— Мы питаем надежду, что Абдуллы больше нет, — произнес Иенсен.

— О, он получил по заслугам?

— Мы на это надеемся, — кивнул Иенсен.

— Его кто-то зарезал?

С минуту Иенсен молчал, и Ингхэм почувствовал облегчение, потому что молчание Иенсена означало, что он не собирается посвящать Ину в историю вторжения в его бунгало. Затем он произнес:

— Создается впечатление, что кто-то встал на защиту своей собственности и стукнул старого сукиного сына по башке.

— Что за варварский способ! — воскликнула Ина, как если бы просматривала синопсис телевизионного сценария. — Откуда вы это знаете?

— О, кто-то сболтнул за стаканом.

— Вы хотите сказать, что его убили?

— Он просто исчез из наших мест.

Ингхэм видел, что история с арабом живо захватила Ину. Она собиралась сказать что-то еще, но в следующую минуту на противоположном конце террасы появился Адамс. Оглядываясь по сторонам, он искал свободный столик. Ингхэм поспешно поднялся:

— Извините меня, я на минуту.

Ингхэм пригласил Адамса присоединиться к их компании, и они направились к столику, за которым Ина и Иенсен продолжали беседу.

— Ина, — начал Ингхэм, — я хочу представить тебе мистера Адамса.

Улыбаясь и протягивая Адамсу руку, Ина выглядела необыкновенно очаровательной.

— Здравствуйте, мисс Паллант! Вы к нам надолго? — поинтересовался Адамс.

— Пока не знаю. Может, на недельку, — ответила она.

«Весьма осторожный ответ», — подумал Ингхэм. Он сделал знак одному из сыновей Мелика, чтобы тот подошел и принял заказ у Адамса.

Адамс сделал заказ по-арабски.

— Ингхэм говорил мне, что вы здесь уже довольно давно, — сказала Ина.

— Да, больше года. Мне нравится здешний климат — если, разумеется, у вас есть возможность обзавестись кондиционером. Ха-ха! — НОЖ радостно рассмеялся. — Но вы должны мне рассказать все о Штатах. Я не был дома уже полтора года. Все, что я читал, — это «Таймс» и «Ридерс дайджест» да еще время от времени парижские и лондонские газеты.

— А что вы хотите узнать? Я целый день сижу в своем офисе, как в норе, затем еду в метро до Бруклина. Я не уверена, что хорошо разбираюсь в том, что происходит вокруг.

— О, расизм. Война во Вьетнаме. И… хм… так сказать, дух, атмосфера. Это узнается не из газет.

— Гм… — Ина улыбнулась Ингхэму, затем снова посмотрела на Адамса. — В этом году снова было жаркое лето, а также целая волна выступлений против расизма. И против войны во Вьетнаме! Как мне кажется, оппозиция становится все более организованной. Но я уверена, вы об этом тоже читали.

— А как ваши настроения как простой гражданки?

— Как простая гражданка я считаю, что все это напрасная трата времени, денег и человеческих жизней, — ответила Ина. — Разумеется, трата денег не для всех, поскольку война всегда обогащает чьи-то карманы.

Адамс некоторое время молчал. Ему подали заказанного им ягненка. Ингхэм налил в его бокал вино.

— Вы одобряете войну? — задала вопрос Ина.

— О да, — с убежденностью ответил Адамс. — Видите ли, я антикоммунист.

Ингхэм был благодарен Ине за то, что она не сказала: «И я тоже». Она просто продолжала смотреть на Адамса с легким любопытством, как если бы он признался ей, что является членом Американского легиона — кем он вполне мог бы и быть, подумал Ингхэм.

Иенсен широко зевнул, прикрыл рот широкой ладонью, потом уставился куда-то в темноту за террасой.

— Ну, мы непременно одержим победу — даже если только в техническом смысле. Как мы можем проиграть? Но, возвращаясь к более приятной беседе, скажите, каковы ваши планы, пока вы здесь?

— Я еще не строила никаких планов, — ответила Ина. — А что бы вы мне предложили?

НОЖ был просто полон идеями. Сус, Джебра, поездка на верблюдах по побережью, посещение развалин Картажа, обед в Сиди-Бу-Зид, посещение базара в городке, о котором Ингхэм даже не слышал, — в тот день, когда там устраивается широкий базар.

— Боюсь, я не смогу поехать во все эти места одна, — сказала Ина. — Я полагаю, что Ингхэму нужно работать. Он не обязан развлекать меня.

— О? — Глядя на Ингхэма, Адамс расплылся в своей пухлой, бурундучьей улыбке. — После стольких дней одиночества у вас не найдется времени показать хорошенькой девушке окрестности?

— Я и словом не обмолвился о том, что должен работать, — возразил Ингхэм.

— Я буду просто счастлив повозить вас немного по округе, если Говард так занят, — предложил Ине Адамс.

— А я могу показать вам испанскую крепость, — добавил Иенсен. — Только беда в том, что у меня нет машины.

Ингхэм— был доволен, что все нашли общий язык.

— Но завтрашнее утро мое, — заявил Ингхэм. — Возможно, мы съездим в Сус или что-то в этом роде.

Все вместе они отправились выпить кофе в «Кафе де ла Плаж». Ине там тоже очень понравилось.

— Оно выглядит настоящим, — сказала она.

Когда пришло время прощаться, Адамс настоял, чтобы Ингхэм отвез Ину к нему в бунгало выпить напоследок. Иенсен отправился домой. НОЖ уехал на своем «кадиллаке».

— Андерс грустит из-за своей собаки. — И Ингхэм рассказал Ине о том, что случилось.

— Господи, как печально. Я и не подозревала, что арабы так жестоки.

— Только некоторые из них, — заметил Ингхэм.

Ина восхитилась бунгало Адамса. Ингхэм заранее знал, что оно должно ей понравиться. Адамс даже показал ей свою спальню. Шкаф, разумеется, был заперт, поскольку в двери не торчал ключ.

— Я немного скучаю по дому вдали от родины, — признался Адамс. — Да у меня и нет больше дома в Штатах. Хотя я по-прежнему владею домом в Коннектикуте. — Адамс указал на фотографию в гостиной. — Но практически вся обстановка продана, так что дом пуст. Надеюсь, что я поселюсь там, когда однажды выйду на пенсию.

После выпивки Ина заявила, что страшно утомлена и ей пора спать. Адамс проявил живое участие и тут же принялся высчитывать, который теперь точно час по нью-йоркскому времени. Желая ей спокойной ночи, он едва не поцеловал Ине на прощание руку.

— Говард слишком много работает. Заставьте его хоть немного развлечься! Спокойной ночи вам обоим!

Когда они сели в машину, Ингхэм спросил:

— Что ты о нем думаешь?

— О, он просто классический образец оптимиста! — Она засмеялась. — Но он выглядит таким счастливым. Я думаю, они все такие. Для них это самый лучший мир из всех возможных.

— Да, ты права. Однако мне кажется, что ему немного одиноко. Его жена умерла пять лет назад. Я знаю, он будет на седьмом небе от счастья, если ты проведешь с ним день или хотя бы часть дня и позволишь повести себя куда-нибудь пообедать. — Ингхэм предлагал это вполне искренне, но, подумав о том, что Адамс может разболтать Ине про инцидент с Абдуллой той ночью, почувствовал себя не в своей тарелке. Ему не хотелось, чтобы Ина узнала подробности. Даже столь незначительные, о которых было известно Адамсу. Зачем это? Такое только угнетает и добавляет уродства жизни. Ингхэм подогнал машину по гравиевой дорожке к парадной двери отеля.

— Что случилось, милый?

— Ничего. Почему ты спрашиваешь? — «Неужели она способна читать мои мысли? — удивился Ингхэм. — В темноте?»

— Наверно, ты устал не меньше меня.

— Не совсем. — Он поцеловал ее в машине, затем проводил до холла, где она взяла свои ключи. Он пообещал позвонить ей завтра утром, но не раньше десяти.

Иенсен еще не лег, когда Ингхэм вернулся домой.

— Она кажется славной девушкой, — сказал Иенсен об Ине.

Наверное, подумал Ингхэм, в устах Иенсена это прозвучало как высокая оценка. И он полностью был с ней согласен.

Глава 19

На следующий день Ингхэм и Ина отправились в Сус. Они полюбовались военным кораблем в порту, выпили холодного пива (стояла одуряющая жара) в кафе, где Ингхэм уже однажды побывал. Ина пришла в дикий восторг от базара. Она загорелась идеей купить несколько циновок, но решила, что не сможет взять их с собой в самолет. Ингхэм предложил послать их ей по почте, так что они купили четыре, разных размеров и расцветки.

— А пока, — решила Ина, — ты можешь постелить их у себя на полу. Повесь одну на стену. Это украсит твою квартиру! — Она приобрела для него большую керамическую вазу с глазурью и несколько пепельниц, а для себя — белую феску.

Феска ей очень шла.

— Я не стану носить ее здесь. Подожду, пока не вернусь в Нью-Йорк. Ты только представь себе! Потрясающая шляпка за доллар и десять центов!

Энтузиазм Ины изменил восприятие окружающей обстановки Ингхэмом. Теперь ему нравились белозубые улыбки лавочников и блестящие глаза ребятишек, выпрашивавших у них миллимесы. Ингхэму неожиданно захотелось быть женатым на Ине. А почему бы и нет, подумал он. Стоит только попросить ее об этом. Ина к нему не изменилась. Джон Кастлвуд как бы и не существовал никогда в их жизни.

— Мы могли бы поехать в Джебру завтра, — предложил Ингхэм за ленчем. Он повел ее в самый лучший ресторан, который только смог найти, так как она не хотела есть в отеле, как бы хорошо там ни кормили.

— Твой друг Адамс обещал свозить меня куда-нибудь завтра утром.

— О, у тебя с ним было свидание?

— Он позвонил мне сегодня утром, как раз около десяти.

— Хорошо. — Ингхэм улыбнулся. — Тогда я завтра поработаю.

— Как плохо, что у тебя нет телефона.

— Я всегда могу позвонить тебе. От Мелика или из кафе.

— Да, но мне хотелось бы поболтать с тобой вечером.

Несколько раз Ина звонила ему поздно вечером из своего дома в Бруклине. Это не всегда было удобно, поскольку телефон находился в гостиной.

— Я могу присутствовать персонально. Всю ночь. Хочешь?

— Всю ночь? Но ведь ты не захочешь оставаться до завтрака, верно?

Ингхэм промолчал. Он знал, что сегодня вечером может остаться у нее в номере. И не ждать завтрака.

День пролетел, как сладкий сон. Никуда не надо было спешить, ни с кем не надо было встречаться. Они поехали ужинать в «Фурати», где потом немного потанцевали. Ина отлично танцевала, но не слишком увлекалась танцами. Два молодых араба в строгих европейских костюмах приглашали ее танцевать, но она отказала обоим.

На открытой террасе, где они сидели за столиком, было довольно темно. Единственным источником света служил полумесяц в небе. Ингхэм чувствовал себя счастливым и успокоенным. Ему как бы слышался вопрос Ины: «Все и вправду так же, как раньше? Ты действительно ни в чем не упрекаешь меня?» Однако ему казалось, что заводить разговор на эту тему не стоит.

— О чем ты думаешь? — спросила она. — О своей книге?

— Я думаю о том, что люблю тебя одинаково сильно, как в постели, так и вне ее.

Она тихонько рассмеялась, одним горлом.

— Давай поедем домой. В отель. — Пока Ингхэм пытался поймать взгляд официанта, она сказала: — Я должна купить тебе другие запонки. Как ты думаешь, у них здесь можно найти хорошие? Мне бы хотелось купить запонки и для Джои.

Покидая номер Ины немногим позже часу ночи, Ингхэм подумал, что хотел бы жить с нею вместе. Хорошо бы, чтобы в номере имелась еще одна комната, где он смог бы работать — днем, разумеется. Затем он вспомнил о своих непрезентабельных комнатках, ожидавших его на улице Эль-Ут, и порадовался, что они у него есть. Он знал, что от усталости и счастья у пего слегка кружится голова.

На следующий день ему работалось с необыкновенной легкостью и он написал восемь страниц. Но во время коротких перерывов между работой он думал лишь о Ине. Останется ли она с ним на все три недели своего отпуска или улетит в Париж уже через неделю? Упаковывать ли ему свои вещи и лететь вместе с ней? И если нет, то почему? А если он решится сделать ей предложение, то когда лучше всего начать этот разговор? И нужно ли им более серьезно (на самом деле они пока это никак еще не обсуждали) поговорить о Джоне Кастлвуде или лучше избегать этой темы? Он принял решение только по поводу последнего: ему не стоит заводить этот разговор. И если Ина не заговорит об этом, ему самому не следует этого делать.

Он позвонил ей в отель от почты в четыре тридцать, но Ины на месте не оказалось. Ингхэм оставил сообщение, что позвонит в семь тридцать. К этому времени она наверняка вернется, подумал он.

— Ты куда-то собираешься сегодня вечером? — спросил его Иенсен, когда Ингхэм вернулся. Он мылся во дворе.

— Да. Если только НОЖ не продержит Ину при себе весь вечер. Хочешь пойти с нами, Андерс? Я подумал, что мы могли бы съездить в Тунис для разнообразия.

Иенсен, как всегда, помедлил с ответом.

— Нет, спасибо, я…

— Да хватит тебе, что тебя останавливает? Давай поищем в Тунисе местечко повеселее.

И Иенсен сдался на его уговоры.

В семь тридцать Ингхэм отправился на поиски Ины. Он прихватил с собой позабавившее его письмо от одного из своих почитателей, полученное им сегодня. Этот парень из Вашингтона писал, что взял почитать из местной библиотеки его книгу «Игра в «Если» и пришел в дикий восторг от прочитанного, однако предлагал улучшить ее, изменив конец, и его идея полностью сводила на нет замысел всей книги.

Ина была у себя. Она пригласила его войти.

Она одевалась и красилась перед зеркалом. Он поцеловал ее в щеку.

— Я пригласил Иенсена с нами. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Нет. Правда, он ужасный молчун, — немного насмешливо обронила она.

— Не всегда. Я попробую разговорить его сегодня. Иногда он бывает очень забавным. Как-то во всех газетах писали о свадьбе неких королевских особ, кажется у него на родине. Ему это осточертело читать, и он выразился следующим образом: «Сексуальные взаимоотношения всегда вызывали у публики преувеличенный интерес, но, когда на простынях вышиты королевские монограммы, она вообще сходит с ума». — Ингхэм рассмеялся.

Ина, по-прежнему наклонившись к зеркалу, тоже тихонько рассмеялась.

— Он сказал, что сам бы ничего не смог при таких обстоятельствах.

— Он гомик, верно?

— Да. Я же говорил тебе. А что, это так заметно? Мне так не кажется.

— О, женщина всегда это чувствует.

«Потому что гомосексуалисты не выказывают к ним интереса», — подумал Ингхэм.

— Чем ты занималась сегодня с НОЖем?

— С кем?

— С НОЖем. Нашим Образом Жизни. Адамсом.

— О, мы ездили в Картаж. Полюбоваться Сиди… как дальше?

— Сиди-Бу-Зид.

Она повернулась от зеркала, улыбаясь.

— Он и вправду очень много знает. Из истории и о прочих вещах. А кофейный домик в Сиди просто сказочный! Тот, что наверху.

— Да. Где все возлежат на циновках, как в Греции. Я надеюсь, что НОЖ оставит и мне хоть что-нибудь интересное, чтобы я мог показать тебе.

— Не будь глупым. Я приехала сюда не для того, чтобы заниматься туризмом. Я приехала повидаться с тобой. — Она пристально смотрела на него; и хотя она не бросилась ему на шею, для него это значило куда больше, чем если бы она его поцеловала.

Она была женщиной, на которой он собирался жениться, подумал Ингхэм. И жить с нею до конца своей жизни. Ингхэм уже намеревался нарушить возникшее молчание, становившееся невыносимо значимым, и извлечь на свет божий позабавившее его письмо, когда она неожиданно спросила:

— Кстати, а эта история с Абдуллой — правда? Его действительно убили неподалеку от отеля?

— Не знаю. Насколько мне известно, никто ничего толком не знает.

— Но Фрэнсис утверждает, что ты слышал крик. Он говорит, кричали на твоей террасе.

Упоминал ли НОЖ о захлопнувшейся двери? Вполне вероятно. Наверное, разболтал, что французская пара из соседнего бунгало слышала, как кто-то упал, а потом хлопнули дверью.

— Да, я слышал. Но ведь было два часа ночи. Темно.

— И ты не выглянул?

— Нет.

Она смотрела на него вопросительно:

— Это любопытно, ведь с той ночи араб исчез. Ты считаешь, что его убили другие арабы?

— Кто знает? Абдулла не пользовался любовью своих соотечественников. Подозреваю, что в драке они способны на все. — Ему захотелось рассказать ей об арабе с перерезанным горлом, но он передумал, потому что не хотел ее шокировать. — Я видел довольно неприятное происшествие как-то ночью возле «Кафе де ла Плаж». Один из арабов здорово набрался. Его выставили за дверь, и он долго стоял на песке, неподвижно уставившись взглядом на дверь с таким угрожающим видом, как если бы собирался достать этого парня даже из-под земли. Никогда не забуду его застывшего взгляда.

Долгое молчание Ины угнетало его. Допустим, она узнает правду, подумал он, например от Иенсена. Тогда в ее глазах он окажется трусом и лжецом. Ингхэм едва не поддался порыву рассказать ей всю правду. Неужели она столь ужасна?

— Ты выглядишь обеспокоенным.

— Нет, — возразил он.

— Как тебе сегодня работалось?

— Хорошо, спасибо. Мне очень понравились новые циновки.

— Какой смысл жить аскетом? Послушай, милый, если этого араба разорвали на куски или сделали еще что-то в этом роде, не бойся, я не упаду в обморок. Мне доводилось слышать о расчленении тела и прочих зверствах и раньше. Именно это случилось с ним?

— Я не видел, кто это был, Ина. А парни из отеля ни за что не скажут, что они сделали с ним. Возможно, Адамсу известно нечто большее. — Слабая надежда, что ему удалось усыпить ее подозрения, слегка успокоила его. — Пойдем. Я обещал Иенсену зайти за ним.

На своей улочке он выскочил из машины и подбежал к дому. Он опаздывал минут на десять, хотя знал, что Иенсен не станет сердиться и, скорее всего, даже не заметит этого. Ингхэм покричал ему со двора, и Иенсен сразу же спустился вниз.

— Ина считает, что ты не слишком-то разговорчив. Так что постарайся сегодня быть немного полюбезнее, — попросил его Ингхэм.

Они отправились в «Кафе де ла Плаж», где тоже можно было выпить скотч. Иенсен заказал свой букхах. Ина попробовала и не одобрила этот напиток. Ингхэму показалось, что сегодня вечером на него смотрели более пристально, чем обычно. Или это потому, что он пришел с красивой женщиной? Иенсен, казалось, не замечал любопытных взглядов присутствующих. Только пухлый молодой бармен, который уже хорошо знал Ингхэма, приветливо улыбался им.

— Вам у нас нравится, мадемуазель?… Вы надолго к нам? — обратился бармен к Ине по-французски. — Вам здесь не слишком жарко?

Они находились у стойки бара.

Ине, кажется, понравилось дружелюбие бармена.

Во время ужина у Мелика Иенсен, сделав над собой усилие, принялся расспрашивать Ину о ее жизни в Нью-Йорке и о ее семье. Она упомянула двух славных тетушек, одну вдову, а вторую никогда не бывавшую замужем, которые жили вместе и по воскресеньям приезжали погостить. Она рассказала ему о своем брате Джои, не углубляясь в его болезнь и говоря больше о его картинах.

— Я постараюсь запомнить его имя, — сказал Иенсен.

Ина пообещала прислать ему каталог последней выставки брата, и Иенсен дал ей свой адрес в Копенгагене, на случай, если его уже не будет в Хаммамете, когда она надумает выслать его.

— Это адрес моих родителей, у меня пока нет своей квартиры, — пояснил Иенсен. — Я буду поддерживать связь с Ингхэмом в том случае, если уеду.

— Я на это надеюсь, — быстро сказал Ингхэм. — Несомненно, я уеду раньше тебя.

Ингхэму вовсе не хотелось лишаться компании Иенсена. Ингхэм посмотрел на Ину, наблюдавшую за ними обоими. Какая-то она сегодня странная, решил Ингхэм. Даже скотч не помог ей расслабиться.

— В Копенгагене вы вернетесь к своей работе? — спросила Ина.

— Иногда я пишу декорации к спектаклям. У меня это неплохо получается. Но я счастливчик, моя семья выделяет мне каждый месяц небольшую сумму. — Он пожал плечами. — Они ничего не отрывают от себя. Это все равно мое по наследству и никому не в тягость. — Он улыбнулся Ингхэму. — Я скоро увижу, что за свежая кровь вольется в нашу неугомонную маленькую семью.

Ингхэм улыбнулся. Он понимал, что с отъездом Иенсена и Ины и с практически законченной книгой, которую останется только отредактировать и начисто перепечатать, ему будет страшно одиноко. И все же ему не хотелось думать о том дне, когда он должен будет уехать отсюда. Если, разумеется, ему не удастся спланировать что-либо вместе с Иной. Возможно, их совместное возвращение в Нью-Йорк. Они могли бы пожениться, могли бы вместе подыскивать жилье для них. (Его апартаменты тесноваты для двоих.) Нет никакой необходимости все время жить на Бруклин-Хиллз и присматривать за Джои, подумал Ингхэм. На этот счет можно будет что-то придумать.

— Не хотите завтра утром взглянуть на крепость? — предложил Иенсен Ине. — Если вы не против прогуляться по берегу, то это недалеко от отеля, особенно если мы будем чередовать прогулку с купанием.

Иенсен договорился зайти за ней около одиннадцати часов. И после кофе он ушел.

Ингхэм решил, что Иенсен вел себя сегодня вполне по-светски, и ждал, что Ина выскажет похвалу ему, по она молчала.

— Хочешь пройтись по пляжу? — предложил он. — Какие на тебе туфли?

— Мне хочется пойти босиком.

Ингхэм оплатил счет. Иенсен оставил восемьсот миллимесов.

Песок на пляже оказался приятно теплым. Ингхэм нес туфли Ины и свои. Луны не было. Они держались за руки, скорее чтобы не разлучаться в темноте, чем ради удовольствия, подумал Ингхэм.

— Ты сегодня какая-то грустная, — заметил Ингхэм. — Это Адамс расстроил тебя?

— Да что ты, он само веселье. Нет, просто я думала о Джои.

— Как он… на самом деле? — У Ингхэма что-то кольнуло в груди, когда он задал этот вопрос, однако ему показалось, что он прозвучал не слишком участливо.

— Иногда он чувствует себя настолько не своим в этой жизни, что не может спать. Но я бы не сказала, что ему становится все хуже. — Ина говорила торопливо, потом на несколько секунд замолчала. — Я считаю, что ему следует жениться. Но он никогда этого не сделает.

— Понятно. На Луизе. Она действительно разумная девушка?

— Да. К тому же ей известно все о его болезни. — Шаги Ины по песку становились все медленнее, затем она остановилась и расслабила пальцы ступней. — Самое забавное… на самом деле ужасное — это то, что он вбил себе в голову, будто любит меня.

Ее пожатие было едва заметным, почти неощутимым. Ингхэм стиснул ее пальцы:

— Что ты имеешь в виду? — Они почти перешли на шепот.

— Именно это. Я не говорю насчет сексуального влечения. Это просто смешно. Но это не дает ему обратить свою любовь на кого-нибудь другого. Ему следует жениться на Луизе. Никто не может на сто процентов утверждать, что у него не может быть детей.

— Я тоже так думаю, — произнес Ингхэм, хотя вовсе не был в этом уверен.

Ина смотрела себе под ноги.

— Не могу сказать, что я в ужасе, но меня это беспокоит.

— О, любимая! — Ингхэм нежно обнял ее. — Что… что он говорил тебе?

— Он говорит, что никогда… никогда не будет испытывать к другой женщине тех чувств, которые питает ко мне. И все остальное в том же духе. И он вовсе не подавлен из-за этого. Как раз наоборот. Он воодушевляется, когда начинает говорить о своей любви. И, самое ужасное, я знаю, что это правда.

— Ты должна уйти из этого дома, дорогая. Понимаешь, дом достаточно большой, чтобы ты могла поселить в нем кого-то еще, кто мог бы жить рядом с Джои, если ему необходимо…

— О, мама не сможет за ним присматривать, — прервала его Ина. — Единственное, в чем он нуждается, так это в том, чтобы кто-то заправлял его постель. Хотя он уже несколько раз справлялся с этим сам. Он даже может принимать душ без посторонней помощи. — Она приглушенно рассмеялась.

Да, у Джои своего рода собственная квартира на первом этаже, припомнил Ингхэм.

— Тебе необходимо переехать. Я не знаю, из-за чего ты сегодня грустишь, но я вижу, что это не дает тебе покоя.

Она повернулась к нему:

— Я скажу тебе кое-что забавное, Говард. Я начала ходить в церковь. Последние два или три месяца.

— Хм… я не думаю, что это забавно, — ответил Ингхэм, которого эта новость сильно удивила.

— Но я не слишком верю во все это. Просто я чувствую себя успокоенной, когда вижу седые головы, слушаю пение и проповедь. Это действует на меня умиротворяюще. Ты понимаешь, что я имею в виду? Всего только на часок, по воскресеньям. — Ее голос дрогнул от подступивших к горлу слез.

— О, любимая! — Ингхэм прижал ее к себе. Огромное чувство захлестнуло его, и он зажмурил глаза. — Я никогда не испытывал такой нежности ни к кому на свете, как сейчас к тебе, — выдохнул он.

Она всхлипнула на его плече, потом отстранилась и отбросила назад волосы.

— Пойдем обратно.

Они пошли назад к городку, к мерцающим белым светом стенам крепости — памятнику проигранного когда-то сражения (в противном случае испанцы остались бы здесь надолго).

— Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне обо всем, что тебя мучит. Если не сейчас, то когда-нибудь в другой раз.

Но она молчала.

Она должна уйти из этого дома, думал Ингхэм. Этот дом выглядел таким гостеприимным, в нем не чувствовалось ничего мрачного, ничего навеянного темным духом прошлого, но для Ингхэма он теперь казался самым гиблым местом на свете. Именно сейчас следует предложить ей нечто позитивное, подумал он. Правда, сейчас не самый подходящий момент, чтобы спрашивать, согласна ли она выйти за него замуж. Неожиданно он твердо произнес:

— Я хотел бы, чтобы мы жили в Нью-Йорке вместе.

К его удивлению и разочарованию, она вообще ничего не ответила.

Только возле машины попросила:

— Я сегодня не слишком хорошо себя чувствую. Ты не мог бы отвезти меня в отель, милый?

— Ну конечно же.

В отеле он поцеловал ее на прощание и пообещал отыскать где-нибудь часа в четыре, после ее экскурсии с Иенсеном в крепость. Когда он вернулся к себе, у Иенсена не горел свет, и Ингхэм несколько минут раздумывал во дворе, испытывая желание разбудить и поговорить с ним. Затем он поднял глаза на окно Иенсена и увидел, что свет зажегся.

— Это я, — подал голос Ингхэм.

Иенсен свесился с подоконника.

— Я не спал. Который теперь час? — позевывая, сказал он.

— Около полуночи. Можно к тебе подняться на минутку?

Сонный Иенсен оттолкнулся от подоконника назад, а Ингхэм поднялся к нему по ступеням. На Иенсене были свободно болтавшиеся на его худой фигуре шорты.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет. Я просто хотел сказать… скорее попросить… чтобы ты завтра ничего не говорил Ине об Абдулле. Видишь ли, я рассказал ей то же, что и Адамсу, — что я даже не открывал дверь.

— Ладно. Не скажу.

— Боюсь, это ее шокирует, — сказал Ингхэм. — А у нее и без того хватает проблем. Ее брат… тот, о котором она тебе рассказывала, инвалид. Это ее здорово угнетает.

Иенсен закурил сигарету.

— Ладно, я все понимаю.

— Ты ей еще ничего не говорил, а?

— Что ты имеешь в виду?

То, что для Иенсена казалось не слишком понятным, для Ингхэма всегда выглядело очевидным.

— Что я бросил в него пишущей машинкой… и, возможно, убил его.

— Нет. Ничего такого я ей не говорил.

— И не говори, пожалуйста.

— Хорошо. Будь спокоен.

Несмотря на то, что Иенсен пообещал это довольно небрежно, Ингхэм знал, что может положиться на него, потому что, когда Иенсен говорит: «Это не имеет значения», для него это так и есть.

— Дело в том… я вынужден признать… я стыжусь этого поступка.

— Стыдишься? Чепуха! Католические бредни. Точнее, протестантские. — Иенсен откинулся на кровать, вытянув свои загорелые до черноты ноги поверх одеяла.

— Но я совсем не протестант. Скорее я — никто.

— Стыдишься себя — или того, что могут подумать о тебе другие?

В слове «другие» прозвучал намек на презрение.

— Того, что подумают другие, — ответил Ингхэм. «Другими» были только Адамс и Ина, пришло ему на ум. Он надеялся, что Иенсен укажет на это, но тот промолчал.

— Ты можешь положиться на меня. Я ничего не скажу. Не принимай все так близко к сердцу. — Иенсен опустил ноги на пол, чтобы дотянуться до пепельницы. Ингхэм ушел от него с ужасным чувством, что уронил себя в глазах Иенсена, показав свою слабость и трусость. Начиная с той ночи в пустыне он был искренен с Иенсеном. Но странно, насколько глубоко он чувствовал себя теперь виноватым, хотя и знал, что может положиться на Иенсена, даже если тот слегка перебрал спиртного. Иенсен не был слабаком. Ингхэм неожиданно вспомнил смазливого арабского мальчишку, который иногда мелькал в переулке рядом с их домом и всегда перекидывался несколькими словами по-арабски с Иенсеном. Дважды Ингхэм видел, как Иенсен велел тому убираться прочь, раздраженно махая рукой. Иенсен признался, что как-то раньше спал с ним. Парнишка казался Иенсену отвратительным, приставучим, ненадежным и даже больным. Несмотря ни на что, у Иенсена был твердый характер.

Глава 20

Ингхэм не мог заснуть. Ночь выдалась удушающе жаркой и тихой. После вылитого на голову ведра воды он буквально через несколько минут снова покрылся потом. Ингхэм не обращал на это внимания, поскольку привык к неудобствам. Сейчас его полностью занимали собственные мысли. Думая об Ине, он чувствовал, как его сердце переполняется нежностью и любовью к ней. Это было большое, всепоглощающее чувство, охватившее мир вокруг, его самого, тех, кого он знал, всех на свете. Ина находилась в центре этого мира, являлась его главным сокровищем. Он думал о ней не только как о красивой женщине, но также о ее прошлом и о том, что сделало ее такой. Она призналась ему, что в детстве чувствовала себя отвергнутой из-за Джои, который, будучи больным от рождения, поглощал всю заботу, внимание и любовь родителей. Она изо всех сил старалась быть лучшей ученицей в школе (в Манхэттене, где тогда жила ее семья), чтобы привлечь к себе внимание. Потом поступила в Хантер-колледж и получила диплом с отличными оценками, в особенности по английской литературе. В двадцать лет Ина влюбилась в еврейского юношу, которого более или менее одобрили ее родители (он был физиком, аспирантом Колумбийского университета, насколько помнил Ингхэм), однако его семья заставляла Ину чувствовать себя неуверенно, поскольку не одобряла выбор сына, хотя и не отрицала, что он волен жить собственной жизнью. Из этой любви ничего не вышло, кроме нескольких месяцев страданий для Ины да нескольких более низких оценок в дипломе, которых, как она говорила Ингхэму, у нее могло бы не быть, если бы не ее разбитое сердце. Еще раньше, лет в пятнадцать, она воспылала страстью к девушке, бывшей немногим старше ее самой, настоящей лесбиянке, хотя до этого подобных наклонностей за собой не замечала. Ингхэм слегка улыбнулся, подумав, как тяжело было девочке-подростку переживать такое в одиночестве, боясь поделиться с кем-нибудь случившимся. Подобные истории случаются почти с каждым и лет в двадцать пять — тридцать напрочь забываются — это как камни в бурном потоке реки, которую надо переплыть, — они причиняют нам раны и боль, хотя мы к ним бессознательно заранее готовы; или как боль и муки рождения, которые не оставляют о себе даже слабой памяти. А потом был недолгий брак, всего полтора года, с блестящим сценаристом Эдгаром — как там его? (Ингхэм был рад, что не помнил его фамилию), — который оказался на поверку тираном, горьким пьяницей и драчуном, несколько раз избившим Ину, и который через пару лет после их развода погиб в аварии.

И вот теперь Ина любит его, любит своего брата Джои и обратилась к церкви за моральной поддержкой и наставлением на путь истинный. (Интересно, насколько все это глубоко, подумал Ингхэм.) На какой путь когда-либо указывала церковь, кроме пути смирения? Ну и конечно же вечное «не согреши»! Будь то ужасный конфликт с мужем, семьей или кем-то еще — или, к примеру, беспросветная бедность, — церковь всегда предлагает смириться со всем этим, подумал Ингхэм, и ему почему-то вспомнилась религия арабов.

Мысли Ингхэма вернулись к Ине. Он был рад, что теперь они достаточно взрослые, чтобы знать цену нежности и утратить часть свойственной юности самоуверенности и эгоцентризма. Они как два мира, похожих и непохожих одновременно, сложных, но способных объясниться друг с другом и, как он надеялся, многое дать друг другу. Ему на память пришло несколько заметок из его блокнота о чувстве идентичного и индивидуального, которые он сделал для своей книги. (Так вышло, что он пока их не использовал.) Ему очень хотелось прочесть некоторые строки Ине. Интересно, что бы она сказала на это? Один отрывок он выписал из прочитанной им книги. В нем говорилось о детях из многодетных семейств, обучавшихся в одной из американских начальных школ. Эти дети, жившие в битком набитых домах, почти не знали радости — ни в жизни, ни в учебе. Но потом в школе им выдали по маленькому зеркальцу, в котором они могли видеть себя. И с тех пор каждый ребенок осознал, что он личность, не похожая на других, с собственным, не похожим на других, лицом. С этого момента внутренний мир каждого ребенка разительно изменился.

Ингхэм резко почувствовал, как сильно угнетает Ину трагедия Джои, всю ту тоску и боль, которую болезнь брата причиняла ей всякий раз, когда она смотрела на него или думала о нем — даже в самые счастливые моменты. А теперь еще эта загадочная, возможно неразрешимая проблема чрезмерной привязанности к ней Джои. И эта тяжесть, эта боль, словно маленький хищный зверек, взобралась Ингхэму на спину, пригнула вниз, вонзив в тело свои острые когти. Он резко вскочил с постели.

Его охватило желание немедленно ехать к Ине, успокоить ее, сказать, что они поженятся, остаться с ней до утра, строить с ней планы на будущее, думать о том, чем они займутся, когда их тунисский период закончится. Он посмотрел на часы. Три восемнадцать. Пустят ли его в отель? Разумеется, пустят, если как следует постучать в дверь. Не рассердится ли она? А может, растеряется? Но то, что он собирается ей сказать, настолько важно для них обоих, что стоит ночного беспокойства. Он медлил. Почему же он колеблется — идти или нет? Интересно, стал бы он раздумывать, будь ему двадцать пять или даже тридцать?

Наконец он пришел к заключению, что ему не следует идти к ней так поздно, — если бы она жила в доме одна, тогда да. Но Ина жила в отеле.

Он взбодрил себя мыслью о завтрашнем дне. Он увидит ее за ленчем. Он намекнет Иенсену, что ему крайне важно побыть с ней вдвоем, и Иенсен не станет возражать. И тогда он скажет ей обо всем и сделает предложение. Он вернется в Америку вместе с ней или, может, вслед за ней, и, возможно, уже через месяц они подыщут в Нью-Йорке квартиру для них обоих. Она оставит свой бруклинский дом и будет жить вместе с ним в Манхэттене. Эта мысль привела его в возбуждение. Он снова лег в постель, но прошло не менее получаса, пока он наконец заснул.

Проснувшись в половине десятого, Ингхэм обнаружил, что Иенсен уже ушел из дому. Ингхэм хотел предложить подвезти его до «Ла Рен», хотя он и сомневался, согласится ли тот принять его предложение. Теперь ему придется караулить их, если он собирается увидеться с ними до ленча, подумал Ингхэм. Все утро он работал, в основном правя и перепечатывая путаные страницы, но к двенадцати тридцати сделал еще две новые. Затем, переодевшись в белые полотняные брюки и рубашку, он отправился в «Кафе де ла Плаж».

Ингхэм обрадовался, когда увидел Ину и Иенсена, сидящих за столиками над своими бокалами розового вина.

— Тук-тук, — произнес Ингхэм, подходя к ним. — Можно к вам? Как вы провели утро?

Они выглядели так, как будто до его прихода говорили о чем-то серьезном. Иенсен притянул ему стул от соседнего столика. Глаза Ины прошлись по Ингхэму — по его лицу, рукам, всему телу, — и ему это было приятно. Она рассеянно улыбнулась ему.

— Тебе было интересно в крепости? — спросил ее Ингхэм. — Я еще пи разу не был внутри.

— Да! Там никого нет. Мы бродили в полном одиночестве.

— Нет даже привидений, — добавил Иенсен. Вскоре стало ясно, что Иенсен и не думает оставлять их вдвоем. Они вместе отправились к Мелику, где ели йогурт, фрукты и сыр и пили вино, поскольку для чего-то другого было слишком жарко. Возможно, Ина захочет устроить себе сиесту, подумал Ингхэм. И тогда он мог бы пойти вместе с нею в отель, где они могли бы поговорить. Иенсен завладел счетом и отстоял свое право заплатить по нему, поскольку это он пригласил Ину на ленч. Затем он откланялся.

— Я собираюсь немого поработать — после того, как немного вздремну. Фатьма еще не появлялась?

— Утром ее не было, — ответил Ингхэм.

— Проклятье! Если она притащится после обеда, я выставлю ее ко всем чертям. Ты не возражаешь?

— Ничуть.

И Иенсен ушел.

— Что собой представляет ваша фатьма? — спросила Ина.

— О, ей лет шестнадцать. Рот всегда до ушей. Ее любимейшее занятие — отвернуть кран на террасе. Она обожает стоять и смотреть, как бежит вода. Бежит и бежит. Иногда мы даем ей деньги, на покупку фруктов и вина. И не просим сдачи. Сколько бы ей ни дали, их всегда «сколько нужно». — Ингхэм рассмеялся.

Казалось, Ина не слушала, что он говорил, или ей это было неинтересно.

— Устала, дорогая? Я отвезу тебя в отель. Черт, сегодня так жарко — я подумал, что ты не прочь устроить себе сиесту. Возможно, даже со мной.

— Ты думаешь, мы сможем уснуть?

Ингхэм улыбнулся:

— Мне надо сказать тебе кое-что. — Он пожалел, что не прихватил с собой записную книжку. Но ему не хотелось возвращаться за ней. — Ты знаешь, я чуть было не сорвался и не помчался к тебе среди ночи. Где-то в три тридцать. Даже уже спрыгнул с кровати.

— Дурной сон? Тогда почему же ты не пришел?

— Нет, не дурной сон. Я не спал. Я думал о тебе. Послушай, солнышко, пойдем ко мне. Мы можем отдохнуть у меня.

— Спасибо. Но я бы хотела вернуться к себе в отель.

«Ну разумеется, в отеле ей куда удобнее», — подумал Ингхэм. Но ему показалось, что его дом ей не нравится, возможно, даже внушает брезгливость. Ингхэм почувствовал некоторую обиду за свои две комнаты, хотя она ни разу не отзывалась о них критически. В конце концов, они служили Ингхэму святая святых для его творчества, и он к ним очень привык.

— Хорошо. Тогда поехали к тебе.

Он отвез ее в отель. Клерк за стойкой протянул Ине телеграмму.

— Срочная, — произнес Ингхэм, удивляясь, от кого бы она могла быть.

— Я давала телеграмму к себе в офис, — пояснила Ина. — Это от них.

Ингхэм ждал, пока она прочтет ее, видя, как ее губы сложились в непроизвольное «черт».

— Мне необходимо дать ответ, — сказала она ему. — Я быстро.

Ингхэм кивнул и пошел посмотреть газеты.

— Это насчет чего? — спросил он, когда Ина вернулась.

— О правах на издание. Я сказала им, что с ними все в порядке, но они продолжают волноваться, поэтому послали мне телеграмму, где им еще можно об этом справиться. Им хочется быть уверенными до конца. Все это так скучно.

Ина приняла прохладный душ, и Ингхэм спросил, можно ли ему сделать то же самое. Прохладная, хотя и недостаточно холодная вода вызывала ощущение полного блаженства. К тому же он мог воспользоваться ее душистым мылом, напоминавшим ее запах. Он присвоил себе ее неиспользованное огромное белое полотенце.

— Божественно, — сказал он, появляясь обернутым в полотенце и босиком.

— Послушай, Говард, — она лежала вытянувшись на кровати и курила, — как было бы здорово, если бы ты жил в бунгало. Почему бы нам не снять одно… или два, — добавила она, улыбаясь ему.

Ингхэм определенно не желал обзаводиться никаким бунгало.

— Гм… а ты узнавала — они не все заняты? Ты уже спрашивала?

— Еще нет. Но твои комнаты такие неудобные, милый; ты же не станешь это отрицать. Твой туалет! Разве ты без гроша в кармане? Не понимаю, почему ты там живешь.

— Для разнообразия. Бунгало мне надоело.

— Это почему же? Разве плохо иметь кухню, ванную, все чистое и удобное. Фрэнсис говорит, что ты мог бы заказать себе кондиционер.

— Мне хотелось понаблюдать, как живут арабы, покупать продукты на базаре и все такое прочее.

— Ты можешь наблюдать за всем этим, живя в нормальных условиях. Они живут чертовски неудобно. Я нагляделась на них сегодня утром, пока мы возвращались с Иенсеном из крепости.

— И как, впечатляет? — Ингхэм улыбнулся. — Дело в том, что там, где я живу сейчас, мне очень хорошо работается. Я воспринимаю свое жилище как рабочее место, понимаешь? Я не собираюсь оставаться здесь дольше чем на месяц.

— Фрэнсис считает, что ты просто наказываешь себя.

— О? Он говорил нечто подобное и мне. Звучит в духе Фрейда, что странно слышать от НОЖа. В любом случае он ошибается. Кстати, когда он сказал тебе это?