальше — вооружение, но вас, боюсь, к этой теме и близко не подпустят, поэтому можете, пожалуй, даже не пробовать здесь копать. А вот те же калийные соли — пробуйте! Лес — очень нынче ходовой товар для экспорта, на котором можно великолепно заработать. Проверьте фирмы, которые «присосались» к крупным традиционным белорусским экспортерам — тому же МАЗу, тракторному или «Атланту». Очень интересен финансовый рынок, особенно в свете того, что Межбанковская валютная биржа национализирована президентским указом — кто-то ведь «сядет» на эту жилу. Но я не знаю ваших возможностей — сможете ли вы докопаться до таких тонкостей. И, наконец, тряханите как следует «офисный рынок» — цена хорошего офиса в центре города сейчас ого-го какая, а все административные здания находятся в руках… Впрочем, сами знаете, в чьих руках.

— Да, конечно.

— Ну что ж, — незнакомец взглянул на часы — шикарный швейцарский хронометр в золотом корпусе с платиновыми вставками, — скоро десять, мы все обсудили с вами… Однако заговорились! Пора и честь знать.

— Да, и впрямь, — Коля даже удивился, как незаметно пролетело время.

— Спасибо, что согласились встретиться, надеюсь, кое-что интересное я вам подсказал.

— Конечно. Спасибо вам, что позвонили мне, что захотели это все рассказать…

— Пустое, это в моих интересах.

— Может, вас подвезти?

— Молодой человек, — незнакомец внимательно посмотрел в глаза Николаю, как будто пытаясь прочитать его самые тайные мысли, — я же вам уже говорил, что вы не должны беспокоиться, кто я и откуда. Почему же вы так настойчиво хотите раскрыть мое инкогнито?

— Да нет, что вы. Я без всякой задней мысли, — смутился Николай — он и впрямь предложил это исключительно из приличия, желая сделать человеку приятное. — Просто хотел вам помочь. Чтобы вы не тащились по этому проклятому холоду пешком. Помните, как замерзли, пока ждали друг друга?

— Хорошо, если так.

— Кстати, если не секрет, а какого хвоста вы за мной ждали? От какой организации?

— От государственной организации, — ответил тот уклончиво, — мы же с вами будем теперь работать в какой-то мере против государства…

— Против госчиновников, — поспешил поправить его Самойленко.

— Пусть так. Это не меняет сути дела — сейчас в стране существует как минимум семь спецслужб, стоящих на страже чиновничьих интересов.

— Государственных интересов, — снова поправил собеседника журналист.

— А вы, батенька, романтик, — похлопал незнакомец Николая по руке, державшей рычаг переключения передач, и открыл дверцу салона. — Желаю вам не разочаровываться… А впрочем, может быть, будет полезнее для вас, если и разочаруетесь в каких-то идеалах. Всего вам хорошего!

— До свиданья, — крикнул ему вслед Коля и тут же подумал о том, что с этим человеком они вряд ли еще когда-нибудь встретятся…

* * *

Самойленко ухватился за новую тему с энтузиазмом.

Первым делом проанализировав тот список сфер хозяйственной деятельности, где наиболее вероятны факты коррупции (а список он составил тем же осенним вечером, едва расставшись со странным незнакомцем), Николай решил взяться за торговлю лесом и за импорт автомобилей. Уж слишком хорошо расписал его нежданный информатор бизнес «вольвовских» дилеров, жаль было упускать возможность еще раз, теперь уже с документами в руках, пройтись по всей цепочке, проследив эволюцию этой фирмы.

Надо сохранять спокойствие. Выгнать из себя этот страх перед Хорстманом. Но я понимал, что это за человек Профессиональный убийца, решительный, настойчивый, безжалостный, готовый убивать, защищая тайны. Тайны Саймона. Казалось, я чувствую его, слышу его дыхание тихие шаги по камням у себя за спиной...

Коля завел хорошие знакомства в Таможенном комитете, в Главном государственном налоговом управлении, в Министерстве внешних экономических связей, и через несколько недель, пусть с большим трудом и со страшным скрипом, но все же имел на руках копии тех документов, которые на самом деле предоставляли фирме «Технология и инжениринг» небывалые таможенные и налоговые льготы.

А что, если поменяться с ним ролями? Превратиться в охотника и гнать и преследовать его до победного конца? Но как охотиться за невидимкой? Смогу ли я выйти на его след, загнать в угол, а потом убить, отомстить за Вэл, Локхарта, Хейвуда и монсеньера Хеффернана? И за себя тоже?... Смогу ли я заставить себя вообще кого-то убить? Если бы смог, то точно знал бы, кого.

Он только начал отслеживать цепочку, он только-только почувствовал, что «взял след», только-только начал вести юридическую экспертизу кое-каких положений скопированных договоров, как случилась та страшная авария на загородном зимнем шоссе, когда его «БМВ» влетела под прицеп неведомо откуда взявшегося «КамАЗа»…

Этот человек для меня одна сплошная тайна, как все великие загадки Церкви. Я чувствовал себя Тесеем, которого преследует некий мифический Минотавр. Зверь, умеющий превращаться в невидимку, когда ему надо, а потом вдруг возникать снова из-за поворота лабиринта. Мелькнул на секунду, показался, чтобы навести меня на след, и тут же исчез снова, и я, как дурак, мчусь за этим призраком. Однако, похоже, выбора у меня нет. Придется продолжать эту гонку вслепую. А там разберемся.

Брат Лео тоже меня беспокоил. С виду такой добрый, тихий, порядочный старичок, но парижский период его жизни, связанный с ассасинами, говорит о другом. Этот прагматизм, проявившийся в предательстве бойцов Сопротивления с целью поддержания добрых отношений с нацистами... Впрочем, во время войны то было характерно для политики Церкви в целом. Ведь Папа Пий продолжал общаться с Гитлером! И еще отношение брата Лео к Саймону. Он боготворил его, считал Саймона едва ли не святым. А на деле Саймон, в чьих руках вдруг оказался конкордат, был, на мой взгляд, не кем иным, как отъявленным убийцей. Или и того хуже... Но все могло обстоять куда сложней, и кто я такой, чтобы судить? Мне просто надо найти одного человека и убить его, вот и все.

Интересно, что же произошло с Саймоном после войны?

Кто он? Может, по-прежнему отдает Хорстману приказы?

II

И вот наконец я уснул, и последние мои мысли были ° Вэл и о том, как бы поступили на моем месте она и сестра Элизабет...

Самойленко лежал в республиканском Институте травматологии, куда вскоре после выписки из районной больницы устроили его на более детальное обследование друзья-газетчики, узнав, в какую беду попал муж Наташи Сенько.

Первый раз я проснулся, словно от толчка. Мне приснилась Вэл. Как она лежит мертвая в часовне. А потом вдруг пришел отец, весь почерневший от горя, и мы с ним говорили, и затем, уже утром, я услышал грохот, это он падал вниз по ступенькам. Потом я заснул снова и проснулся во второй раз уже от холода. Я весь дрожал и одновременно обливался потом, в животе тоскливо ныло. Я затряс головой, пытаясь отогнать ночные кошмары. А потом вдруг увидел Элизабет в дверях, когда она приехала ко мне в Принстон, а я на секунду принял ее за Вэл.

Наверное, нет смысла объяснять, насколько отличалось это заведение от той убогой обшарпанной больницы с ее вечной нехваткой элементарных медикаментов и отвратительной кормежкой, с ее неумелыми молодыми врачами и бестолковыми медсестрами.

Позже в лунном свете сверкало лезвие кинжала, лед жег щеки, точно огонь, и Санданато бежал ко мне издали и что-то кричал.

Господи, эти сны!

Здесь все было иначе — аккуратные двухместные палаты со специальными койками, внимательный и профессиональный персонал, самое современное оборудование.

Стало светать, и тут я уже окончательно проснулся.

* * *

Коля иногда даже сомневался, так ли уж заслуженно находится он в этом раю и каждому ли попавшему в аварию выпадает счастье лечиться именно здесь. Он подозревал, что ребята использовали все свои связи, чтобы восстановительный курс он прошел в этом специализированном травматологическом центре.

Впрочем, как бы то ни было, полежать здесь ему, по всей видимости, было необходимо — местные специалисты обнаружили у него ушиб левого легкого (вот почему резкая боль иногда так пронизывала всю левую половину его груди, что он пугался, все ли в порядке после этой проклятой аварии у него с сердцем), травматическую незлокачественную опухоль селезенки и, главное, смещение нескольких дисков позвоночника, что рано или поздно привело бы его к определенным проблемам с передвижением.

Я вышел из пещеры. Туман стоял страшно густой, я едва различал пальцы вытянутой вперед руки. За секунду я вымок до нитки и, вздрагивая и спотыкаясь, побрел по камням. Начал пробираться по гребню горы с ощущением, что один неверный шаг — и полечу в пропасть. Прямо как в романе Конан Дойла про страшные болота, с которых ночью доносился вой страшной собаки. Нет, никаким Шерлоком Холмсом я не был, и собака Баскервилей не гналась за мной, но ночные кошмары окончательно вымотали меня, и я пытался сохранять хладнокровие и равновесие и гнал от себя все страхи.

Медленно, дюйм за дюймом продвигался я по склону горы, и кругом, куда ни глянь, был один туман. Ни монастыря, ни спасительной полоски пляжа, ни двух валунов у входа в бухту, ничего не было видно. Но я продолжал двигаться дальше, и на ум пришли строки Элиота:

Теперь же у него была самая реальная возможность поправить свое здоровье, что называется, «на все сто», и Николай, хотя и не любил больниц с самого детства, послушно и даже с каким-то весьма странным для него удовольствием выполнял все требования врачей и режима — спал днем, занимался на специальных тренажерах, принимал лекарства, Но больше всего ему нравилось просто валяться в постели, читая, смотря телевизор или отрешенно глядя в белый потолок палаты над своей кроватью.

Миг я мнил великим себя и вдруг очнулся.

Он много думал в эти дни — про незавершенное расследование деятельности «Технологии и инжениринга», про будущие дела, про Наташку с Леночкой.

Это за край плаща вечный

Он очень скучал по жене и дочери и с особым чувством каждый день ждал пяти часов вечера, когда, согласно больничному режиму, в его палату пускали посетителей.

Слуга придержал, усмехнулся.

Наташу и Леночку почти каждый день привозил на своей машине Андрей Дубов — коллега из их теле бригады. Впрочем, назвать Андрея просто коллегой было бы не совсем точно — он был, скорее, одновременно Правой и левой рукой Николая, самым горячим сторонником и самым верным единомышленником. И вполне закономерно, что именно он, пока Самойленко временно был оторван от дел в своей редакции, взял организацию работы в свои руки.

И я понял: вот он, мой страх.

За почти полтора года совместной работы в «Деньгах» он стал для Коли настоящим другом. Он ежедневно навещал Николая в больнице и не жалел бензина и своих стареньких «Жигулей», чтобы привезти к нему также Наташу с дочерью.

Я подошел к останкам стены у маленького кладбища, стараясь не думать о тех, кто нашел там свой последний приют, двинулся дальше и вот наконец на ощупь нашел подобие каменной лестницы. Казалось, я иду так уже несколько часов, озябший, промокший, потерявшийся в тумане. Короче говоря, вон он, мой страх.

Леночка быстро росла.

Цепляясь за стебли растений, скользкие корни и выступы камней, молясь про себя, чтобы они не подвели, я ощупью, шаг за шагом начал спускаться вниз по склону. Туман заглушал шум прибоя. Мало того, он еще и ослеплял меня, дезориентировал, зато обострил другие чувства: при каждом прикосновении к камням я ощущал вибрацию валов. И тут ноги у меня начинали подгибаться, словно гора, по которой я спускался, вот-вот не выдержит и расколется пополам.

Коле хотелось плакать, когда он думал о том, что без него она сделала свои первые в жизни шаги.

Страх сковал меня примерно на полпути между вершиной и полоской песчаного пляжа. На миг показалось, что сейчас я потеряю равновесие и нырну в эту мутно-молочную пелену забвения. Вцепившись в почти разрушенную каменную кладку, я выждал, когда пройдет этот приступ, затем спустил вниз ногу и начал готовиться к следующему шагу. Поскользнулся, ухватился правой рукой за корни какого-то растения и почувствовал, что они вот-вот вырвутся из щели среди камней, в которой держались. И тут я вскрикнул и полетел вниз, извернулся в воздухе, как кошка, раздирая в кровь руки, старался ухватиться хоть за что-нибудь, ища спасения и не находя его.

Он проклинал ту аварию, когда представлял себе, как интересно было бы по вечерам играть с дочерью, слушать ее еще далеко не складную болтовню, учить ее новым словам, читать ей стихи и сказки перед сном.

Я приземлился на четвереньки, судорожно хватая ртом воздух. В висках стучало. Очевидно, я поскользнулся, пролетел не меньше шести футов, зато оказался на долгожданном песке. Я долез почти до конца и не осознавал этого, не видел и не чувствовал ничего в этом густом тумане. Сидя на плотном песке, я откинулся, прислонился спиной к мокрым камням, вытер пот, градом кативший с лица, и пытался отдышаться. По-прежнему ни черта не было видно. Словно я утонул. И тут меня затошнило. Наверное, от запоздалого страха.

И то сказать — уже третий месяц пошел с тех пор, как Коля попал в больницу, но только сейчас, появилась надежда на более-менее скорую окончательную выписку. А ведь незадолго до аварии Леночке исполнился год, и с тех пор Коля ее толком не видел.

Не знаю, что бы я делал дальше, если бы туман не рассеялся. Может, так и сидел бы на песке, оглушенный падением, в полном ступоре. Не человек, а безжизненная оболочка, некогда бывшая полноценным человеком. Но тут произошло чудо. С моря потянуло ветерком, с каждой секундой он все усиливался, налетал порывами вместе с дождем, и вот в тумане начали появляться прогалины. И я увидел светлую полоску песка по правую руку и тут же сообразил, где нахожусь.

Очень нелегко было сейчас и Наташке. На ее хрупкие женские плечи свалилось не только все домашнее хозяйство и заботы о ребенке, но и материальные вопросы — как-никак, три месяца муж не получал зарплату.

На время его болезни к ним переселилась мама Наташи — Мария Васильевна. Но, по большому счету, помощь ее не была существенной — во-первых, из-за мизерной зарплаты учителя, а во-вторых, из-за того, что до пенсии ей оставалось еще четыре года, и каждое утро, что называется, «с первыми петухами», она спешила на автобус, чтобы успеть вовремя в школу, в которой она преподавала русскую литературу.

Я медленно поднялся. Ссадины на коленях жгло, как огнем, ладони были ободраны в кровь. Струи дождя хлестали в лицо и тут же уносились ветром к бухте среди скал, над которой находилась заветная пещера. То самое место, где я должен был встретиться с братом Лео и Падраком. Я на чем свет стоит клял их обоих — за то, что втянули меня в эту историю. Адреналин бушевал в крови и толкал меня дальше и дальше. Если бы вдруг сейчас передо мной явился черный ангел из ночных кошмаров, я бы набросился на него и стал рвать на части, не обращая внимания на сверкающее лезвие. И прикончил бы или погиб бы сам. Последнее было куда как вероятней.

Коля несколько раз просил Наташку не жалеть тех жалких остатков долларов, которые припрятали они после его знаменитых «коммерческих» командировок.

Ни Италия, ни Турция, ни путешествие на автобусе с мелкими коробейниками, ни вояж на самолете с бизнесменом-миллионером не принесли им никакого дохода, лишь еле-еле позволив рассчитаться с долгом, который брал Николай на покупку видеокамеры.

Начался отлив. Я видел, как носились над водой призрачные чайки, выныривали из сгустков тумана, снова исчезали в них. И вот наконец я подошел ко входу в пещеру и остановился на маленькой площадке перед ней, там, где брат Лео вчера раскуривал свою трубку и говорил мне, что Церковь поглотила всех нас. Но теперь Лео здесь не было. Я добирался до этой пещеры целую вечность. Наверное, они с братом Падраком пришли сюда из монастыря; возможно, пещеру и монастырь соединял какой-то потайной подземный ход, которым они и воспользовались. И теперь они ждут меня там, внутри, в подземелье.

Но неожиданно Наташка выдвинула совершенно другую идею — она решила, что экономически более разумно нанять на эти доллары нянечку для Лены. Сама она рвалась на работу, уверяя, что в ее газете теперь неплохо платят, к тому же она весьма и весьма соскучилась по своему делу.

Я не видел смысла торчать у входа и дальше ждать их. Шагнул в темноту пещеры, понимая, впрочем, что далеко без проводника углубляться не следует. Но, как вскоре выяснилось, далеко идти мне не пришлось.

Коля не знал даже, как отнестись к ее предложению.

С одной стороны, мужское самолюбие кричало ему, что он не может позволить жене идти работать, пока у них маленький ребенок. Она, мол, притворяется, что ей очень хочется снова включиться в журналистику, на самом деле все это из-за нужды, чего он, муж, никак не может позволить.

На узкой каменной приступке сидел и ждал меня человек. Сперва показалось, что он задремал.

С другой стороны, он знал, что Наташа на самом деле любит свою профессию, и предложенный ею вариант выхода из создавшейся ситуации, возможно, наиболее правильный.

В любом случае он не спешил с выводами и советами — пусть жена сама решит, как ей лучше поступить. А он так или иначе постарается ей помочь во всем, тем более что до выписки ему оставалось всего две недели…

Но, подойдя ближе, я увидел, что глаза его широко открыты. А потом заметил, что карие глазные яблоки закатились и окаймлены белками, изогнутыми в форме полумесяца. И тогда я понял, что произошло здесь, и так и замер на полпути, съежился в ожидании смертоносного удара. Прислушался, не раздадутся ли за спиной шаги, покосился через плечо — не маячит ли на светлом фоне у выхода знакомая по ночным кошмарам темная фигура с кинжалом в руке...

* * *

Но никого там не было. И вокруг тоже ни души. Никто за мной не пришел.

Было уже без пяти пять, и Коля, как всегда с нетерпением, посматривал на дверь палаты, с минуты на минуту ожидая появления Наташи с Леночкой на руках.

Я шагнул ближе, начал разглядывать старика в поношенной сутане. На горле блестела полоска крови, напоминала алую ленточку. Я дотронулся пальцем. Кровь была липкой, еще не свернулась. Брат Падрак...

Наконец дверь отворилась, но на пороге возник один Андрей, без своих каждодневных «пассажиров».

Я привалился спиной к мокрой стене. Пытался побороть страх. Решил сконцентрироваться на боли в спине и ободранных коленях. Пытался сообразить, что делать дальше, но мысль буксовала. К черту отсюда, из этой пещеры! Но что ждет меня там, у входа?...

— Привет, шеф, — бросил он с порога, усаживаясь на стул около кровати.

— Привет. А где мои?

И вот я наконец взял себя в руки и вышел в серый туман. Стоял на площадке, моргая, глаза отвыкли от света, и пытался собраться с мыслями.

— Сегодня я их не взял. Переживешь. Вот тебе сок, свежие газеты, так что до завтра точно дотянешь, ничего с тобой не случится.

Где брат Лео?

— Конечно, доживу. А сам чего, в таком случае, заявился? И без того каждый день приходишь. Не налюбовался еще моим болезненным видом? Торжествуешь потихоньку? — Коля улыбнулся. — Не переживай, тебе недолго осталось в начальниках ходить. Вот выпишусь…

Где конкордат?

— Нет, Коля, — Андрей говорил совершенно серьезно, не поддерживая шутливый тон, предложенный шефом, и Николай насторожился. — Я совсем по другому поводу явился, если честно. И пришел только потому, что ты действительно уже идешь на поправку и тебя можно потихоньку нагружать нашими делами.

Надо вернуться в монастырь... Никакого смысла оставаться здесь не было. Я, пошатываясь и спотыкаясь, вышел на полоску твердого песка и двинулся сквозь туман к горе, прекрасно понимая, что мне на нее не взобраться. Что ж, не получится — вернусь сюда, на пляж.

— Что-нибудь случилось?

Внезапно из белой пелены материализовались два огромных валуна, охраняющих вход в бухту. И я увидел нечто стоящее в воде, между валунами и мной. Ветер разгонял клочья тумана, я подошел поближе к воде. Стал всматриваться. Пытался разглядеть мелькнувшую в волнах фигуру. Здесь явно что-то не так.

— Странные дела.

— Говори.

А потом сделал еще шаг и увидел.

— А где твой сосед?

Из воды торчал крест. Казалось, он делает мне какие-то знаки, манит меня к себе через дождь и туман, покачивается на волнах, отвешивает поклоны...

Андрей вопросительно кивнул в сторону второй койки, теперь пустовавшей.

И все равно толком разглядеть его не удавалось. В воздухе продолжал клубиться туман, дождь хлестал прямо в лицо, ветер с моря усилился. Где-то вдалеке, через пелену дождя и тумана, просвечивал желтоватый диск солнца, кругом поднимались испарения.

— Не знаю толком. На улицу вроде подался — накинул куртку и ушел… А ты чего, Андрюха, уже и соседа моего боишься? Ты мне этой своей боязнью напомнил того странного информатора, не забыл? Я тебе про него осенью рассказывал? Который предложил нам заняться делами по-настоящему крутыми.

И вот я увидел.

Футах в десяти от меня. Я стоял в холодной воде, ботинки промокли насквозь.

— Тот тоже всего боялся да шпионов всюду искал. Но если уж и ты туда же… Тогда, брат, дела плохи, наверное.

Из песка торчал грубо сколоченный крест, воткнутый вверх ногами. Его лизали волны прибоя.

— Наверное, — спокойно согласился Дубов, еще более встревожив Самойленко.

Перевернутый крест. Древний символ предупреждения в христианском мире.

И на этом кресте был распят человек. Одна рука опустилась и безвольно болталась в такт волнам, тело уже успело распухнуть и приобрело синеватый оттенок. То был труп брата Лео.

— Да не тяни ты. Говори толком, что случилось.

— Да я не знаю, с чего и начать-то. Просто предчувствия у меня какие-то… Нехорошие.

* * *

— Ну?

— Что «ну»?

Притворяться не имело смысла.

— Что за предчувствия? Да говори же, не тяни резину в конце концов.

Я запаниковал. Я очень испугался. Я даже не пытался осмыслить ситуацию, не стал призывать на помощь здравый смысл и опыт. Я забыл о том, что в кармане у меня лежит пистолет, что я вышел на охоту, на тропу войны с этим дьяволом, этим сукиным сыном. Мне не хотелось идти в монастырь и сообщать о том, что натворил этот маньяк. И я не пошел. Я не сделал ничего того, чему на протяжении многих лет научила меня жизнь. Я просто бросился бежать.

Самойленко почувствовал, как появившаяся было в его душе тревога начинает перерастать в раздражение нерешительностью друга — в самом деле, что он все кружит вокруг да около, не может сказать ничего определенного? Считает, что перед ним барышня кисейная, не выдержит хреновых новостей или какого-нибудь морального удара?

До этого момента, с тех пор как я видел в часовне, у своих ног, тело сестры, я держался просто молодцом. Но при виде брата Лео, распятого на перевернутом кресте, мной овладел такой невыразимый ужас, что я бросился бежать сломя голову. Я мчался по пляжу, спотыкаясь, падая, вновь вскакивая на ноги, — не человек, а воплощенный в образе его слепой животный страх. Неким непостижимым образом мне удалось добраться до «улья», служившего ночлегом. Я похватал свои вещи, выбрался на дорогу, побросал все в машину, сел за руль. Сильно поцарапал бампер о каменную кладку, но выбраться из грязи и развернуться на узкой дороге все же удалось. Я ни о чем не думал. Я действовал слепо и чисто инстинктивно, с бешеной скоростью мчался по дороге, точно за мной гнались. Вот этого как раз исключать было нельзя. Он преследовал меня везде и всюду, куда бы я ни направлялся. Вспомнились все самые худшие страхи детства. Я снова был маленьким мальчиком, в ночной тьме мне мерещились разные чудовища, и мысленно я повторял строки, вычитанные в книжке, названия которой я теперь не помнил:

— Что, с Наташкой или Леночкой что-то случилось? — попробовал он угадать, что так смущает и гнетет Дубова, но безнадежно промахнулся.

Тот, кто шагает одинок

— Дурак ты, Коля. Сплюнь.

Заброшенной дорогой,

— Говори же! — зарычал Самойленко, чувствуя, что вот-вот вцепится другу в физиономию.

Не смей бояться, тверже ставь

— Ты вот этого своего информатора упомянул… А тебе не кажется, что он был во многом прав?

При каждом шаге ногу.

— Конечно, прав! Это же благодаря ему мы стали крутить «Технологию и инжениринг»…

И головой не смей вертеть,

— Я не о том, — поморщился Андрей. — А про его манию преследования, как ты выражаешься.

Пытаясь здесь и там

— В каком смысле?

Увидеть, как коварный враг

— В таком, что дело, которым мы занимаемся, интересует не только нас. А точнее, кого-то очень интересуем мы.

Крадется по кустам.

— Андрей, говори прямо, что тебе пришло в голову. Нас кто-то «пасет»?

— А ты, дружок, валяясь здесь, на больничной койке, ни разу не задумывался об обстоятельствах аварии, в которую попал?

* * *

— А что там задумываться…

— А то, что водитель «КамАЗа», судя по твоим показаниям, должен был быть либо слепым…

Так я ехал на большой скорости часа два, не меньше, потом немного успокоился и, остановив машину у обочины, доел оставшиеся со вчера хлеб с сыром. Чем дальше я отдалялся от моря, тем теплей становилось, правда, мелкий дождь не унимался, продолжал моросить. Я не обращал внимания на окрестности, даже не разглядел толком деревню, где остановился выпить кофе. Потом заказал еще кофе, а к нему яйца, сосиски, тушеные помидоры и тосты. Мной овладел какой-то совершенно зверский голод, я ел и не мог насытиться, видно, процесс пережевывания пищи приносил успокоение. И вот наконец я, сонный и отяжелевший, вышел на улицу и присел на скамью на солнышке. И смотрел, как ребятишки гоняют мяч по ярко-зеленой лужайке в парке. Смотрел на мамаш с колясками, и постепенно сердце перестало биться как бешеное, и я вновь обрел способность мыслить и рассуждать.

— …либо в стельку пьяным, — торопливо дополнил друга Самойленко, которому уже надоело в сотый раз вспоминать о том, что случилось с ним на дороге в тот прекрасный декабрьский день.

То, несомненно, было делом рук Хорстмана. Сорок лет тому назад он привез в эти края конкордат, теперь же явился вновь и устроил кровавую баню. Явился из-за меня, в этом тоже нет никаких сомнений. Знал, что я приеду искать брата Лео. Должно быть, немало узнал от Робби Хейвуда, прежде чем убить беднягу. А потом стал выжидать, следил за мной, шел за мной по пятам... и убил Лео, который мог так много рассказать мне.

— …либо убийцей!

Но почему он не убил меня?

— Что?

Итак, Хорстман следил, потом нанес удар и скрылся в тумане... Тут к моей ноге подкатился футбольный мяч. Я отбросил его назад девочке с двумя смешными косичками. Она поблагодарила меня, открыв в улыбке щербатый рот.

Коля опешил.

Неужели Андрей и впрямь считает, что обыкновенное дорожно-транспортное происшествие можно квалифицировать как спланированное и подготовленное покушение? На кого — на репортера? Да кому он нужен!

Конкордат у него. Так что я могу забыть о списке. Разве что... разве что можно найти конкордат у того человека, которому он его передаст.

— Да-да, Николай, это была попытка убрать тебя, которая лишь случайно сорвалась.

— Чушь…

Но зачем он тогда затаился в пещере, ждал чего-то и так меня и не убил? Почему не завершил начатое дело? Ведь на сей раз сделать это было так легко. Однако он оставил меня в живых... Может, потому, что успел завладеть конкордатом? Насколько важно это для него было? Добавились ли к списку имена наемных убийц Саймона? Или дело зашло еще дальше? Может, они до сих пор вносят в него все новые и новые имена?

— Тебя загнало под прицеп и заклинило там?

Нет. Это просто безумие.

Может, я уже не представляю для него интереса? Теперь, после того как он убил двух стариков, у которых был ответ на загадку ассасинов, теперь, когда в руках у него оказался конкордат? И я стал неинтересен для него и ничуть не опасен. Как аппендицит, с которым можно благополучно прожить всю жизнь.

— Да вроде. Я не помню, был без сознания…

И все-таки, почему он отпустил меня?

Может, кто-то меня теперь защищает? И этот некто отдал Хорстману приказ не трогать меня? Но кто это может быть? Был только один человек, отдающий приказы Хорстману... Саймон Виргиний. Но это было давно.

— Я беседовал со следователем, который вел твое дело. И знаю кое-какие подробности, не удивляйся.

И все равно, Хорстман может еще раз попытаться убить меня. Зачем останавливаться на полпути? Даже если я не опасен и бесполезен, почему бы не покончить со мной раз и навсегда? Почему он не убил меня в тумане, как убил тех двух несчастных стариков?...

— И что же?

Возможно, мне просто повезло. Возможно, что-то ему помешало. Или спас тот факт, что я опоздал к пещере. Может, он просто потерял меня в тумане, разминулся со мной где-нибудь на горной тропе?

— Первый раз тебе повезло, потому что твоя «бээмвуха» залетела между колесами тягача и прицепа, «тормознув» передними стойками и крышей. Иначе, если бы стукнулся передком прямо в сдвоенные оси прицепа, например, тебе была бы полная хана.

Бог ты мой, что толку от всех этих рассуждений!

— Допустим.

И тут я вдруг снова вспомнил сестру Элизабет. И мне страшно захотелось рассказать ей, через что довелось пройти. И еще страшно хотелось увидеть ее лицо, зеленые глаза... и еще, прости меня, Господи!... крепко прижать ее к груди, держать и не отпускать больше.

— Второй раз тебе повезло в том, что ты чудом успел куда-то подевать свою буйную голову, и когда «слизывало» крышу, вместе с ней не «слизало» и твои мозги.

Нет, это полый идиотизм. Это ж надо, додуматься до такого! Наверняка последствия шока.

— Очень аппетитно рассказываешь.

Я сидел на скамье. По лужайке носились ребятишки в просторных парках. Чуть вдалеке, за полосой коричневатой травы, я увидел железнодорожную станцию. Небольшое кирпичное здание, пристанище для одиноких путешественников. Я видел, как подкатил к платформе поезд, постоял минуту или две, потом тихо и плавно тронулся с места.

— Извините, не знал, Николай Сергеевич, что вы настолько чувствительная особа.

Со станции вышел мужчина, направился прямиком ко мне. Так и шел прямо по лужайке, увертываясь от играющих ребятишек. Ко мне. Остановился, поставил сумку на землю.

— Мне сказали, что тут остановка автобуса на Сент-Сикстус. — Он обернулся, оглядел дорогу. — Должен заметить, вы выглядите даже хуже, чем я предполагал. — Он снова покосился на меня. — Ваш портной пришел бы просто в ужас. Стыд и позор выглядеть таким оборванцем, порочить саму идею того, как положено одеваться истинному джентльмену.

— Ладно, продолжай свой захватывающий рассказ про мои смерти. Сколько ты их насчитал?

— Отец Данн, — слабым голосом пробормотал я.

— В третий раз, — невозмутимо продолжил Андрей, — тебе повезло дважды — во-первых, не порвался бензопровод и горючка не полыхнула вместе с тачкой и с тобой, беспомощным, и во-вторых, ты не истек кровью и не замерз, прежде чем тебя нашли и доставили в районную больницу.

— Звучит убедительно.

— Более чем убедительно. Тебя убивали, и убивали профессионально, и лишь случайно ты остался жив. И даже инвалидом по жизни не стал.

— Ну, а вот теперь ты сплюнь! — Коля, обеспокоенный своим позвоночником, слишком суеверно относился теперь к своим болячкам — оказаться в тридцать с небольшим лет, с маленькой дочуркой и молодой женой, в инвалидах? Нет уж, увольте! Лучше бы тогда сразу…

— Извини, конечно.

— Ладно, ерунда… Ты знаешь, я тебе почти поверил, — усмехнулся Николай, — но ты, Андрюша, не привел ни одного аргумента в пользу того, что водитель был подосланным убийцей, а не обыкновенным алкоголиком за рулем, залившим с утра в своем колхозе сто — двести граммов для бодрости.

4

— Я же тебе сказал сразу, что у меня не доказательства, а предчувствия. Хреновые, Коля, предчувствия, тревожные… Кстати, тебя уже однажды «наказывали» — помнишь, летом, в твоем собственном подъезде?

Он сидел в вагоне первого класса, одежда просырела насквозь, и смотрел в окно. Сквозь дождевые облака силилось пробиться солнце, озаряло пейзаж каким-то неестественным призрачным золотисто-серым сиянием. Народу в вагоне было немного. Два священника жевали сандвичи, шуршали коричневыми бумажными пакетами, доставали яблоки, натирали до блеска о грубую ткань черных своих сутан.

— Ну, ты приплел!

— Я уверен, что это тоже был акт мести — кого-то ты тогда зацепил.

Хорстман наблюдал за ними уже довольно давно, медленно перелистывая старинный молитвенник, подаренный и благословленный самим Папой Пием во время короткой аудиенции перед войной. Но вот он отложил молитвенник, снял очки, потер переносицу, на которой остался красноватый след, и закрыл холодные, как лед, серо-голубые глаза. Ночь выдалась долгая и утомительная.

— Андрюш, а детективы ты давно читал? Или, может, американских боевиков насмотрелся? Мы же тогда еще не занимались контрактами «Технологии и инжениринга»! Как же ты можешь ставить рядом эти два происшествия?

Сперва все эти разговоры с братом Лео, воспоминания о старых временах, о том, как темной штормовой ночью они переплывали Ла-Манш на маленькой открытой лодке, тесно прижавшись друг к другу и громко произнося слова молитв, чтобы перекричать вой ветра и рев валов.

Дубов несколько минут сидел молча, с нескрываемым сожалением глядя на друга — этот человек, оказывается, действительно был неисправимым романтиком в душе, не позволяя себе замечать в людях дурное.

Брат Лео немного растерялся, когда посреди ночи в келье у него вдруг появился старый приятель, с которым они не виделись почти полвека. Смущение и растерянность быстро переросли в страх. Но Хорстман успокоил его, сказал, что его прислали из Ватикана, из секретных архивов, чтобы наконец вернуть конкордат Борджиа в Рим, туда, где ему и следует находиться. Да, он пришел от самого Саймона, тот лично отдал этот приказ, и да, теперь, после всех этих лет, они в полной безопасности. Словом, Хорстман убаюкивал брата Лео этими сказками, и тот поверил. Захотел в них поверить. Затем Хорстман поведал ему, что за конкордатом охотится подлый и изворотливый журналист из Нью-Йорка, что он напал на его след, прочитав какие-то материалы о тайном братстве, и что теперь началась гонка. И соперниками в ней являются Церковь и «Нью-Йорк Таймс», где все события освещаются в самом неприглядном свете. Короче, если этих подлецов не остановить, Церкви грозит нешуточный скандал и прочие неприятности. А затем он описал этого журналиста и назвал его имя. Бен Дрискил.

Николай тоже молчал, переваривая и взвешивая версию Андрея.

Видно, чисто инстинктивно брат Лео не очень-то поверил этой истории, но страх при виде материализовавшегося из ниоткуда Хорстмана взял верх и заставил поверить. Впрочем, Хорстман, к своему сожалению и неудовольствию, прочитал во взгляде старика сомнение... Маленький жалкий старик. Они были примерно одного возраста, но Хорстман стариком себя не считал и имел на то все основания.

Наконец он заговорил:

В то утро события в пещере приняли весьма печальный оборот.

— Ты знаешь, Андрюша, меня однажды уже пытались убить за мои журналистские дела.

— Ты что? Когда?

Сомнения брата Лео вновь усилились. Он нутром чувствовал, что-то здесь не так, неспроста Хорстман заявился к нему, не с самыми лучшими намерениями. Брат Падрак, похоже, не понимал, что умирает: сложил руки перед собой и бормотал что-то. Кажется, он принял Хорстмана за ангела смерти и вскоре отключился, как космонавт, отрезанный от систем жизнеобеспечения. А вот Лео стал проблемой. Он даже пытался бежать, звал на помощь Дрискила, и Хорстман быстро прикончил его, почти что в гневе что было вовсе для него не характерно. После этого предстояло выполнить ритуал. На пляже давным-давно валялся огромный деревянный крест, возможно, он был частью распятия, некогда украшавшего храм. Дерево было изъедено насекомыми, просырело насквозь, и тут Хорстмана, что называется, осенило. Саймон бы понял его. Сорок лет тому назад во Франции Саймон сделал практически то же самое со священником, который посмел выдать их эсэсовцам...

Брат Лео был ничуть не лучше того мерзавца, предавшего их в самом конце. Из-за него распалось тогда братство, из-за него людей разбросало по всему миру, как пепел по ветру. Лео знал тайну конкордата и тем не менее собирался передать его чужаку. Ведь Саймон давным-давно призвал их к священному долгу хранить этот документ в строжайшей тайне. А Лео решил передать его Дрискилу.

— В Одессе еще. Псих с гранатой в метре от меня стоял, уже и чеку выдернул.

Нет, это просто уму непостижимо!

Да за это просто убить мало.

— Ни черта себе! — присвистнул Дубов, с нескрываемым удивлением глядя на этого совсем молодого еще мужика, на долю которого за последний десяток лет выпало столько, сколько не выпадает десятку человек за всю жизнь.

Потому и понадобился этот ритуал, древний, жестокий, проверенный веками. Лишь бы хватило сил довести его до конца...

— А снаряд, как тебе тоже, наверное, известно, дважды в одну воронку не попадает.

Туман поглотил Дрискила. Надежно спрятал его. И Хорстман не собирался его дожидаться.

— Коля, есть еще несколько моментов, которые меня сильно беспокоят.

Дрискил...

— Говори!

Отчасти Хорстман даже стал уважать его. Вцепился, как гончая, и не отпускает, идет по следу. И в то же время этот Дрискил — настоящее исчадие ада. Пусть скажет спасибо туману, иначе бы висел сейчас на кресте вместо Лео.

— Во-первых, у меня такое чувство, будто кто-то копается в наших бумагах, когда нас нет на работе.

Почему он никак не умирает?

— В смысле?

Ведь в ту ночь на катке в Принстоне Хорстман убил его. А он не умер. Точно судьба берегла его для другого, еще более страшного испытания.

— Прихожу утром в свой кабинет — и что-то не так. Чувствую, кто-то в папках на столе рылся, хотя лежат они, на первый взгляд, так, как я положил.

— Ну, брат, снова у тебя одни чувства в качестве аргумента! — разочарованно протянул Николай. — Я уж подумал, серьезное что-то…

Но где он сейчас? — вот в чем вопрос. Что будет делать, найдя брата Лео в тумане, на кресте?

— Однажды я схитрил — как в детективных романах или фильмах, не смейся.

— Не смеюсь.

Испугается он или нет?

— Я вырвал волосинку…

— На такие жертвы пошел — и все из-за своей подозрительности! — не выдержал и задорно рассмеялся Николай, запрокидывая голову.

Нет. Хорстман не думал, что Дрискил испугается.

— Ты же говорил, что выслушаешь мою информацию вполне серьезно, — строго посмотрел на него друг, и Коля поспешил побыстрее успокоиться.

Дрискил безжалостный безбожник, такие обычно не испытывают страха. Не боятся умереть, хотя и являются закоренелыми грешниками. Ему следовало бы бояться смерти, наказания за все свои грехи, что ждут его на том свете. А он не боится.

— Конечно, извини!

Странный все же человек...

— Так вот, я наслюнявил, извини за подробности, волос и прикрепил его на обложку верхней папки — так, чтобы, если кто-то посторонний, кто не знает про ловушку, откроет ее, я это сразу заметил.

Где же сейчас Дрискил? Может, следит за ним? И кто за Кем сейчас охотится? Он на секунду задумался. Как бы там ни было, Бог на его стороне.

— И? — встрепенулся Коля — информация на самом была деле важной.

Хорстман вернул очки на переносицу и решил про себя, что беспокоиться ему нечего. Мало на свете людей, могущих сравниться с ним в осторожности и бдительности. Дрискилу до него далеко.

— Наутро волосок был сорван! — торжествующим тоном завершил Андрей.

И он закрыл глаза, а руки продолжали сжимать лежавший на коленях кожаный портфель. Наконец-то конкордат Борджиа в полной безопасности. Для него этот документ был сродни чему-то живому и дорогому. Точно сердце, пульсирующее и гонящее по жилам кровь, которой предстоит наконец очистить Церковь от всей скверны... Он отчетливо помнил ту ночь в Париже, когда Саймон поручил ему и брату Лео выполнить эту важную миссию. Миссию, которая затем превратила Лео в отшельника, а самого его — в вечного странника. Дал задание и приказал дожидаться благословенных времен, когда их снова призовут спасать Церковь...

На несколько минут в комнате повисла тишина — Андрей наблюдал за реакцией Николая, а тот напряженно думал — судя по всему, кто-то и впрямь заинтересовался их работой.

* * *

Николаю нужно было срочно найти какой-нибудь контраргумент, который бы поставил данные Дубова под сомнение — версия могла быть принята только тогда, когда была бы стопроцентная уверенность в ее неопровержимости.

Бобина с пленкой вращалась медленно, голоса наполнили комнату. Немного резкие и визгливые, лишенные басовых нот, но качество записи была сейчас не главное.

И Самойленко нашел!

— Неделю тому назад он побывал в Александрии. Встречался там с нашим старым другом Клаусом Рихтером...

— Шутите! С Рихтером? Нашим Рихтером? Вы вроде бы говорили, он однажды страшно напугал вас?

Довольный собой, он шлепнул себя ладонью по лбу, рассмеялся и воскликнул:

— С ним, ваше святейшество. И да, он действительно напугал меня.

— Эта прямота, Джакомо, она уже стала твоим вторым я.

— Андрюша, Шерлок Холмс ты мой дорогой! А про Татьяну Сергеевну ты забыл?

Шторы были опущены, не пропускали в комнату ни единого лучика серого предрассветного утра. За лужайкой, окаймленной соснами, тянулись площади и улицы Рима с висевшей над ними коричневатой пеленой смога. Садовник подстригал кусты с помощью какого-то инструмента судя по звуку, то была электропила с цепным приводом Звук проникал через тяжелые шторы и высокие стеклянные двери террасы. Жужжит точно оса, выискивающая очередную жертву, чтобы ужалить.

— Про какую Татьяну Сергеевну?

— И он видел там еще одного человека, который затем покончил с собой.

— Про уборщицу нашу, милый ты мой! Она пришла себе тихонечко вечерком или утречком, когда вас, оглоедов, нет в кабинетах, смахнула тряпкой твой волос, не подозревая, какая важная операция проводится у нее под носом, — и все! А ты тем временем ловишь злоумышленников, покушающихся на тайны редакции программы «Деньги».

Он был уверен, что своим гениальным открытием застанет Андрея врасплох, но тот сидел все так же невозмутимо, а когда Николай отсмеялся, спокойно ответил:

— Кто он?

— Отпадает. Вообще-то Я не думал; что ты принимаешь меня за такого идиота.