О чуде прозрения более уверенно заявляет некто Д.С. Пигит. О нем известно следующее:
«Давид Савельевич Пигит, беспартийный марксист и интернационалист. Имеет обыкновение после каждого незначительного акта против Совнаркома быть арестованным. Так, он был арестован после убийства графа Мирбаха и освобожден по просьбе ряда коммунистов. Ныне предлагаю освободить его без таковых ходатайств».
Три подписи: Кингисепп, Петерс, Аванесов.
Пигит: «Я лично знаю Фани Каплан… Я не знаю подробностей того дела, по которому она была осуждена на каторгу. Знаю только, что она ослепла от взрыва бомбы, а потом вновь прозрела».
– Ты совсем не веришь в чудеса, – произнес Агапкин с легким упреком, вздохнул и покачал головой.
– Я стараюсь поверить, но никак не получается, – призналась я.
Нормального письменного стола в моем номере не было, только журнальный, совсем низенький. Свой ноут я ставила на тумбочку у кровати, сидела на полу, на диванной подушке. Федор Федорович успел вымыть чашки и кофейник, убрать в холодильник остатки сыра. Теперь он стоял и курил в проеме открытой балконной двери. На кровати, на шелковом покрывале, я заметила новую порцию распечаток.
Давно стемнело. Дождь кончился, небо расчистилось. Над верхушками сосен висел тонкий молодой месяц. За стеной звучали громкие голоса, смех.
– Уснуть тебе сегодня вряд ли удастся, – сочувственно заметил Агапкин.
– Может, пожаловаться на них администратору?
– Ни в коем случае. Если ты это сделаешь, они явятся к тебе выяснять отношения. Они знают, кто ты. Они пьяны, их много, ты одна, им будет особенно приятно поиздеваться над знаменитостью.
– Федор Федорович, вы плохо думаете о людях.
– А ты хорошо о них думаешь?
Честно говоря, я о них вообще никак не думала, ни хорошо, ни плохо. Мне хотелось тишины. Я видела эту компанию днем, за обедом в ресторане, знала, что одна из трех пар поселилась в соседнем номере, и подозревала, что не стоит мечтать о тишине.
За обедом девицы с надутыми в пол-лица губами верещали и ржали на весь большой ресторанный зал. Из трех мужчин двое, обритых наголо, вели себя довольно тихо, зато один, с хвостиком на затылке, длинным и жидким, как козлиная борода, в розовой шелковой рубашке с изумрудными запонками и в черном кожаном жилете говорил особенно много и громко, голос у него был высокий, резкий. Он подозвал официанта этаким кинематографическим жестом, щелчком пальцев, и стал очень громко заказывать к ужину глинтвейн, непременно с корицей. Когда официант сказал, что корицы нет, хлыщ заявил: так пусть привезут, я оплачу транспорт. Что ответил официант, я не слышала. Уходя, одна из девиц, так же громко, потребовала в номер ананас, шампанское и черную икру.
Теперь компашка ржала, визжала, хрюкала, блеяла и материлась за стенкой. Не только спать, но и работать под эти звуки было невозможно.
– Туфли твои высохли, можно пойти гулять, – сказал Агапкин.
Действительно высохли. Федор Федорович набил их газетами и поставил под батарею.
– Кто-то должен о тебе заботиться, хотя бы иногда. Ты такая сильная, независимая, а ведь на самом деле…
– На самом деле – что?
– Ничего, – он пожал плечами, – просто я хочу сказать, что тебе следовало взять запасную пару обуви. Ладно, одевайся, пойдем. Сейчас половина первого, авось они скоро угомонятся.
Мы вышли в парк. Было тихо и холодно, пахло прелыми листьями. Я замотала голову шарфом, сверху накинула капюшон куртки. Агапкин шел рядом в распахнутой легкой шинели, с непокрытой головой. На ногах высокие сапоги.
– Кому это нужно? – спросила я то ли вслух, то ли про себя.
– Тебе.
– Кроме меня – кому?
– Не знаю. Какая разница?
– Вот именно, какая разница, кто стрелял в него и стрелял ли вообще? Прошло девяносто лет, все давно забыто. Я почти не сплю, ни о чем другом не могу думать, я смертельно устала, мне снятся кошмары, мне страшно.
– А ты не бойся, вот и не будет страшно.
Несколько минут мы шли молча. Наконец Агапкин заговорил, спокойно и рассудительно, словно у нас с ним происходило деловое совещание.
– Возможно, она была не абсолютно слепой, но, безусловно, видела очень плохо. В любом случае на роль эсеровского боевика она не годилась.
Я с радостью подхватила этот бодрый тон, мне стало стыдно за свое нытье.
– Теперь хотя бы понятно, почему она стояла, а не бежала, когда все бежали. Слепая, в темноте, с гвоздями в ботинках, она просто не понимала, куда попала, что происходит, не знала, что ей делать.
– Вот именно, слепая в темноте. О ней почти ничего не известно. Юридически установленным фактом можно считать лишь то, что она не стреляла в Ленина. Тов. Мальков убил беспомощного, больного, ни в чем не повинного человека.
– Ну, а как же бессрочная каторга? Разве не была она в юности террористкой?
– Когда ты вернешься в номер, почитай распечатки, которые я оставил на кровати, – произнес Агапкин и исчез.
Я устала от его произвольных исчезновений и появлений. Конечно, я понимала – мой очевидец не может оставаться при мне постоянно, ему нужно жить и действовать в пространстве романа, а мне пора обходиться без няньки. Приятно, когда кто-то хоть иногда о тебе заботится, помогает решать задачки, набивает газетой и ставит под батарею твои промокшие туфли, смиренно терпит твое нытье, не обижается на долгие приступы хмурого молчания, понимает тебя без слов и принимает такую, какая есть. Но может возникнуть зависимость. А я не хочу, не желаю ни от кого зависеть.
В общем, так. Пусть мой очевидец исчезает и появляется когда ему угодно. Возникнет – буду рада. Исчезнет – переживу, обойдусь. Надоест ему скакать из одной реальности в другую, пожелает забыть обо мне, остаться персонажем романа – пожалуйста, на здоровье, собственно, это главное его предназначение, все прочее мелочи.
Когда я вернулась в номер, было тихо. Соседи уснули. Я плюхнулась на кровать, полежала неподвижно несколько минут, глядя в потолок, на гигантскую хрустальную люстру. Эти люстры были предметом особой гордости администрации дома отдыха, их красоте и ценности посвящался красочный разворот в рекламном буклете.
Протянув руку, я нащупала на шелковом покрывале пластиковый файл. Не вставая, принялась читать. Текст был на английском языке. Я не сразу поняла, что передо мной страницы из личного дневника Якова Петерса.
Он писал это в 1920-м, выздоравливая после тифа. Дневник сохранился чудом, вероятно из за английского языка.
Меня давно уже мучил наивный и глупый вопрос. Кто-нибудь из участников жуткого водевиля под названием «Покушение на Ленина» чувствовал нечто, похожее на раскаяние, сожаление или хотя бы слабенькое сомнение? Я знаю, что творилось в то время, сколько крови было пролито, и все-таки шел восемнадцатый, а не тридцать седьмой год. Процесс превращения людей в машины для убийства, организма в управляемый механизм только начинался.
Я читала мемуары старой большевички Анжелики Балабановой, в которых она пишет, что якобы Крупская, когда узнала о расстреле Каплан, рыдала, билась в истерике. Ленин был мрачен и старался избегать этой темы.
Мне приходилось натыкаться на мифы, будто бы Ильич тайно помиловал Каплан, и вообще, они были знакомы. Брат Ленина, Дмитрий Ульянов, врач-терапевт, чуть ли не влюбился в кроткую слепую девушку, он работал в крымском санатории, в который она попала летом 1917-го, после освобождения, и там у них завязались «особые отношения».
Ну да ладно, бог с ними, с мифами, всех не перечесть, а тратить силы на опровержение совсем уж глупо.
Трудно определить, насколько глубоко посвящена была во внутреннюю механику событий Надежда Константиновна, но что касается Петерса, он знал если не все, то почти все. Он много и долго допрашивал Каплан. В дневнике есть подробное воспоминание об одном из ночных допросов. Впрочем, это даже допросом назвать нельзя. Они просто разговаривали.
В разговоре, записанном Петерсом по памяти, не упоминалось имя Ленина, не произносились названия партий, вообще ни слова о политике. Речь шла о любви.
Фани рассказала, как этим летом встретилась в Харькове с неким Микой. Она тосковала по нему десять каторжных лет и искала его почти год, с тех пор, как вернулась с каторги. Наконец нашла. Перед свиданием отправилась на базар и сменяла на кусок душистого мыла единственную ценную вещь, которую имела – пуховую шаль, подарок подруг каторжанок.
Кто такой был Мика, Петерс отлично знал, но в дневнике никаких подробностей об этом человеке не выдал, лишь назвал имя – Виктор Гарский, впрочем, оно не настоящее. Псевдоним.
Свидание состоялось. Утром он сказал ей, что вовсе ее не любит, просто от нее хорошо пахло. «От тебя пахнет, как от Ванды, теми же духами». Он любил какую-то Ванду. Фани так сильно любила его, что даже не ревновала. Ее растрогало, что он, такой наивный, принял запах мыла за духи.
Расставшись с Микой, она одиноко, бесцельно бродила по городу. Ее семья, родители, братья, сестры еще в 1911-м эмигрировали в Америку. Она не знала, куда себя деть, что делать, хотела закутаться в шаль, но шали не было, остался только душистый обмылок, и больше никакого имущества. Она решила отправиться в Москву, к своим подругам каторжанкам.
Когда разговор закончился и Фани увели в камеру, в кабинет к Петерсу заглянул тов. Луначарский. Петерс поделился с ним, рассказал о шали и обмылке, упоминул Гарского.
– Тебе жалко ее? – сурово спросил Луначарский.
– Как мужчине и как человеку, конечно, жалко, – ответил Петерс, – но как большевику она мне отвратительна.
На следующее утро, 2 сентября, Свердлов собрал Президиум ВЦИК, вызвал Петерса.
Сохранился протокол заседания. Петерс доложил, что появились новые данные, будет проведен следственный эксперимент, дактилоскопическая экспертиза. Свердлов согласился. Следствие нужно продолжить, однако с Каплан придется решать сегодня.
Свердлов: «В деле есть ее признание? Есть. Товарищи, вношу предложение – гражданку Каплан за совершенное ею преступление расстрелять сегодня».
Петерс: «Признание не может служить доказательством вины».
На этой фразе протокол обрывается.
В дневнике Петерс пишет: «Когда ее уводили, я не знал, что мне делать – стрелять в своих товарищей, убить ее или самому застрелиться».
По отзывам современников и поздних исследователей, Яков Петерс был беспощадным, циничным злодеем. Однако вот, оказывается, что то живое осталось в нем. Жалость, стыд, раскаяние. После расстрела Каплан он пережил тяжелый запой.
Часы показывали половину третьего ночи. За стенкой было все так же тихо, и, наверное, следовало лечь спать. Но я понимала, что не усну, пока не узнаю, кто такой этот Гарский. В моем ноуте, в книгах и распечатках, которые у меня имелись, о нем не было ни слова. Я встала, спокойно выкурила сигарету на балконе и лишь потом оглядела комнату.
Никаких новых бумаг не было. Я перерыла содержимое прикроватных тумбочек, заглянула в свои сумки, в сейф, в мини-бар.
– Мерзавец, так нельзя поступать, знает же, что не усну! Все, надоело, пусть вообще никогда больше не появляется, обойдусь без него. Сейчас в душ и спать. Хватит с меня, сыта по горло.
Этот злой монолог я произнесла шепотом и замолчала, как только зажгла свет в ванной. Небольшая стопка распечаток ждала меня на полке под зеркалом. В зеркале я увидела собственную бледно-зеленую физиономию, взлохмаченные волосы, красные глаза. За спиной у меня маячила знакомая фигура.
– Я надеялся, что ты спокойно ляжешь спать, – сказал Федор Федорович, – на сегодня действительно хватит с тебя. Ты должна выспаться. Но когда я увидел, как ты мечешься по комнате, понял, что ошибся. Тут все, что мне удалось узнать о Гарском. Не злись, пожалуйста.
Он исчез, но не совсем. Когда я вернулась в комнату, он сидел в кресле в своем старческом облике, на коленях у него спал Адам, а у ног на коврике – мой Вася.
Меня опять зазнобило. Вася во сне легонько подергивал лапами. Я даже запах его почувствовала и всерьез испугалась.
– Ничего страшного, – сказал Агапкин, – просто он соскучился по тебе, и ты ему снишься. Читай, не отвлекайся.
Текст был отпечатан на старой пишущей машинке. Сверху, большими буквами «ВИКТОР ГАРСКИЙ». Подчеркнуто двойной чертой. Внизу приписка: «все, что удалось добыть».
«На самом деле звали его Яков Шмидман. Он был банальный бандит. Вместе со своей бандой грабил банки, белошвейные мастерские, бакалейные лавки, почтовые отделения, квартиры, просто прохожих на улице. После 1905 взял псевдоним Виктор Гарский, объявил себя анархистом-коммунистом и стал не банальным, а идейным бандитом.
В январе 1908 банду арестовали, часть бандитов приговорили к смертной казни через повешение, часть к большим тюремным и каторжным срокам.
Спустя 4 месяца заключенный Шмидман вдруг разговорился и дал неожиданные показания. Прокурор Киевского окружного суда уведомил об этом министра юстиции:
«Сего же числа (17 мая 1908) мною получен от прокурора Одесского окружного суда протокол заявления содержащегося в местной тюрьме арестанта Якова Шмидмана о том, что он является именно тем лицом, которое принесло в «Купеческую» гостиницу взорвавшуюся там бомбу, и что осужденная по этому делу военно-полевым судом мещанка Фейга Каплан непричастна к совершению означенного преступления».
Бумагу послали по инстанциям, но она затерялась по дороге, и Фейге Каплан пришлось дальше отсиживать свой срок.
В 1917, освобожденный из тюрьмы, Яшка Шмидман вновь стал Виктором Гарским. После Октябрьского переворота получил должность комиссара продовольствия Тираспольского революционного отряда.
С 12 марта по 28 августа 1918 находился в одном из одесских госпиталей в связи с осколочным ранением спины.
28 августа, за 28 часов до покушения, он укатил из Одессы в Киев. Собирался в Москву. Разрешение на выезд ему выдали 17 сентября. Приехав в Москву, сразу попал на прием к Свердлову, был назначен комиссаром Центрального управления военных сообщений, вступил в РКП(б) без кандидатского стажа».
– Ну, что скажешь? – спросил Агапкин, когда я дочитала.
– Стало быть, Фейга Каплан отсидела десять лет на каторге безвинно?
– Стало быть, так, – кивнул Федор Федорович.
– И никакой анархисткой, эсеркой, террористкой она не была?
– Она была маленькой глупой белошвейкой, и только. Фатально глупой и невезучей. В шестнадцать лет девочка из хорошей еврейской семьи влюбилась в бандита Шмидмана. В «Купеческой» гостинице оказалась потому, что пришла к Яшке на свидание. А он принес туда бомбу, чтобы убить киевского генерал-губернатора. Бомба взорвалась прямо в номере, он сбежал, она, раненая, контуженная, сбежать не сумела, ее арестовали.
– И она взяла вину на себя?
– Совершенно верно. Она любила его, верила, что таким образом спасает ему жизнь. Можешь представить, насколько она была несчастным и безответным существом, если даже в нем, в бандите Шмидмане, проснулась совесть и он официально заявил о ее невиновности. Ну, теперь ты поняла, как она оказалась на Серпуховке?
– Ей передали от него весточку? Сказали, что он назначил ей свидание у ворот завода Михельсона, привезли и оставили ждать его?
– Скорее всего, именно так и было.
– Она могла бы там стоять сколько угодно. Она даже вряд ли поняла, что приехал Ленин. Она ждала своего Мики. Но тут началась паника, беготня. Кто-то из многочисленных претендентов на звание Человека, Задержавшего Каплан, шепнул ей, что стреляли в Ленина, подозревают Мики, будто бы он шел к ней, но его схватили. И она вновь решила взять вину на себя.
– Да, она призналась. Хотя не сразу, и признание выглядит бредом сумасшедшей, даже в обработанном виде. Теперь посмотри, там еще кое-что.
Следующая страница тоже была отпечатана на машинке, но уже без заголовка.
«2 сентября, Кингисепп и Юровский на машине Гиля приехали на завод Михельсона. Вместе с председателем завкома Ивановым и членом партии Сидоровым они провели так называемый «следственный эксперимент». Распределили роли. Юровский фотографировал.
Они разыграли все в лицах, отредактировали, устранили самые грубые неувязки. В уголовном деле появилась серия снимков с надписями: «Каплан стреляет», «Совершено покушение». В очередных показаниях Гиля возникла полнейшая путаница. Он их переписывал несколько раз, когда уже знал, что револьвер – браунинг, что стреляла женщина, что она Каплан, и все равно запутался.
Этот «следственный эксперимент» потом лег в основу сцен покушения в сценарии фильма «Ленин в 1918 году».
Каплан перевезли с Лубянки в Кремль, под предлогом, что сообщники могут отбить. 3 сентября в 16 часов ее тихо пристрелили и сожгли тело в бочке».
– Юровский, – пробормотала я, – он расстреливал царскую семью.
– Совершенно верно. И еще, он был профессиональным фотографом. Пластину с негативом рентгеновского снимка он сразу забрал и обработал. Ты сейчас подумала, почему они так поторопились с расстрелом?
Федор Федорович, как всегда, угадал. Именно об этом я подумала.
– Если не ошибаюсь, Канегиссера, убившего Урицкого, держали и допрашивали год, – сказала я, взглянув на него вопросительно.
В ответ он кивнул, я продолжила свои размышления вслух:
– Конечно, они отлично знали, что никакой информации от Каплан получить не смогут, это нелепо. Но она пригодилась бы им для открытого судебного процесса. Иначе зачем весь этот сложный спектакль? Она согласилась взять вину на себя, пусть ее признание звучало дико, но это уже мелочи. Она сумасшедшая, и отлично. Только сумасшедшая способна стрелять в товарища Ленина. Неужели такая спешка возникла потому, что она заговорила о Гарском?
– Да. Она заговорила, а Петерс, вольно или невольно, выдал ее, рассказал Луначарскому, тот сразу побежал докладывать Свердлову. Имя Шмидмана-Гарского по каким-то причинам, известным лишь Свердлову и, наверное, самому Шмидману, не должно было всплыть в связи с этим делом, даже в узком кругу посвященных.
– Но почему ее убили именно в Кремле и тело сожгли там же? Они ведь расстреливали людей сотнями, на Лубянке, в Сокольниках, на Ходынке, и хоронили в братских могилах. Кого нибудь еще расстреливали и сжигали прямо под окнами правительственных квартир?
– Вряд ли. Кажется, это был единственный случай. Видишь ли, они сдуру приплели к своему водевилю англичан и французов. Помнишь так называемый «заговор послов»? В ночь на 1 сентября в Москве был арестован британский консул Брюс Локкарт. В шесть часов утра к нему в камеру втолкнули Каплан. Он описал эту странную очную ставку в своих воспоминаниях. Ее втолкнули, она постояла у окна, тупо глядя в одну точку, не сказала ни слова, и ее увели.
– Все?
– Все. Ни до, ни после Локкарт ее не видел. Но думаю, именно эта странная встреча стала причиной сожжения трупа. Ситуация с заговором была достаточно скользкой, и не исключался поворот, при котором англичане и французы могли потребовать настоящего, а не водевильного расследования. В таком случае труп Каплан пришлось бы эксгумировать для опознания и судебная экспертиза установила бы слепоту. В принципе, вероятность подобного поворота составляла ноль целых одну десятую процента, но риск был слишком велик. Вот они и засуетились. Других объяснений я не вижу. Разве что какие-нибудь тайные ритуальные мотивы. Кстати, и это нельзя исключать, они уже в семнадцатом превратили Красную площадь в кладбище.
– Я думаю, в случае с убийством Каплан они просто спешили, заметали следы. А все-таки кто стрелял?
– Вот тут мы переходим к пятому действию. Но завтра, завтра. Сейчас тебе надо поспать, да и мне пора возвращаться.
В комнате уже никого не было. Мне захотелось позвонить домой, узнать, как там Вася, однако не в четыре утра.
* * *
Действие пятое. Пули.
После 30 августа загремели первые залпы идеологической канонады, которая потом не затихала семьдесят лет.
«Правда» от 1 сентября.
Бухарин: «Ленин, пораженный двумя выстрелами, с пронзенными легкими, истекающий кровью, отказывается от помощи и идет самостоятельно. На следующее утро, все еще находясь под угрозой смерти, он читает газеты, слушает, расспрашивает, смотрит, желая убедиться в том, что мотор локомотива, мчащего нас к мировой революции, работает нормально».
2 сентября 1918 г., выступая на заседании ВЦИК, Троцкий сказал: «Никогда собственная жизнь каждого из нас не казалась нам такой второстепенной и третьестепенной вещью, как в тот момент, когда жизнь самого большого человека нашего времени подверглась смертельной опасности. Каждый дурак может прострелить череп Ленина, но воссоздать этот череп – это трудная задача даже для самой природы».
Тексты панегириков, пропетых Троцким и Каменевым, вышли тиражом 1 млн экземпляров. Зиновьев в своей многословной здравице назвал Ленина «апостолом мирового коммунизма», «вождем Божьей милостью». Тираж здравицы – 200 тыс. Краткая популярная биография Ленина – тираж 300 тыс. Так начиналась индустрия обожествления.
Неизвестно, чем бы закончилась авантюра под названием ВОСР, если бы не блестящая идея с покушением и воскресением. Года не прошло. В сентябре 1918-го маленький лысый эмигрант был объявлен всеведущим и непогрешимым. Ленин стал первым главой государства в новейшей истории, получившим титул вождя. Раньше вожди были только у диких племен.
Жизнь вождя стала для темной усталой толпы залогом счастья и благополучия. Слова «социализм», «коммунизм» толпе непонятны, ей нужны простые, древние символы. Злые враги. Добрый вождь. Кровь вождя, пролитая ради всеобщего счастья. Наконец, чудо воскресения из мертвых. Чудо публичное, описанное в мельчайших подробностях, распечатанное миллионными тиражами.
Однако любопытно было бы взглянуть на лица соратников вождя, если бы им тогда, в восемнадцатом, показали вот такую весточку из будущего:
«Неопровержимо доказано, что в подготовке убийства великого Ленина участвовали гнусные троцкистско-бухаринские изменники. Больше того, омерзительный негодяй Бухарин выступил в роли активного организатора покушения на Ленина, подготовленного правыми эсерами и осуществленного 30 августа 1918 года. В этот день Ленин выступал на заводе быв. Михельсона. При выходе с завода был тяжело ранен бело-эсеровской террористкой Каплан. Две отравленные пули попали в Ленина. Жизнь его находилась в опасности».
Впрочем, не стоит забегать вперед почти на двадцать лет. Я ведь так и не знаю главного: кто стрелял?
Я вернулась домой. Начался ноябрь. Стало мрачно, мокро и совсем холодно. Я читала мемуары, исследования, сборники документов, медицинские учебники и справочники. Я могла думать и говорить только об этом злосчастном покушении, я ушла в него, как алкоголик уходит в запой.
В одном из сборников документов мне попался «Протокол заседания комиссии Л.Б. Каменева и И.В. Сталина по вопросу реорганизации ВЧК», 20–23 января 1922 г.
«№ 1, а)Предписать т. Уншлихту принять меры к тому, чтобы известная ему рукопись вышла в печати за границей не позже чем через 2 недели».
Тут и появился наконец Агапкин, опять возник на диване в моем кабинете, в старческом обличии и произнес сердито:
– Давно бы могла догадаться, что тебе не обойтись без брошюры Семенова. Мне сейчас некогда, я не собирался тебе помогать, но пришлось. На вот, читай. – Он бросил ко мне на стол довольно тонкую потрепанную книжицу с размытым штампом, то ли архивным, то ли библиотечным.
– Что значит – некогда? – возмутилась я. – Чем это вы так заняты?
В ответ он весело рассмеялся. Более нелепого вопроса задать невозможно. Кому, как не мне, знать, чем он занят в пространстве второго тома моего романа?
– Читай! – повторил он и промокнул глаза платком.
У него выступили слезы от смеха, а я готова была заплакать от отчаяния.
Брошюра называлась «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг. Семенов Г.И.».
– Это и есть та самая рукопись, – пояснил Агапкин, – через месяц после заседания она вышла большим тиражом в Берлине, на русском и на немецком.
«Под моим руководством была группа в составе Каплан, Пепеляев (бывшие политкаторжане), Груздиевский и Маруся. Однако для акции по убийству Ленина была создана другая группа: Каплан, Коноплева, Федоров, Усов. Но на одном из митингов в решающий момент Усов дрогнул и не решился. Его вывели из группы. На завод Михельсона послали Каплан и рабочего Новикова. Каплан вышла вместе с Лениным и сопровождавшими его рабочими…
После выстрелов Каплан бросилась бежать, но через несколько минут остановилась, обернулась лицом к бегущим и ждала, когда ее арестуют».
– Надеюсь, тебе не надо напоминать, что с декабря двадцать первого года шла подготовка к показательному процессу над партией правых эсеров. Семенов был авантюрист и жулик, штатный агент ВЧК, но это не важно. Рукопись читал и редактировал лично Коба. Главным пунктом обвинения стали три крупных теракта лета восемнадцатого. Убийства Володарского и Урицкого, покушение на Ленина. Вот в связи с этим и решили в апреле 1922-го удалить пулю, хотя бы одну. А заодно требовалась уважительная причина, чтобы не ехать на Генуэзскую конференцию. Там, по агентурным сведениям, готовилось реальное покушение на Ленина. И операция по извлечению злодейской пули была весьма кстати.
– Значит, пули действительно в нем сидели? – спросила я.
Но Агапкин ничего не ответил, исчез. Он давал мне понять – с последним, пятым действием водевиля я должна разбираться самостоятельно, без его помощи.
Многие современники событий и более поздние исследователи пишут о странностях, нелепостях, неувязках в покушении, в следственном деле, в показаниях свидетелей. В начале девяностых прокуратурой было возобновлено дело Каплан и совершенно точно установлено, что она не стреляла в Ленина. Кто стрелял – до сих пор неизвестно. О медицинской стороне покушения тоже рассуждают многие и тоже замечают странности. Но сам факт ранения, пусть легкого, но все-таки ранения, не отрицает никто.
Даже самые хладнокровные скептики верят, что Ленин был ранен. В него попало две пули. Предлагается несколько версий.
1. Стреляла террористка Коноплева, подруга Семенова.
2. Эсеры ни при чем, покушение организовали: а) Свердлов; б) Троцкий; в) Дзержинский; г) они трое вместе; д) попарно, в любом порядке.
Обе версии со всеми подпунктами несостоятельны по одной простой причине. Если бы эсеры в лице Коноплевой или, допустим, Свердлов с Дзержинским и Троцким захотели убить Ленина, они бы нашли возможность это сделать. К тому же Коноплева, как и Семенов, была сотрудницей ВЧК и по заданию партии эсеров, без санкции ВЧК, вряд ли пошла бы на теракт.
3. Инсценировка.
Цель вполне понятна.
а) лучший способ предотвратить покушение – инсценировать его.
б) требовалась уважительная причина, чтобы начать красный террор. Это все-таки был 1918-й, а не 1937-й.
Но сторонники этой версии тоже настаивают на том, что какие-то пули в державное тело попали. Доводы приводятся вполне разумные.
а) Если не было пуль, что же тогда удалили в апреле 1922-го и при вскрытии в январе 1924-го?
б) Ленина осматривало столько врачей, в том числе немецких. Как же они не заметили? А если заметили, почему никто ничего об этом не сказал, не написал?
Версия инсценировки отлично объясняет загадочные слова Свердлова – «уславливались», «сговорено».
Наверное, они уславливались так:
Свердлов: «Владимир Ильич, давайте мы вас немножко подстрелим, ради спасения великого дела революции».
Ленин: «Подстрелите, Яков Михайлович. Но только вы уж, батенька, подстреливайте меня грамотно, аккуратно, не заденьте мои жизненно важные органы».
Свердлов: «Не волнуйтесь, Владимир Ильич, будет очень меткий стрелок, с ним уже все сговорено».
Ленин: «Стрелок-то меткий, а если пули как нибудь не так полетят?»
Свердлов: «И с пулями сговорено, полетят правильно, попадут куда нужно, ваши жизненно важные органы не заденут ни в коем случае».
* * *
Эти пули свели меня с ума. Пока в первом томе трилогии у меня происходила ВОСР, пока мои персонажи переживали то, что почти век назад довелось пережить моим прабабушкам, прадедушкам и миллионам людей их поколения, пули покоились в музее вместе с простреленным пальто и терпеливо ждали своего часа.
Их было три, разного калибра, и каждая надрезана крестообразно, для яда кураре. Дырок в пальто тоже три, и вовсе не в тех местах, куда, по официальной версии, попали пули.
Я читала и перечитывала все, что могла раздобыть, я смотрела кинохронику, изводила странными вопросами знакомых врачей. Рентгеновский снимок я показала профессиональному фотографу, он объяснил, каким образом Юровский мог разместить пули, переснимая негатив.
Наконец, я вспомнила, как моя баба Липа с восторгом рассказывала о товарище Семашко. Она была юной, очень хорошенькой студенткой медицинского института. Товарищ Семашко, нарком здравоохранения, то ли лекции читал, то ли приходил общаться со студентами. В общем, баба Липа была с ним лично знакома и, кажется, даже из-за него внутренне смирилась с советской властью – такой симпатичный он был человек.
«Он знал про пули, – думала я, засыпая, – он точно знал».
На границе яви и сна у меня начинался полнейший бред. Даже в бреду я понимала, что товарищ Семашко ни за что не поделился бы с хорошенькой студенткой-медичкой страшной государственной тайной. Но ведь сейчас уже можно, сейчас неопасно, они оба там, где ничего не опасно, и вполне могли бы встретиться как добрые старые знакомые.
«Спроси у него, пожалуйста, про пули, – бормотала я в подушку, обращаясь к бабушке, – спроси и скажи мне».
Но в ту ночь мне опять ничего не приснилось. Я спала как убитая. Убитая отравленными пулями.
Н. Семашко: «Эти мерзавцы позволили себе стрелять не простыми пулями, а отравленными ядом кураре. Только теперь понятна картина того состояния, в котором мы застали Владимира Ильича после покушения. Пули изрешетили его тело в наиболее опасном месте».
На открытом эсеровском процессе подробно обсуждалась тема яда кураре. Пригласили выступить эксперта, профессора биологии Щербачева. Он рассказал, что яд кураре делается из чилибухи. Растет чилибуха в Южной Америке, яд умеют делать только местные туземцы. Свинцовую пулю пропитать ядом невозможно. Смазать тоже нельзя. Яд жидкий. Но если каким-то невероятным образом удалось бы поместить каплю кураре на поверхность или вовнутрь пули, смерть от самого легкого ранения неизбежна. Кураре не разрушается под воздействием высоких температур.
Но Семенов все равно настаивал на кураре. Ни суд, ни свидетели, ни соратники, ни врачи, никто не желал расстаться с такой интересной деталью. Яд кураре придавал чуду воскресения особый, романтический отблеск и отлично гармонировал со словом «вождь».
Приговоры на первом показательном процессе выносились весьма суровые. Смертные казни, многолетние тюремные заключения. Впрочем, двоих, приговоренных к смертной казни, помиловали в связи с чистосердечным признанием. Это были главные организаторы злодейских терактов – Семенов и Пономарева. Все прочие эсеры отправились по тюрьмам или на тот свет, а эти двое – в Крым, отдохнуть после пережитых волнений, и потом они честно служили в органах, вплоть до тридцать седьмого.
Как раз к эсеровскому процессу в апреле 1922-го пулю над ключицей удалил немецкий профессор Борхард. Ассистировал ему лучший советский хирург профессор Розанов. Операция проводилась в Солдатенковской (ныне Боткинской) больнице.
Розанов: «Накануне вечером позвонил мне Н.А. Семашко и сказал, что он просит меня завтра приехать к В.И. Приезжает профессор Борхард из Берлина, т.к. нужно удалить пули. Я ужасно удивился этому и спросил: почему? Н.А. рассказал мне, что В.И. стал в последнее время страдать головными болями, была консультация с проф. Клемперером (крупный германский терапевт). Клемперер высказал предположение, что эти боли зависят от оставшихся в организме пуль, якобы вызывающих своим свинцом отравление. Мысль эта мне как хирургу, перевидавшему тысячи раненых, показалась прямо странной, что я и сказал Н.И. Он со мной согласился».
Есть другой вариант воспоминаний.
Розанов: «Когда В.И. (Ленин) сказал, что Клемперер потребовал удалить пули, т.к. они своим свинцом вызывают отравление, головные боли, Борхард сначала сделал удивленные глаза, и у него вырвалось: «Невозможно» (unmoglich), но потом, как бы спохватившись, вероятно для того, чтобы не уронить авторитета своего берлинского коллеги, стал говорить о каких-то новых исследованиях в этом направлении».
Ядовиты пары свинца. Пуля внутри тканей капсулируется и паров не выделяет. Это отлично знали Розанов и Семашко. Если немецкий профессор Клемперер не знал таких элементарных вещей, то был совсем уж никудышным врачом. Тогда почему ему поверили и решили все таки удалить пулю? Почему одну, а не обе?
5 апреля 1922 г. доктор Клемперер рассказал в интервью.
Клемперер: «Мы с Ферстером прибыли почти одновременно. Семашко дал нам в качестве постоянных сотрудников двух своих помощников д-ра Розанова и д-ра Марецкую. Мы осмотрели Ленина и нашли у него лишь небольшую неврастению, следствие переутомления».
Замкнутый круг. О том, что Клемперер счел нужным извлечь пули, известно от Розанова. А тому – то ли от Семашко, то ли от Ленина. Сам Клемперер в интервью говорит о неврастении, а вовсе не о пулях и парах свинца. Удаляется только одна пуля, та, которую вроде бы извлечь сложнее.
Розанов оставил воспоминания о том, как прошла операция. По его словам, «Борхард притащил с собой громаднейший, тяжелый чемодан со всякими инструментами, чем премного удивил меня и моих ассистентов. Инструментов для операции требовался самый пустяк, а он притащил их целую гору».
Державный пациент вел себя спокойно, шутил, давал советы врачам.
Ленин: «Я бы сдавил так – да и разрезал, пуля и выскочила бы, а то это все для парада».
Что же получается? Немецкий врач Борхард считает, что в операции нет необходимости, но делает ее. Советский врач Розанов тоже считает, что операция не нужна, и ассистирует Борхарду. Операция пустяковая, так почему бы самому Розанову не провести ее? Он опытный военный хирург. Кстати, через несколько лет он оперировал Фрунзе, как известно, по настоянию Сталина. И Фрунзе умер.
Меня сразу заинтересовал доктор Борхард с его «удивленными глазами» и «громаднейшим, тяжелым ящиком инструментов».
Ленина консультировало множество немецких врачей. Они приезжали, уезжали, возвращались. Имена их известны. Борхарда среди них нет. Он появился однажды, лишь для того, чтобы провести эту маленькую ненужную операцию, провел в Москве меньше суток и сразу исчез бесследно. Сохранился отчет из Советского представительства в Берлине, в котором написано: «По поручению ЦК РКП от 24.4.22 проф. Борхарду выдано 220 000 германских марок».
Это примерно 22 тыс. долларов по тогдашнему курсу. Известно, что другим немецким врачам платили значительно меньше.
До сих пор никто из серьезных исследователей, включая врачей, не берется поставить точный диагноз вождю, определить болезнь, от которой он умер в 53 года, и тут приходят на помощь пули. Ранение ослабило его здоровье, пуля, застрявшая над правой ключицей, давила на артерии, нарушалось кровообращение и т.д. Эту версию особенно любят повторять верные поклонники вождя, защищая его честь от разных наветов, из которых самый мерзкий – миф о сифилисе мозга.
Но разобраться с сифилисом значительно проще, чем с пулями. Мозг страдает только на последней стадии болезни, когда поражен весь организм. В таком случае у вождя в течение многих лет проявлялись бы настолько очевидные симптомы, что об этом бы знали все.
Бывает врожденный сифилис мозга, но зараженные младенцы очень быстро умирают. Единственный возможный вариант – это если какой нибудь сифилитик подошел близко к Ленину и плюнул ему прямо в глаз. Тогда да, вождь мог бы заразиться сифилисом мозга, и то лишь теоретически.
Миф о ленинском сифилисе удивительно живуч; как у всякого мифа, у него есть своя история, очень странная и загадочная. Доказательству того, что у Ленина был сифилис, посвящены солидные исследования, толстые научные труды. Доказать, что никакого сифилиса у Ленина не было, можно на двух-трех страницах. История возникновения мифа заняла бы страниц десять. Но у меня на это пока не хватало ни сил, ни времени. Я решала задачку с двумя неизвестными пулями.
В «Известиях» от 28 января 1924 г. в специальной подборке «Врачи о болезни и смерти вождя» о пулях писалось довольно много.
Розанов: «Думать, что пули могли сыграть роль для развития болезни В.И., не приходится. Даже если бы пули были отравлены ядом кураре, как предполагали, то и это отравление не могло иметь последствий, так как яд кураре страшен и смертелен на стрелах у дикарей, но если им отравляются пули, то этот яд, легко разлагающийся под влиянием высокой температуры, при выстреле разлагается и теряет свои ядовитые свойства».
Доктор Розанов то ли не знал, то ли решил проигнорировать комментарий профессора биологии Щербачева, который ясно сказал, что при нагревании яд кураре вовсе не теряет своих свойств.
13 февраля 1924 г. Семашко на прямой вопрос, имела ли влияние на здоровье Ленина пуля эсерки Каплан, отвечает:
Семашко: «Ранение В.И., причинившее ему потерю крови, конечно, не осталось без влияния на его здоровье, но прямого влияния на заболевание сосудов мозга не имело».
Товарищ Семашко прав. Ранение действительно не повлияло на здоровье Ленина. А вот вскоре после пустяковой операции «по удалению пули», сделанной ему в апреле 1922 г., Владимир Ильич заболел очень серьезно.
25 мая у него случился первый удар. Паралич правой руки и ноги, временная потеря речи и способности писать. Два следующих месяца он провел в Горках, в тяжелом и беспомощном состоянии.
Весной 1922-го произошло еще одно знаменательное событие. На ХI съезде РКП(б) 27 марта Ленин, чтобы улучшить работу партийной бюрократии, предложил учредить должность Генерального секретаря партии. Зиновьев выдвинул кандидатуру Сталина. Других кандидатур не было, и все согласились, одобрили без прений.
Никто не предвидел последствий. Это была незначительная бюрократическая должность. Ленин и его соратники ненавидели бумажную рутину, а Коба бумажки любил, знал в них толк, умел с ними работать. Именно тогда он начал создавать свою бумажную реальность, в которой ему фантастически везло.
* * *
Я оторвалась от очередного сборника документов, подняла голову и обнаружила, что лечу в самолете. Мне пришлось сделать над собой определенное усилие, чтобы вспомнить, что лечу я в Вену, меня пригласили выступить в Венской городской библиотеке, у меня всего двое суток, и кроме выступления еще пять интервью, а мне так хочется погулять по Вене. Сколько городов промелькнуло и исчезло, я почти ничего не помню.
Человеку, прожившему без передышки условный временной отрезок длиной, допустим, в полвека, бывает трудно осмыслить и удержать в памяти каждый прожитый день. То, что не понято и забыто, перестает существовать. Впрочем, нет, это тоже иллюзия. Даже снег и пух одуванчика не исчезают в никуда. Все зависит от глубины памяти. Но как бы ни была она глубока, все равно не бездонна.
Самолет пошел на посадку. Я подняла спинку кресла, защелкнула пряжку ремня безопасности и опять уставилась в книгу. Мне казалось, вот сейчас, в очередном документе, в старой газетной статье, в цитате из выступления, в длиннющей сноске, в примечаниях я найду нечто, что поможет мне понять механику событий, ответить на вопросы, распутать узлы, решить задачки. Но чем больше я знала, тем меньше понимала.
«Ильич связал себя с рабочей массой не только идеей. Нет! Здесь у нас, в Москве, по улицам ее, от Серпуховки и до дверей его кабинета идет кровавый след, след его живой крови, и эта кровь, живая кровь вошла в то море крови, которым оплачивает рабочий класс свое освобождение. Но не только кровь свою влил Ильич в это море крови. Он отдал этой связи свой мозг. Врачи, которые достали из мертвого тела Ильича пулю, которая в последние годы оставалась там как свидетельство ненависти всех эксплуататоров к нашему вождю, эти врачи раскрыли и его мозг. И они сказали нам сухими словами протокола, что этот мозг слишком много работал, что наш вождь погиб потому, что не только кровь свою отдал по каплям, но и мозг свой разбросал с неслыханной щедростью, без всякой экономии, разбросал семена его, как крупицы, по всем концам мира, чтобы капли крови и мозга Владимира Ильича взошли потом полками, батальонами».
Это была траурная речь тов. Каменева, опубликованная в «Правде» 27 января 1924 года.
Впрочем, нет, не речь – магическое заклинание, шаманское камлание, ритуальное бормотание. Вероятно, нечто похожее звучит во время черной мессы, когда целуют в зад священного козла.
* * *
Мой гостиничный номер был на верхнем этаже, в мансарде пятиэтажного здания конца XIX века. Вместо балкона – крыша.
Вернувшись в номер после выступления, я вышла на крышу. Там стоял раскладной стол и стулья. Был ясный и удивительно теплый вечер, хотя ноябрь перевалил за середину. Провод настольной лампы оказался достаточно длинным, я вынесла лампу на крышу, поставила на раскладной стол, накинула куртку, достала из сумки свой ноут.
Следом за мной вышел на крышу Федор Федорович. На этот раз он явился в своем стариковском обличье, но двигался вполне бодро. На нем были джинсы, легкий черный пуховик, на голове пестрая вязаная шапочка.
– Я предупреждал тебя, что в третьем томе мне придется встать и пойти, иначе ничего не получится. До третьего тома еще далеко, к тому же я встану и пойду только в финале, но вот, решил заранее потренироваться.
Я смотрела на него и не могла произнести ни слова. Он уселся на стул напротив меня и поставил на стол две дымящиеся чашки.
– У тебя в номере есть чайник и много разных пакетиков с чаем. Хочешь, принесу мед и орешки из мини-бара?
– Хочу, – кивнула я и отбила на компьютере несколько строчек, продолжение новой главы.
«Утром 30 августа над Кремлем кружили тучи ворон. Они летели на блеск куполов, собирались в огромные стаи, кричали уныло и страшно, как на кладбище».
Той ночью, на крыше в венской гостинице, я написала всего страницы четыре, не больше. Федор Федорович молча сидел рядом, иногда вставал, уходил в номер, чтобы заварить еще чаю.
– Знаешь, это довольно тяжело – жить и действовать одновременно здесь, с тобой, и там, у тебя в романе, – произнес он, когда я, зевая, выключила ноут.
Был пятый час утра. Агапкин занес в номер настольную лампу, сполоснул чашки, устало опустился в кресло.
– Ну, ты наконец убедилась, что не было никаких пуль? Все инсценировка, от начала до конца. Он очень нервничал, упал неудачно, сломал левую руку. А в апреле 1922-го удалили липому над ключицей и сделали пункцию спинного мозга.
– Что значит – убедилась? Я просто придумала собственную версию.
– Ты все видела своими глазами.
– То есть?
– Ты была там.
– Где?
– В Кремле, в квартире Ленина.
– Там уже нет никакой квартиры, музей в Горках, и вообще, это невозможно…
– Ты была там в ночь с 30 на 31 августа 1918 года, – жестко перебил меня Агапкин, – ты только что подробно описала все, что видела и слышала. Теперь ты понимаешь, что напрасно удрала в октябре 1917-го.
– Я не виновата, меня прикончили, – пробормотала я растерянно.
– Ты это уже говорила. Все равно пришлось вернуться.
– Зачем?
– Чтобы ответить на вопрос, где кончается выдуманный сюжет и начинается жизнь.
– Но я не могу ответить.
– Конечно, не можешь. Это в принципе невозможно.
– Почему?
– Потому что и то, и другое одинаково реально. Просто кто-то живет внутри чужих навязанных сюжетов, а кто-то выдумывает свои собственные. Мы поговорим об этом подробней, когда ты допишешь роман.
Я так и не успела погулять по Вене, но мне устроила маленькую экскурсию по городу сотрудница библиотеки. Лил ледяной дождь, ходить пешком было невозможно, библиотекарша на своем старом «Фольксвагене» возила меня по центру пару часов, рассказывала в основном об архитектурных стилях, и вдруг я услышала:
– Вот на этой улице было общежитие, в котором жил Гитлер до мая 1913-го. Здание давно снесли, теперь тут дом престарелых.
Я не спрашивала специально, не просила сворачивать на эту улицу. В тот момент я даже не думала о Гитлере и Сталине, об их предполагаемой тайной встрече в Вене в феврале 1913-го.
– А в этом доме останавливался Сталин, – продолжала моя спутница, – видите, как странно, они жили совсем рядом и вполне могли встретиться.
Я ничего не сказала. Я точно знала – они встречались, именно здесь, в Вене, в феврале 1913-го. Им придется встретиться опять, в третьем томе моего романа.
Лешенька