Если бы они собирали ножи, даже кухонные, я бы еще поняла. Секаторы и меня ставят в тупик. Кроме того, ножи они бы забрали. Что же такого он отмочил секатором? Украл у кого-нибудь? Или у него украли? И вроде бы все как-то логично, садовод-огородник — секатор, одно к другому, но в чем дело — не пойму.
— Я тоже. А пока самое время заняться пани Юлитой…
***
Заняться Юлитой… Для начала надо было ее найти, и для этого пришлось проехать чуть ли не весь город. К тому же эффект получился совершенно неожиданный. Попыталась было дозвониться на ее сотовый, разумеется, с принятием тысячи предосторожностей: через нескольких посредников, чтобы никто не смог мне предъявить подозрительные связи, но все усилия были напрасными — появилась информация, что ее сотовый отключен. Где она могла находиться? Везде. В кино, костеле, у косметички. Хорошо бы у косметички, может, все же делает что-то с лицом и волосами…
Очень мучил меня красный жакетик, которого я не содрала с нее, так что в конце концов я решила о нем не думать и переключиться на что-нибудь другое. Ага, вот тут, где я сейчас еду, есть два магазина с растениями, адрес одного из которых пан Мирек сделал своим официальным. С этим подлецом мне пришлось иметь дело около двух лет, а сейчас вот впервые пришло в голову — уж слишком маленькое это «Садоводство», как он его официально именовал. Он в нем ни за что бы не поместился, уж слишком велик был выбор растений, которыми он оперировал. Интересно, с каких пор он ему принадлежал?
В принципе это садово-огородническое предприятие я знала много лет, когда еще жила в старом доме и у меня был балкончик. И я пыталась как-то его озеленить, чему препятствовали голуби. Что бы я там ни сажала, они с наслаждением вытаптывали в этом себе гнездо, с легкостью уничтожая появляющиеся всходы. И ничего не помогало. Навтыкаю тесно-тесно палки — голубки с легкостью между ними умещались, растяну над растениями сетку — они с такой же легкостью проникали под нее, зато человеку она здорово мешала выходить на балкон. Ну и естественно, все вокруг устилали своим едким гуано, так что не было сил это выносить. Пришлось мне расстаться с планами озеленить балкончик, и, кажется, именно тогда я так возненавидела голубей. Естественно, не до такой степени, чтобы скрутить им шею и сварить бульончик.
А садовое предприятие осталось у меня в памяти, ведь именно там я приобретала растения для балкончика, а позже — первые растения для нового садика. Больше не покупала, ибо «Сад-огород» куда-то пропал и появился через некоторое время поблизости, но уже в другом месте. Предприятие по-прежнему занимало небольшое помещение, но отличалось огромным выбором товара. И вот оказывается — это служебный адрес садовода Мирослава Кшевца.
Но кто знает? Может, он устроил себе там маленькое уютное убежище, украшенное моей зажигалкой?
Надежда слабая, но что мешало проверить? С большим трудом, по велосипедной тропинке и дорожке для пешеходов я подъехала к воротам.
Правильно мне показалось, предприятие и в самом деле миниатюрное. Саженцы в горшочках на полках даже не под крышей, принявшиеся розы, азалии, плющи, гортензии, астры и множество других растений, тоже в горшках и горшочках, всего понемногу, зато превеликое разнообразие. Скромная экспозиция горшков и подставок, немного химикалий, гора мешков с удобрениями и землей. И собственно, все. Возможно, где-то укрытая уборная, которой не было видно. Места для пана Кшевца решительно не было.
Не выдержав, я все же начала с того, что купила две розы для рабатки и две низкие золотисто-желтые хризантемы, поколебалась около чего-то, что могло вырасти только во Франции, в нашем же климате просто не имело права прижиться и расти, но все же взяла на пробу одну штуку. Пошла платить. И там вспомнила, зачем я вообще сюда явилась.
Вопрос я задала девушке при кассе, сложив все мои покупки на не очень тяжелую тележку.
— Простите, кажется, у вас здесь находится предприятие пана Мирослава Кшевца. Где я могу его увидеть?
— Мирослав Кшевец? — удивилась паненка. — Ничего не знаю о таком. Мне очень неприятно…
Я подумала, что она, наверное, слишком молода и недавно здесь работает, а пан Мирек бывает тут редко. И я обратилась к пожилому мужчине у полок с цветами:
— Здесь, у вас, должна быть садоводческая контора пана Мирослава Кшевца. Не скажете, где я могу его увидеть?
Мужчина был постарше кассирши. Он открыл было рот, потом засомневался, закрыл, снова открыл.
— Кшевец? Возможно. Я-то всех здесь не знаю. Вы бы лучше нашу главную спросили.
— А где мне ее найти?
Он подбородком указал в нужную сторону и пояснил:
— Там, на задах, за бараком, где папоротники.
И я отправилась в папоротники за бараком. Проход к ним был очень неудобным и узким, понадобилось время, и я несколько видоизменила свой вопрос:
— Простите, а если бы мне захотелось купить у вас сорок штук таких завитых хост, у вас нашлось бы столько?
Наклонившаяся над цветами женщина выпрямилась и обернулась. Вот женщина без претензий, одобрительно подумала я. Сорок как пить дать, ни намека на макияж, прямые черные волосы с серебряными нитями, джинсы большие и удобные, может, не очень красивые, но, видно, это не главное, зеленая блузка без рукавов, лишнего веса не больше восьми — десяти килограммов. Она молниеносным взглядом оценила мои покупки и задумалась.
— Сорок? Можно. Завтра, в крайнем случае — послезавтра. Вы приедете за ними или доставить?
— Пока я сказала «если бы». Только начинаю обустраивать свой сад, да какой там сад, садик. И все еще не решилась. Один из вариантов — вот такие хосты на всей рабатке. Езжу, смотрю, а к вам близко, я и поинтересовалась на всякий случай.
— А, понимаю. Если решитесь, пожалуйста, через два дня у нас можете получить все, что захотите. С доставкой.
Я искреннее порадовалась.
— А кусты? Конкретно имею в виду сирень. Потому как кустов у вас не вижу.
— Факт, я кустами не занимаюсь. Хотя… может быть…
Пока она раздумывала, я с разбегу продолжала:
— Без сирени я больна. Мне бы хотелось иметь у себя густую чащу сирени, такой целый сиреневый вал в разных оттенках. Я уже начинала, а что вышло — стыдно говорить, пришлось бы прибегнуть к лексике моих строителей. Знаете строительные слова, которые старательно избегают помещать в словарях? Может, вы случайно знаете, откуда такую сирень брал пан Кшевец, у которого контора как раз тут у вас? И вообще, где разводят сирень для получения такой сиреневой чащобы, о которой я мечтаю?
Уже при первом упоминании сирени женщина как-то насторожилась, а услышав фамилию Кшевец, просто окаменела.
Помолчав, язвительно поинтересовалась:
— А что? Сирень от пана Кшевца пани не очень понравилась?
Я решила — истинные чувства скрыть, разговор вести очень тонко, дипломатично и глуповато. А она… даже если бы долго думала, не нашла бы лучшего вопроса, чтобы вывести меня из равновесия.
— Сирень от пана Кшевца, проше пани, годится лишь… лучше опять обойдусь без строительной лексики. Много видела я в жизни всякой сирени, но та, от пана Кшевца, побила все рекорды. Никто не велит мне остаток жизни провести в его сиреневой нищете. И закон не запрещает человеку искать то, что он хочет, а для этого к кому лучше обратиться, как не к такому цветоводу? Кто может дать лучший совет? Невозможно, чтобы вы не знали, где можно купить отличную сирень!
Да, мои решения немногого стоят. Чем эта женщина провинилась передо мной, что я так набросилась на нее? К тому же лишая себя возможности что-нибудь узнать не только о сирени.
Я извинилась.
— Вы уж не обижайтесь, но мне нехорошо делается, как только я вспомню сирень в своем саду. А так мечтала о ней! Всю жизнь, пока вот на старости лет не завела свой садик. И сразу такая неудача! Но я не отступлю. Не повезло в тот раз, поищу в другом месте. Не в том я возрасте, чтобы тридцать лет дожидаться сирени моей мечты. Сами видите.
И все-таки женщина с женщиной всегда договорится.
Камень, в который превратилась садовница, немного помягчел, и она вроде бы уже с симпатией смотрела на меня. Возможно, что тоже любила сирень, а может, настроение ей улучшила разница в возрасте между нами в ее пользу.
И она нерешительно начала:
— Вы случайно не получили их… нет, минутку. Что именно вам всучили?
— Высокорослое барахло, чем-то несомненно зараженное и пересушенное. Из кучи закупленного принялись три жалких саженца, и то не уверена, выживут ли. На чащобу так же смахивают, как я на павлина.
Она кивнула и стала выбираться из папоротника. Я перед ней пятилась, не могла развернуться из-за тесноты, готовая приобрести и папоротник, хотя он мне и вовсе ни к чему.
— А не было ли на них… такой красной полоски, на том месте, где сирень разветвляется?
— Надо же! — удивилась я. — Меня уже кто-то об этом расспрашивал. Я на всякий случай проверила — ни на одном не было.
— Значит, хоть какая-то совесть еще в нем сохранилась, — проворчала женщина, и мы выбрались наконец из папоротника. Облегченно вздохнув, я перестала пятиться и одновременно смотреть под ноги, из-за чего чуть не уселась на свои покупки. Цветочница вовремя подхватила меня под локоть и спасла растения.
— Учтите, я к этому никаким боком не причастна, — предупредила она. — Ничего общего с ним не имею и не желаю иметь. Не вы первая про него расспрашиваете. Говорите, и вас кто-то о сирени расспрашивал? Кто и о чем?
— О сирени с красными поясками. По телефону звонили.
— А…
Она вынула из кармана джинсов сигареты, я вынула свои из сумочки, и мы дружно закурили, вопреки воцарившимся у нас порядкам. Ее внешний вид и, надеюсь, мой тоже никак не свидетельствовали о заболеваниях, вызванных курением. Приходилось мне видеть некурящих в гораздо худшем состоянии.
— Ну, ладно! — решилась цветочница. — Я старалась проявлять лояльность, не хотела распускать сплетни, но все имеет свои границы. Мне вовсе не улыбается впутываться в его темные делишки, я не намерена в них вникать, но вас, считаю, должна предупредить. Больше никогда никаких растений от него не покупайте.
Я клятвенно заверила добрую женщину, что именно так и поступлю. Я и раньше пришла к такому выводу, а все из-за сирени, ну а теперь, раз она советует, тем более. Но хотелось бы знать…
— А кроме сирени, у вас больше ничего не погибло? — поинтересовалась она.
— Погибли, а как же. Елочки. И еще мелочь — ежевика, черная смородина.
— Понятно, кусты. Ладно, так и быть, скажу вам правду.
В голосе цветочницы явно звучали нотки мстительности, и я подумала: что этот проклятый Миречек еще отмочил? Кроме того, что погиб? Ведь о его смерти она еще явно не знала, полиция до нее не добралась. Кстати, как мне лучше поступить? Сказать ей о гибели огородника или промолчать? Комиссар моих намеков вчера не поддержал, так что я имею право не быть уверенной в его смерти, но он и не опроверг их! Пока промолчу.
Цветочница затянулась сигаретой и приняла мужественное решение.
— Учтите, я об этом ничего не знала, — строго предупредила она. — Вот это заведение приобрела недавно, полтора года назад, только устраиваюсь. Честно говоря, беспорядок здесь был кошмарный. А купила я это дело вместе с Кшевцем.
Оглянувшись, я присела на невысокую кучку мешков с чем-то мягким, она оперлась локтем о высокую рядом со мной.
— В каком смысле вместе? — не поняла я. — Совместно?
— Да нет, с какой стати! Просто пошла на уступки и согласилась, как было до меня заведено, чтобы за ним оставалось место. А теперь мне эта уступка боком выходит.
— У него здесь было какое-то помещение? Контора, комната?
— Здесь? — печально улыбнулась женщина. — Да тут для себя я с трудом нашла место для одного столика и одного стула. Спасибо, хоть унитаз поместился. А больше и иголки воткнуть некуда.
— Так где же тогда место для него?
— Это только так говорится — место. А на самом деле речь идет лишь о том, чтобы он продолжал здесь числиться. Вроде как официальный адрес его фирмы. Ну и телефон. Сам он очень редко здесь появлялся, иногда с кем-то встречался, а так уже недели три я его не видела. И с меня достаточно! Хотите знать, чем он занимался? У оптовиков почти совсем ничего не покупал, а вывозил от них брак. Брак, понимаете? Отходы, негодные экземпляры растений. Сотрудник фирмы, магазина, питомника видит, что какой-то саженец болен, не примется, поломан, пересушен, заражен, поврежден… мало ли что может быть еще! Такие сразу же выбрасывают, причем лучше всего их сжечь. Бывает и так, что питомнику срочно требуется место для новых поступлений, старые не покупают, их тоже выбрасывают, чаще всего очень… небережно, на кой о них заботиться, все равно идут на выброс. Среди этих еще попадаются неплохие, но это уже редкость. А в основном он подбирал брак, какой и для компоста не годится. И продавал это людям. Я лишь позже узнала, когда сюда стали приходить покупатели и устраивать скандалы. Этот адрес? Этот. А я здесь при чем?
— А когда вы его разоблачили?
— Только в этом году. Ну просто как бельмо на глазу, не замечала я его штучек. Он мне после скандалов жаловался на человеческую неблагодарность и что всем не угодишь. Растениями не все могут заниматься, говорил, тут нужно иметь счастливую руку и удачу, а ему просто ужасно не везло! И я, глупая, верила…
Внезапно прервав свою страстную речь, женщина отвернулась, пригасив подошвой окурок. А я уже все поняла — опять сказалось неотразимое воздействие мерзавца на слабый пол. И эта не устояла. Но, умная и рассудительная, быстро разобралась в коварном соблазнителе, и теперь себе простить не может собственной глупости. Ясно, думает о том, как она его пинками выгонит, когда появится, и все ему выскажет.
Нет, как же… уже не выгонит и не выскажет. Мне-то что делать? Признаться, что я знаю о гибели негодяя или скрыть от нее это? И так нехорошо, и эдак плохо. Мне было бы очень выгодно впредь все закупать у нее с доставкой на дом и пользоваться советами умного и знающего специалиста, а если теперь скажу: а пан Мирек того… доверившаяся незнакомке может почувствовать себя мерзко обманутой. Если же я сейчас умолчу о смерти огородника, она узнает об этом позже и тоже спустит на меня собак. Ну, собак не собак, но дела со мной иметь не станет, а то в сердцах не только выскажет, что обо мне думает, но и огреет какой-нибудь лопатой.
Как поступить, чтобы не оказаться в конфликте с собственным, глупым характером и еще более глупой правдивостью?
— Кажется мне, — задумчиво начала я, — вы от пана Мирека уже и без того избавились. И я тоже. Такое у меня создалось впечатление. Именно потому я и ищу поставщиков и сейчас сама разыскиваю нужную мне сирень.
Она непонимающе взглянула на меня:
— А в чем дело?
— У меня была полиция. Расспрашивали о пане Кшевце и доброго слова от меня о нем не услышали, потому как меня сразу понесло. Они не сказали этого открыто, но, похоже, он убит.
— Как это?
— Да вот как-то так… Именно в такой манере разговаривают с гражданами представители власти, когда речь идет об убийстве. А они мне показали документы: «Отдел убийств» — ничего не попишешь. И все же уверенности у меня нет. Но сдается мне, кто-то его замочил, а я у них получилась из-за моих счетов. — Головой не поручусь, — сочувственно продолжала я, — и, возможно, ошибаюсь. Но какая-то там афера произошла — это точно.
Цветочница оторвалась от штабеля мешков, то ли судорожно вздохнула, то ли всхлипнула, опять выдернула из кармана джинсов сигареты и закурила, привалившись к мешкам спиной. Закурила и я.
— Вы с ним были близки? — сдавленным голосом спросила она.
Меня аж перекосило.
— У вас с головкой неладно? — не сдерживая себя, поинтересовалась я. — Неужели похожа на отставную куртизанку? Или он был геронтофилом, чего я не успела заметить?
— Тогда почему же именно к вам пришли?
— Я ж говорю — судя по тем вопросам, что мне задавали, им попался в его бумагах мой счет. Я сама задавала себе этот вопрос, и у меня получилось, что мой счет должен был лежать у него где-нибудь на видном месте или первым в кипе других, потому что он добивался от меня денег за доставленный товар, а я отказывалась платить за брак. Меня долго не было в Варшаве, я только недавно вернулась из-за границы, они могли и не ко мне первой прийти. Могли дожидаться моего возвращения. Мне не доложили.
Мы надолго замолчали. Она задумчиво глядела вдаль, размышляя. Потом вдруг обрела энергию.
— Если его и в самом деле кто-то пришил, ко мне придут, это ясно. А подозреваемые у них в очереди выстроятся. Тут его разыскивала одна девушка, так ей только ножа не хватало. И звонила раз десять. Что скрывать, бабы в нем души не чаяли, а он им головы морочил как хотел. А вторая очередь — из тех, что он на саженцах обдурил. Еще и меня возьмут на заметку. Минутку, а когда это было?
— Что именно?
— Ну, когда его замочили?
— Во-первых, я до конца не уверена в том, замочили или нет, — опять подчеркнула я. — Но если да, то вчера. Меня расспрашивали о вчерашнем вечере, когда уже начало смеркаться.
— Вчера, в воскресенье… Тогда ничего, я была на плантации, полно свидетелей. Проклятый мир, за этого подлеца теперь мне придется расплачиваться. В чем, в чем? Хотя бы телефонные счета его оплатить, чтоб его черт побрал… А если придут, можно сказать, что вы здесь у меня были?
— Без проблем. О чем, о чем, а о своих садовых проблемах я им очень доходчиво все выкричала. А сирень все же хотела бы купить. Где же мне ее искать?
Очередной окурок она раздавила уже без злобы и жажды мести. Только как-то меланхолически задумалась. Я встала, только тут обнаружив, что сидела на мешке с сухим коровяком.
Цветочница вскинула голову, словно стряхивая с себя проблемы, и обратилась к текущим делам:
— Сирень вы через «Магнолию» достанете. Знаете их, на Краковской аллее — собственная плантация. И все же лучше всего — поезжайте-ка в Жабенец, там всегда лучший выбор. Иду, иду!
Это она отозвалась на призывы своего персонала, мужика и кассирши, которые, видно, до сих пор справлялись со своими делами без начальства. А мне так хотелось поподробнее расспросить их начальницу о девушке с ножичком (или без него) и той, что девять раз звонила по телефону, но в сложившейся ситуации это оказалось невозможным. Ладно, в конце концов, я ищу не убийц пана Мирека, а свою зажигалку. Вряд ли именно здесь она может обнаружиться, раз три недели его тут не видели, да и постоянного угла у него в этом крохотном цветоводстве не было.
Дотолкав тележку до машины, я переложила в багажник купленные горшки с цветами и уехала, с грустью констатируя, что Юлиту так и не нашла, но все же вместо этого хоть какая-то компенсация: новокупленные растеньица и адрес сирени. Да, держался пан Мирек на своей мужской притягательности, а женщины ведь нервные бывают…
***
Комиссар Вольницкий начал с документов, доставленных экспертизой. На одежде подозреваемой Габриэлы, на ее мокрой юбке и блузке, не оказалось никаких следов крови, даже микроскопических, зато сколько угодно и в изобилии следов кофе, так что свидетельница сказала ему правду.
Подозрения Вольницкого по отношению к сестре убитого малость увяли.
С помощью сотовых следователь отловил трех из остальных возможных подозреваемых, перечисленных в показаниях двух первых. С одним из них очень трудно было говорить, все заглушало могучее рычание какой-то машины, и он не сразу вспомнил, что местом работы этого свидетеля является варшавский аэропорт Окенче. Последнего свидетеля, некую Юлиту Битте, он так и не разыскал, дома ее не было, а сотовый она выключила напрочь.
Он допросил трех из отловленных, из них с двумя, Малгожатой и Витольдом Гловацкими, беседовал лично, в аэропорт отправил сержанта. Все фактически говорили одно и то же. Они вместе провели вечер в ожидании возвращающейся из отпуска Иоанны Хмелевской, дождались ее, ели французские сыры, расставаться начали после девяти вечера. Никто из них никуда не отлучался, Гвяздовский тоже сидел с ними и тоже ел сыр.
Теперь, откровенно говоря, Вольницкий уже и сам не знал, за что взяться, так что уселся, можно сказать, на бумагах. Короче, занялся изучением бумажной макулатуры. Записная книжка убитого, календарь убитого, целая гора счетов и всяческого рода переписки. Весь стол был завален бумагами, а рядом без конца нудил фотограф, которого следователь не отпускал. Бедняга уже третий раз спрашивал, зачем он следователю и как долго ему еще тут торчать. Поскольку бумаги лежали спокойно, не досаждали, следователь снизошел к человеку и решил сначала расспросить фотографа.
— Так, говоришь, лично знаешь того самого Собеслава Кшевца?
Фотограф тут же отмежевался от Кшевца.
— Лично не знаю, — поспешил заявить он. — Один раз видел на вернисаже два года назад, и все. Просто знаю как великолепного фотографа. Он из вольных стрелков, которые не связаны ни с какими изданиями, работают сами по себе. Но за их продукцией охотятся все — и издательства, и лучшие журналы. Его область — природа, пейзажи, звери, растения, человек. Всякого рода крупный план его конек. Для этого и рука и глаз нужен. Талант потрясающий!
— А в личном плане что он собой представляет?
Фотограф не удивился вопросу, в конце концов, уже не один год подрабатывает в полиции и никакой вопрос при расследовании убийства не застанет его врасплох. Он просто понял, что разговор предстоит долгий, свалил с плеча тяжеленное фотографическое оборудование и сбоку присел к столу.
— В личном плане о нем немного известно, но никогда ничего плохого не слышал. А так… может, просто сплетни, потому как он мужик скрытный, необщительный, и часто пребывает за границей в поисках сюжетов для своих произведений.
— Повтори сплетни. Это родной брат убитого, сам понимаешь… Ну, например, где его можно найти?
— Там, где он в данный момент находится. Слушай, если на обложке его цветная фотография, скажем экзотический цветок, со всякими там пестиками, тычинками, а на цветке сидит некое насекомое и питается нектаром, так вот это насекомое… конечно же крупным планом, так на него лучше не глядеть, не то приснится ночью некое неведомое страшилище — ужас, до чего впечатляет! Человек с воплем срывается с постели и долго в себя не может прийти. Так как ты считаешь, такое нечто может он у нас найти? Скорее, где-нибудь в дебрях Африки, на худой конец — поближе к Средиземному морю.
— Но спать-то он иногда спит? И ест?
— И спать и есть можно повсюду.
— Нет, ты скажи, где же он все же живет? Моется, держит свои вещи? Костюмы, портки, обувь! Проявляет негативы! Обрабатывает на компьютере! Пусть даже на лэптопе-ноутбуке! И увеличивает! Для увеличения требуется особенно много всего. И что, возит все это с собой по всему свету? В конце концов, должен иметь почтовый адрес, хотя бы для заказчиков. Родная сестра может его не знать, но ваша братия всегда все знает.
Фотограф смутился.
— Разумеется, какая-то малина у него должна быть, но я как раз в это не вникал, честно, не знаю. Знаешь, ему многие завидуют, особенно среди нас, людей, гм… творческих, распространена такая лютая зависть, что не удивишься его желанию скрыться. Больше всех может знать «Нейшнл Джиографик», самое знаменитое издание, географический журнал. И еще одно, немецкое, вот название забыл… Он преимущественно для них работает.
— Еще что скажешь? Выкладывай все сплетни.
— В том-то и дело, что ничего особенного. Не женат, но не из голубых, порнографией не занимается, портретов тоже не делает, ему плевать на великих мира сего и красивейших актрис, он маньяк мелочей. Ну, того самого крупного плана. Зарабатывать должен прилично, но, опять же по слухам, не очень богат, живет по-своему, его интересует только искусство. Как видишь, никаких сенсаций.
Вольницкому все было мало. Он еще не отказался от своей первой версии, половина состояния, оставшегося от брата, могла пригодиться художнику, а сестра солгала, зарезала братишку из материальных побуждений. Кто знает, может, именно Собеславу очень понадобились денежки?
— Так как же его найти, холера!
— Я бы все же посоветовал через «Нейшнл Джиографик». Он уже много лет с ними сотрудничает. У них обязательно должен быть какой-то выход на него, в издательском деле часто возникает необходимость что- то согласовать, получить, узнать. Или срочная необходимость в каком-нибудь цветочке, вынь да положь… С растеньицами труднее всего.
При упоминании о растеньицах в голове следователя сработало: а брат огородник, садовод.
— Ну ладно, иди. Можешь быть свободен. А если тебе что в голову на сей счет придет, не поленись, приезжай сразу и скажи или позвони.
Не сомневаясь, что вот только что у него важный шанс узнать что-то необходимое, следователь напрягся — импульс не возвращался. Вздохнув, он занялся документами.
С документами получилась какая-то странная история. Их было множество, неупорядоченных, никак не подобранных, целая мусорная куча, всё вперемешку. К тому же многие счета были словно оборваны на полуслове или недописаны, некоторые, наоборот, полностью написаны, но в двух экземплярах. Вроде бы счет выставлен одному получателю, на одинаковое количество одинаковых растений, а вот цены за них на счетах проставлены разные. Многие квитанции перечерканы и переделаны, так что скорее напоминали не официальные документы, а заметки для себя, чтобы не забыть… И вообще, пришел вдруг к выводу следователь, большинство уже изученных им бумаг, хотя и носили название счетов или квитанций, скорее походили не на финансовые документы, а заметки для себя. Поскольку они были хаотично перемешаны с официальными заказами, создавалась невообразимая путаница, просто горох с капустой. Какой-то Майда заказывал себе что-то, называвшееся форзицией, при этой форзиции была проставлена цена шесть пятьдесят. А вот счет, выставленный Майде. На нем фигурирует загадочная форзиция, но цена составляет шестьдесят восемь злотых. Почему?
Вольницкий не был знатоком природы, но догадывался, что форзиция — какое-то растение. Он знал, что растения растут, и, возможно, пропорционально росту дорожают. Неужели за время, прошедшее между заказом и доставкой товара, эта форзиция вымахала такой, что подорожала более чем в десять раз? Или заказчик забыл написать, что ему нужна не одна, а десять форзиций? Точнее, десять с половиной… Нет, такого быть не может.
Соколиным оком следователь выловил даты, скрытые в каракулях. Вот одна — или встреча с этим Майдой, или день, когда сделан заказ. Потому что даже время проставлено, и дописаны по-латыни ботанические каракули: ага, та же форзиция, к тому же жирно подчеркнутая, это уже счет, и расстояние между заказом и оплатой — шесть дней. Что же растет в таком темпе? Джунгли после ливня? Грибы… да, они вроде быстро растут. Так, может, форзиция — гриб?
Другие записи свидетельствовали о том, что клиент получил свое и заплатил. Такой вывод комиссар сделал на основании красного зигзага, дополненного большой буквой «z» — zaplасопе, то есть оплачено. И ни одной официальной печати с такой надписью, только вот этот небрежный красный зигзаг.
Самыми понятными и упорядоченными были заказы. Чего себе люди не заказывают! Это понятно, в последнее время все больше появляется желающих обустроить свои участки, разбить на них сады, провести аллейки, посадить цветочки, настроить беседок, бассейнов, каменных стенок, горок, прудиков и еще миллион других вещей. И для всего этого, кроме главного проектировщика-дизайнера, требуется целая армия рабочих и специалистов, нанимаемых не на постоянную работу, а для выполнения одного конкретного заказа. Итак, требуется куча специалистов, грубая рабочая сила и транспорт. В фирме убитого не было никаких сотрудников и никакого транспорта. Надо что-то привезти или доставить? Вот счет, нанимается грузовик или какое другое транспортное средство. Все нанималось на один раз и не очень часто: грузовые машины, платформы, экскаваторы, бульдозеры, самосвалы, пикапы. Садово-огородная фирма, не имеющая своего транспорта и каждый раз нанимающая машину, — по меньшей мере странно.
А тут выясняется и вовсе удивительная вещь: Мирослав Кшевец не имел собственной плантации и даже просто теплицы. Откуда же он брал эти вещи? Скорее всего, покупал у производителей растений, не крал же.
А если покупал, то и платил. И выясняется, что платил он крайне редко. Нашлось всего несколько счетов, когда не ему платили, а он платил. Среди них плакучая береза, сорок саженцев бирючины и самшита и один красный дуб. Клиентам же продал раз в сто больше.
От всей этой макулатуры просто несло какой-то грандиозной аферой. Преисполнившись подозрениями, Вольницкий решил засадить за эту работу младшего комиссара Касю Сажницкую, большую любительницу и знатока цветов, переведенную недавно на бумажную работу по уважительной причине — далеко зашедшей беременности. Трудно требовать от Каси, чтобы она в своем состоянии по-прежнему гонялась за преступниками с пушкой в руке, вот и перевели на сидячую работу. Все охотно обращались к младшему комиссару за помощью по самым разным, доступным ей, вопросам — используя ее и как секретаршу, и как архивариуса, и как бухгалтершу, и как компьютер. Быстрая, живая, очень образованная Кася, несколько отяжелевшая, легко справлялась с такими заданиями, рада, что еще может помочь коллегам, пока ее не отправили в декрет. Для себя комиссар только переписал все фамилии, адреса и телефоны, какие удалось выискать в бумагах покойного.
Намного понятнее для полицейского оказались личные записи Кшевца. И когда вошел коллега комиссара полиции, он застал Вольницкого шокированным, немного смущенным и очень удивленным.
— Ты гляди! Наш-то покойничек оказался Казановой, чтоб ему черти на том свете… Не видать мне счастья, если это не Дон Жуан, бабник столетия! Так получается по документам. И возглавлял он никакую не форзицию, а настоящий бордель…
— Теперь это называется Агентство развлечений, — ответил образованный коллега. — Агентство досуга, вы к нам, мы к вам и т. п. И что, ты обнаружил клиентов или персонал? Персонал тоже может быть весьма приятным.
— За клиента он один работал, уж и не знаю… Тысячу баб обслужить… погоди, точно скажу — сто двенадцать штук! Баб надо проверить в первую очередь. Внешне он был очень привлекателен, вполне возможно… Какая-нибудь из обманутых девиц нагрянула с ножичком, точнее секатором, и в нервах… Холерный огородник, с цветочка на цветочек!
— А чем же еще заниматься интересному мужчине его профессии? — философски изрек сотрудник даже с легкой завистью. А как она, собственно, зарезала его своим секатором? Какая-нибудь здоровенная бабища?
Вольницкий взял в руки заключение патологоанатома, Его он получил очень скоро, видимо, и медика удивило нетипичное орудие убийства. Так что Кшевец подвергся процедуре в первую очередь.
— Не поверишь, — делился с коллегой сомнениями комиссар, читая подробное заключение эксперта. — Сначала покойника огрели цветочным горшком или чем-то в этом роде, а затем его четыре раза проткнули секатором. Но и горшка было достаточно.
— Гляди-ка! — опять удивился коллега. — И смерть у него вполне соответствует профессии. Чем кто воюет…
— Кончай языком молоть, слушай дальше. С этим горшком тоже закавыка.
Оба следователя наклонились над фотографией крупным планом. Коллега заглядывал через плечо Вольницкого.
— А это тот самый секатор? Очень странный какой-то. Разлетелся на части от того, что им шпыняли человека? Да ведь эта штука с крепкими ветвями деревьев справляется, а на человеке сломалась?
— То-то! — с таким торжеством произнес Вольницкий, словно погибель секатора была его личным достижением. — Слушай, он не был этим секатором убит, гляди, острия не сходятся, более узкое налезло на широкое. К тому же, по заключению экспертов, секатор был… вот, тут написано… разболтанный — так специалисты написали. Но не секатор тут главный. Все дело в горшке.
Приятель вгляделся в фотографию.
— И в самом деле, какой-то нетипичный… цилиндрический, я бы сказал. Высокий, в средней части утолщенный, кверху суживающийся, малость на кувшин смахивает, или нет, в чем молоко…
— Ты прав, на крынку похоже, судя по рисунку…
— И кажется, был с землей, в которой что-то росло, потому эксперты и называют непонятное орудие убийства горшком.
Сотрудник пожал плечами:
— Не понимаю, как в сосуде такой формы можно выращивать растение. Как его пересаживать? Попробуй вынуть цветочек из такого сосуда, горшок обязательно должен кверху расширяться.
— А ты откуда знаешь? Какой грамотный…
— Так ведь мать надо мной годами измывается. Она держит дома цветы — на балконе, а я обязан помогать их пересаживать. По ее словам, у меня талант и хорошие руки для этого дела. Так что о горшках я тебе точно говорю, перевидал их на своем веку.
— Да они приблизительно так и написали. Судя по следу от удара, его огрели этой штукой, как они пишут, вверх ногами. То есть убийца держал в руках растение и, размахнувшись, врезал нашему казанове по башке горшком. Нормальная баба держала бы в руках горшок и им же врезала несчастному, потому как цветочка бабе жалко. А тут наоборот…
— А что за цветочек?
— Холера его знает. Патолог не написал, других экспертиз я еще не получил.
— Судя по снимку, изрядно завядший. Может, потому бабе и не было его жалко.
Оба какое-то время внимательно всматривались в изображение орудия преступления и фотографию жалких остатков цветочка. Первым заговорил Вольницкий:
— Вот тебе фамилии, телефоны, немного адресов, к сожалению, не все.
— Сотовые! — скривился помощник следователя.
— Найдутся их владельцы. Развороши эту дамскую компанию, можно еще получить и служебные контакты, от них тоже польза немалая. Знаешь, эта растительная фирма очень нехорошо пахнет, слишком много людей крутится вокруг нее.
Помощник следователя доложил, что ему за это время удалось сделать:
— Я осмотрел эту Пахоцкую улицу, порасспрашивал ее жителей. Не так уж их там и много. Улочка не для проезда, скорее для пеших, хотя проехать с трудом можно, и заканчивается тупиком. Из чужих больше всего людей бывает у стоматолога, портнихи — мелкие работы, приходят почти одни бабы. Вот тебе список постоянных жителей. К сожалению, среди них нет ни паралитика в инвалидной коляске, ни любопытной старушки, сидящей у окна, у четверых есть собаки, у одной одинокой матери — сын-двоечник. Вот и весь улов.
Вольницкий внимательно слушал. В заключение приятель и помощник выдал кое-что интересное:
— Одна мамаша ожидала опаздывающую дочь и долго в тот день сидела у окна. Между восемнадцатью тридцатью и двадцатью часами увидела двух девушек, скорее молодых женщин, одна рыжая, вторая блондинка, шли вроде бы вместе, но каждая отдельно, лиц их не видела, уже начинало темнеть, да и улочка там узенькая, темная.
— Так во сколько точнее это было? — заинтересовался Вольницкий.
— Около семи. Одна немного до, вторая капельку после семи. Дочка все запаздывала, мать все сидела. Еще кто-то ходил, припарковывались машины…
— А девицы до какого дома дошли?
— Она не знает. Это ее не заинтересовало. Раз не дочка, она не стала смотреть.
— А двоечник?
— Того загнали наверх, там его комнатка, он оттуда и глазел в окно, вместо того чтобы учить уроки. Девушек видел, подтвердил, а кроме них еще человека три прошли, ну и еще другие выходили из машин, которые оставляли у домов. Его интересовал сам процесс парковки, там очень тесно.
— Очень хорошо! — порадовался следователь. — Убийца мог и на машине приехать. Так, кого он еще видел?
Помощник опять полистал свои записи.
— В принципе, я тебе все тут записал, но не уверен, что ты разберешь мои каракули. Переписать?
— Идиотский вопрос. Но сначала расскажи.
— Тех четырех с собаками двоечник тоже видел, трое мужчин и одна женщина. Он с ними не знаком, просто часто видит. Лучше всего знает собак, может сказать, где какая живет. А кроме того, шел старичок с палочкой, с седой бородкой, но шел бодро, и у моего двоечника сложилось мнение, что старикан занимается спортивной ходьбой. Потом прошел мужчина среднего возраста, что-то длинное нес в руке, шел медленно и старался разглядеть номера домов. Так что, наверное, кого-то искал. Потом пожилая женщина, сгорбленная, с хозяйственной сумкой в руке. Проехало и парковалось всего пять машин, причем одна доехала до конца улицы, там развернулась и только после этого остановилась. И осталась стоять.
— Где?
— Этого парнишка не видел, он смотрел сверху, и ему часть улицы заслоняли кроны деревьев. По своей стороне видел только мелкие портновские работы, по противоположной стороне улицы — больше, в том числе и дом стоматолога. Точнее — вход в него, еще точнее — калитку в заборе.
— А въезды в гаражи ему видны? Я вчера не обратил на них внимание…
— Да, есть их там несколько, но жутко неудобные. И именно их парню заслоняет дерево, которое перед ними растет. Потом тот мужчина с чем-то длинным шел обратно, но уже без этого длинного. Парень больше других видел, но и так сопляк много проворонил, не видел ни приезда покойника, ни прихода его сестры. Должно быть, иногда все же занимался уроками.
— И приезд патрульной машины тоже проморгал?
— Как же! От приезда патрульной до ее отъезда он с нее глаз не сводил. Ага, вот еще что. О тех, у кого собаки. С двумя владельцами собак я все же поговорил. Пенсионер, еще не старый и не рахитичный, сказал — видел машину, когда шел с собакой в одну сторону, она как раз разворачивалась и остановилась, и за рулем в ней кто-то сидел. Кто — не видел, даже не смотрел, просто силуэт, голова и плечи, но за рулем мужчина сидел, он в этом уверен. Пока все, сейчас я тебе все постараюсь поаккуратней переписать, чтоб ты разобрал мои каракули. А мне давай своих красоток, я и с ними разберусь.
Он схватил длинный список Вольницкого и исчез.
Поручив другим сотрудникам заняться розысками Собеслава Кшевца, комиссар сам решил заняться разведенной женой покойного. Такие разведенные жены иногда бывают весьма полезными. Только до того он должен все же поймать последнюю из подозреваемых баб, недоступную Юлиту Битте…
***
Сотовый зазвонил, когда я въезжала в свои ворота.
— Ты дома? — спросила Малгося.
— Вот только что приехала.
— Мы сейчас будем у тебя. Самое большее через полчасика. — И сразу выключилась, не дав мне возможности ответить.
Я открыла гаражные ворота, но вспомнила о покупках в багажнике и не стала въезжать, ведь выгружать из багажника горшки с растениями гораздо удобнее снаружи.
Я успела вынуть горшки, поставить машину в гараж и окончательно убедиться в том, что мне абсолютно некуда посадить вновь приобретенные цветы, как подъехали Юлита с Малгосей. Что касается Малгоси, сомнений не было, но Юлиту я не сразу узнала, и тут очень помогла ее машина, серебряная «тойота».
— Езус-Мария! — только и могла я сказать.
— Очень ей идет, правда? — радовалась Малгося, входя в дом. Юлита шла за ней.
— Я подошла к делу серьезно, — стала объяснять она. — Испугалась, у нас и впрямь сейчас нет времени сидеть под арестом, ну я и сделала, что могла. Как тебе?
Я любовалась ею в полном восторге. Мало того что с короткими золотистыми кудрями и в зеленовато-бежевом костюме она не имела ничего общего с брюнеткой в красном костюмчике, так еще и выглядела потрясающе. А я ей давно советовала время от времени переделываться в блондинку.
— Прекрасно! Великолепно! А тот жакет где?
Юлита подала мне целлофановую сумку:
— Вот, принесла, раз ты велела отдать его кошкам. К счастью, я успела его поносить, он не совсем новый, так что не жалко. Подложишь им его как есть или разрежем на части?
— Надо разрезать, — не сомневалась Малгося. — Твои кошки сумели вытащить из своего домика целую баранью шкуру, а уж его вытащат без проблем. Пуговицы тебе оставить?
— Ну, во-первых, они вытащили не целую шкуру, а только половину, — возразила я, разыскивая вторые ножницы. — Ее давно выбросили, она была уже старая, сопрела вся. Пуговицы срежем, а остальное в кусках разложим в их домике: и внизу и вверху. Два человека смогут поднять верхний домик, сильный мужик сделал бы это одной левой.
— Я тоже буду разрезать материю, вижу, у тебя нашлись еще одни ножницы, — изъявила желание Юлита.
— Резать не на слишком мелкие кусочки, — предупредила я. — А то повытаскивают и начнут играть. Рукава только вдоль.
— Что-то я замечаю у тебя какие-то комплексы насчет сильного мужика, — заметила Малгося за работой. — Уж слишком часто ты его поминаешь. Только и слышишь: «Сильный мужик, сильный мужик».
Я чуть не обиделась.
— Еще бы, конечно комплексы. Просто я отчаянно завидую сильным мужикам. А началось это с тех пор, когда я с тяжелыми вещами — пятьдесят шесть с половиной кг — ехала через всю Европу. С пересадками.
— Почему с пересадками, а не на машине?
— А это был как раз период безмашинья, вот и пришлось ехать на поездах. А с возрастом эта зависть к сильным только усилилась. Я представляю, как легко бросила бы мешок с землей на тачку, будь я сильным мужиком. А так приходится предварительно как минимум наполовину опорожнять его лопатой. Гвяздовской прибегает и за полчаса проворачивает работу, которая отняла бы у меня неделю. Уже и речи быть не может, чтобы я попыталась несчастную еловую ветку одним махом перепилить на куски для камина или при рубке дров поднять на топоре поленце потолще. А книги? Три полки приведет в порядок — я даже отдохнуть не успею. Всю жизнь был у меня под рукой какой-нибудь сильный мужик, и я бешусь, что сама много не могу сделать.
— А когда-нибудь ты могла столько же сделать?
— Что ты! Всегда им завидовала.
— У нее не все в порядке с головой, — с каким-то даже испугом произнесла Юлита, разрезая свой красный костюмчик. — То есть, извини, я не хотела тебя обидеть, Иоанна, но ведь ты работаешь все же умственно, а не физически.
— А сильный мужик всегда найдется, — поддержала ее Малгося. — В физическом отношении. Вот в умственном с ним могут быть проблемы.
— Вообще-то поумнее и нам бы не мешало быть, — несколько запоздало спохватилась я. — Резать костюмчик надо было на террасе, а не здесь, одно от другого трудно отличить.
Обе они с Юлитой сидели в гостиной на полу, на красном ковре, который, правда, не был таким ярким, как костюм. И все же на нем могли зацепиться и остаться небольшие кусочки и нитки от бывшего костюма. Правда, обе они, и Юлита и Малгося, были по натуре очень аккуратные, я знала, что уберут за собой тщательно.
Пока они приканчивали костюмчик, я вышла на террасу и занялась кошачьими домиками. Их приходилось ставить по два, один на другой, иначе не поместились бы. Кошки сами решали, где им спать, в партере или в бельэтаже. Я принялась отдирать с одной такой пары домиков кусок пенопласта, которым прикрывалось все сооружение. В партере, видимо, кто-то из котов спал крепким сном и, внезапно разбуженный, в полном переполохе черной пулей вылетел на террасу прямо мне под ноги. Но не убежал, метрах в двух опомнился, сел, оценил ситуацию и принялся потягиваться.
Две особы, отнюдь не сильные мужчины, сумели снять один домик с другого. Открыв верхнюю древесно-стружечную плиту, мы без труда затолкали внутрь остатки Юлитиного гардероба, на самое дно. Подумав, переделали: поместили красные ошметки сверху, внизу неизвестно, как долго они могли сохраняться в хорошем состоянии. Потом, подумав, вернулись к первоначальному варианту, ведь кошки могли верхний слой выволочь наружу. Подумав еще, решили, что лучше всего было бы новые ошметки смешать со старыми и добавить еще каких-нибудь других, дополнительно. Припомнился мне красный свитерок, с незапамятных времен валявшийся у меня где-то без надобности. Удивившись самой себе, я нашла его очень легко. Свитерок тоже был красный, но другого оттенка, шерстяной, и я очень обрадовалась, обнаружив на нем следы трудолюбивой моли — все-таки мне было его немного жалко, а раз моль его уже попробовала, значит, прикончит, и чего жалеть.
— Вы что, совсем спятили? — раздался внезапно голос Витека, стоявшего в распахнутых на террасу дверях. — Калитка не заперта, весь дом нараспашку, а вся кампания — я полчаса за вами наблюдаю — стрижет что-то красное и трещит не переставая. Причем чаще всего слышатся слова «полиция» и «экспертиза». Да еще при незнакомом человеке!
Только приглядевшись, Витек узнал Юлиту и даже попятился.
— Ты и в самом деле не узнал меня? — порадовалась Юлита.
— Какие полчаса? — возразила строгая жена Витека. — Всего-то стоишь минут пять. И чего ты сегодня так рано заявился?
— Так получилось с клиентом.
Я догадалась без всяких объяснений, что Витек приехал за Малгосей, машиной которой, по всей вероятности, сейчас пользуется их дочь Марта, опять отправившаяся к своим лошадкам куда-нибудь в окрестности Варшавы. Без памяти любившая лошадей, она вечно находилась то на конно-спортивных базах, то на тренировках и соревнованиях, то на вручении каких-то лошадиных наград, и преимущественно все это происходило в местах, куда можно было добраться лишь на собственной машине. У девушки еще не было своей машины, и, если дело срочное, мать отдавала ей свою.
Раскромсав свитер и смешав все куски красного, мы почти целиком сменили в одном из домиков кошачью подстилку, аккуратно все заделали и с помощью Витека водрузили один домик на другой, сменив заодно и верхний кусок пенопласта.
Когда Малгося прекратила наконец жужжать пылесосом в гостиной, мы с чувством хорошо выполненного долга уселись за столом в гостиной.
Разговор начала Юлита, констатировав с удовлетворением и какой-то непонятной претензией, что полиция до нее до сих пор еще так и не добралась.
— А сотовый у тебя до сих пор выключен? — спокойно поинтересовалась я. — Так чему же удивляться? Теперь включай, хватит скрываться. Хотя погоди. Сначала придумай, почему он у тебя был так долго выключен. Дотошный комиссар наверняка захочет это знать.
Естественно, такие сложности в Юлитину голову не пришли. Она глядела на меня в полной растерянности, как всегда ожидая дружеской подсказки. Но тут меня перебила Малгося.
— И она и он за рулем, — открыла она Америку. — Меня сегодня повезут домой как барыню. Полагаю, что мы с тобой, Иоанна, могли бы позволить себе по глоточку вина.
— Витек!
— Уже разливаю, — в полной готовности отозвался тот. А за это время Юлита вроде бы сама придумала причину такого долгого выключения своего сотового.
— Да я просто забыла о нем! Вчера вечером отключила, когда уселась за корректуру, а потом забыла включить.
От меня так легко не отделаешься.
— А сегодня где ты была целый день? Если расскажешь им о косметичке, они во всем разберутся. Схватят и тебя и Ришарда, потому как неизвестная гангрена заметила и запомнила номер вашей машины. Мы все должны твердо стоять на своем, будем отпираться — номер перепутали, а никто из нас вечером из моего дома не выезжал. Так что придумай что-нибудь другое, и никаких косметичек и парикмахеров!
Юлита размышляла вслух плаксивым голосом:
— Сначала я была дома… ну а потом… у парикмахерши! — докончила она еле слышно. В эту голову ничего путного прийти не могло.
Долгое время все молчали, все думали. И в наши головы тоже ничего путного не приходило. Умнее всех оказалась Малгося:
— В костеле она была! Ты ведь верующая, в костел ходишь часто, и не понадобятся свидетели, ты не для того ходишь в костел, чтобы все тобой любовались. Молишься в уголке, закрыв лицо. Или на коленях? Это уж ты сама придумай, как и в каком именно костеле ты была, где не положено трезвонить сотовым.
— В том, что у кладбища, — подсказала я.
— А это не будет святотатством? — засомневалась верующая.
— Ну нет, больше не могу! — заявил Витек вставая. — Это какое же терпение надо иметь!
И он решительно направился к холодильнику, по дороге пояснив, что уже конец дня, сегодня он поработал на славу, плевать ему на оставшегося клиента, а за ними с Малгосей может приехать его кореш Гжесь, он и отвезет их домой.
И он вытащил бутылку виски, взял бокал и занялся льдом, попутно продолжая тему:
— Я не историк и вообще только рабочий, но помню из истории, что церкви всегда служили людям убежищем в трудную минуту, что-то вроде того, что там можно спрятаться, и полиция тебя не тронет. Костел спасал невинных в безвыходных ситуациях, какое же это святотатство?
Я его поддержала, холодно спросив Юлиту:
— Так, значит, ты убила Мирека?
— Ну, знаешь! — возмутилась Юлита.
— Тогда кому же, как не Богу, прийти к тебе на помощь?
Юлита настолько расхрабрилась, что признала стоянку у моего дома вполне достаточной для двух машин — Витековой и ее — и жалобным голосом тоже попросила рюмочку вина. Гжесек вполне мог и ее отвезти. Витек откупорил нам вторую бутылку вина. После довольно долгих размышлений мы избрали костел на Бродне, где были некогда похоронены мои предки. Кстати, я могла попросить Юлиту поставить свечку на их могиле в честь годовщины.
— Правда, найти могилу очень трудно, она в самом центре кладбища безо всяких ориентиров. С каждой стороны до нее далеко, и старой перечнице очень трудно туда добраться, вот я и попросила тебя.
— А годовщина какая? — заинтересовались присутствующие.
Если я придумывала легенду, то всегда старалась по возможности придерживаться хоть какой-то правдивости. И в данном случае, поскольку у нас сейчас сентябрь, дед мой мог как раз сегодня вернуться из ссылки. И погиб он вовсе не в варшавской больнице, когда та рухнула и все больные погибли, а каким-то образом выбраться из-под развалин, потом из Варшавы, долго это продолжалось, он шел пешком, был больной и старый, и вот как раз двадцать шестого сентября добрался до своих родных под Варшавой. Чем, не годовщина? Могло так быть?
— Неплохо придумано, — похвалила меня Малгося. — И никто на нее не обратил внимания, да и зачем обращать?
— И все же, неплохо было бы мне знать, где именно находится твоя могила, — глупо настаивала Юлита.
— Найду адрес, — пообещала я, — говорю же, в самом центре кладбища. В двух километрах от всех ворот. Как в банке! Проверяла лично.
— И на кладбищах никто тоже не включает сотовых, — оптимистически напомнил Витек.
Пока мы уточняли и обсуждали подробности, моя голова работала активно, и я выдвинула новое предложение:
— А почему бы и не у Левковских?
Аня Левковская — вторая половина моего издательства. Ее муж, пан Тадеуш, мой поверенный и менеджер издательства. Как же не подключить их к операции обеспечения алиби Юлите? Вряд ли станут протестовать.
Все говорило о том, что мы постепенно превращаемся в какую-то преступную мафию, обрастая сторонниками…
— Послушай, мне кажется, ты уже переборщила, — осторожно покритиковал меня Витек, любовно устанавливая на столе бутылку виски и лед в небольшой компотнице. — Ведь мы же на самом деле никаким боком не причастны к убийству твоего садовника. Почему просто не сказать им правду?
— Потому что правде никто не поверит, — сухо возразила Малгося. — Гвяздовский там был? Был. Юлита была? Была. Теткин сад он испоганил? Испоганил. Ты сам предлагал дать ему в морду. Говорил? Говорил. Отсюда один шаг до того, чтобы звездануть по лбу. И это сделал кто-то из нас, не так ли?
— О, Езус-Мария!
Пана Тадеуша нелегкая дернула как раз в этот момент мне позвонить.
Услышав его голос в трубке, я тут же, не слушая его, резко потребовала доложить, где сегодня с утра была пани Аня. Может, дома торчала?
— В принципе, дома, но я очень хотел вам представить…
— Никакие представления пока меня не интересуют. А где она сейчас?