— В учреждении, — ответила Маргарета не задумываясь. И уточнила: — В доме престарелых «Амнегорден».

— Не знаешь, с ним можно поговорить? — спросил Юхан.

— Вот тут не могу ничего сказать, — ответила Маргарета. — Некоторые там совсем овощи, а другие сидят в этом месте только потому, что совсем одряхлели и не могут сами себя обслуживать.

24

Поднялся ветер. Яркие осенние листья кружили вокруг ног, пока они шли к машине. Чарли посмотрела на бобовник перед пабом. Роскошные желтые гроздья теперь сморщились, стали коричневыми. Время несется вскачь. Она сама не могла бы сказать, что чувствует по этому поводу — панику или облегчение.

— Ну, что теперь будем делать? — спросил Юхан. — Отправимся в Амнегорден?

— Давай отложим на потом. Сейчас мне хотелось бы снова поехать в Гудхаммар, — сказала Чарли. — Посмотреть, как там. Почувствовать атмосферу.



Чарли остановилась и припарковала машину возле маленького домика в конце аллеи.

Юхан оглядел большую желтую усадьбу, возвышавшуюся перед ними.

— Роскошное местечко, — заметил он и потом, когда они подошли ближе и увидели обшарпанный фасад, оторванные водосточные трубы, сорняки, почти совсем покрывшие гравий на дорожке, ведущей к дому, добавил: — Как можно бросить дом и оставить его разрушаться? Не понимаю, почему не продать его, если нет сил за ним следить?

Чарли подумала про Люккебу. Она-то прекрасно понимала.

— Войдем внутрь, — решительно заявила она.

— Так ведь закрыто, — откликнулся Юхан, который уже успел подойти к парадной двери и подергать за ручку.

— А мы все равно войдем, — сказала Чарли.

— Ты хочешь сказать — проникнем в чужой дом?

Чарли кивнула и указала на окно в нижнем этаже, где отсутствовал один квадратик стекла.

— Нет, — возразил Юхан. — Так делать нельзя.

— Кто нас тут увидит? — спросила Чарли. — Место заброшенное. Помоги-ка.

— Я не понимаю зачем.

— Сложи руки, чтобы я могла на тебя залезть, — велела Чарли. — Я хочу посмотреть, что там внутри.

Юхан сделал, как она сказала. Ее пальцы нащупали крючок на внутренней стороне, окно распахнулось. Она залезла внутрь, но неверно оценила расстояние до пола и упала, когда спрыгнула с подоконника. Перед собой она увидела гигантский стол и два десятка стульев. На стенах — огромные полотна, с которых смотрели серьезные мужчины. Пока она шла через зал, чтобы выйти в прихожую и открыть дверь Юхану, в голове у нее звенел голос Чалле: «Это незаконное проникновение в чужое жилище, Чарли. Каким местом ты думаешь, черт тебя подери?»

— Заходи, — сказала она, когда ей наконец удалось повернуть замок и открыть дверь.

Бросив взгляд через плечо, Юхан шагнул в прихожую.

— Что мы такое творим, черт возьми? — прошептал он.

— Думаю, шептать необязательно, — ответила Чарли. — Здесь ты можешь орать в полный голос — все равно никто не услышит.



Позади огромной столовой, где Чарли проникла в дом, обнаружилась библиотека. Все стены здесь занимали встроенные книжные шкафы темного дерева.

— Какие потолки! — воскликнула она. — Смотришь вверх — буквально голова кружится.

— Мы не можем поторопиться? — спросил Юхан. — Разве мы еще не насмотрелись?

— Только проверим, что там наверху, — сказала Чарли.

— Я останусь тут, — заявил Юхан.

— Зачем?

— А вдруг кто-нибудь придет?

— Мне кажется, ты можешь не волноваться, — сказала Чарли.

Юхан покачал головой.

— Я подожду тебя здесь.

Чарли двинулась по длинной лестнице на второй этаж. Все это немного напоминало ее возвращение в Люккебу этим летом. Тот же запах дерева, пыли и заброшенности, то же ощущение, что дом покинули второпях — поеденные молью вещи, брошенные на спинки стульев, бокалы для вина на столе в кухне, обувь, стоящая на видном месте в прихожей. Не хватало только обитателей.

Она вошла в комнату, которая, наверное, принадлежала одной из сестер Мильд — письменный стол со множеством ящиков, длинная этажерка с книгами вдоль всей стены и большое зеркало в золоченой раме. Посветив на кровать, она увидела подушку с буквой «F», вышитой на старинный манер. Стало быть, это комната Франчески Мильд. Чарли долго стояла в дверях, пытаясь представить себе Франческу. Она вызвала в своем воображении образ девушки, сидящей на кровати, скрестив ноги, а позади нее — ее блондинка-сестра, обе в ночных рубашках. Сестра расчесывает щеткой волосы Франчески. Хотя нет, эта картинка не складывается. Франческа была не из тех, кто проводил вечера, ухаживая за волосами и хихикая с сестрой. Чарли вспомнила ее описания в деле. Франческа была одинока, в горе и в депрессии. Ее притягивала тьма. Это молодая женщина, пытавшаяся покончить с собой. Чарли вошла в комнату, уставилась на кровать. Теперь Франческа лежала там одна, уставившись в потолок. Мысленно Чарли положила ей на грудь ту же тяжесть, с которой сама боролась в предрассветные часы. Потом представила, как та поднялась, достала паспорт, наспех сложила пару вещей и вышла из комнаты. Так ли все произошло? Ждал ли кто-то ее снаружи? И какие такие серьезные обстоятельства заставили шестнадцатилетнюю девочку навсегда покинуть родительский дом?

Чарли закрыла глаза. Когда она открыла их, Франческа снова была в комнате. Теперь она сидела за письменным столом, закрыв лицо руками. Плачет? Боится? Чарли хотелось подойти, положить руку ей на плечо и спросить, что случилось. Что с тобой произошло, Франческа? Куда ты пропала?

Франческа

Молодая пара появилась в четверть шестого. Наши гости оказались нелепо красивыми и разодетыми. Оба бурно радовались тому, что смогли приехать и посмотреть, как мама с папой живут в деревне.

— О, какие потолки! — воскликнула женщина, оглядывая комнату рядом с прихожей. — Сколько у вас тут простора и свободы, Рикард!

«Впечатление может быть обманчиво», — подумала я.

— А это, должно быть, ваша доченька.

Женщина неестественно улыбнулась, поздоровалась со мной за руку и сказала, что ее зовут Микаэла.

Я представилась.

— Но ведь у тебя еще есть сестра? — спросил мужчина, которого для полноты картины звали Микаэлем.

Улыбка у него была такая же ослепительная, как у его жены.

— Она осталась на эти выходные в школе, — ответила я.

— Как жаль! — воскликнула Микаэла. — Я так много слышала о вас обеих.

Наверное, лицо у меня невольно перекосилось, потому что она поспешила добавить, что только хорошее.

У меня не было сил идти с ними на экскурсию по дому, но я слышала восторженные возгласы Микаэлы, когда мама показывала им комнаты. Вечер грозил затянуться, и я с благодарностью подумала о Кароле, которая сдержала свое обещание и доставила вино. Я уже осушила два бокала в своей комнате и, учитывая, как основательно мама рассказывала о доме, успела бы выпить еще один.

Мама много раз говорила о том, что все будет очень скромно, но ужин, разумеется, получился роскошный. Вскоре я заметила, что Микаэль и Микаэла, видимо, не знают мою историю, потому что они разговаривали со мной непринужденно и задавали вопросы, словно я — самый обычный нормальный подросток.

Потом внимание сместилось — Микаэль начал рассказывать о своей карьере. Казалось, он читает по бумажке. Я изо всех сил старалась держаться естественно и изображать интерес. «Кем бы я ни стала, — подумала я, глядя, как Микаэль размахивает руками, рассказывая о чем-то, что я давно уже перестала слушать, — как бы ни сложилась моя жизнь, авось я никогда не превращусь в человека, самодовольно пересказывающего свое резюме». Рассказ Микаэлы получился таким же подробным, как и у ее мужа. Она сказала, что по образованию она юрист. Но она желала большего, чем просто придерживаться статей закона. Ей хотелось выйти из узких рамок. Она начала говорить о бизнес-плане, который они составили вместе с Микаэлем. А потом они познакомились с папой, который понял их замысел и профинансировал большую часть их самого свежего проекта.

На этом этапе я совсем отключила слух, потому что мне до смерти надоели папины финансовые проекты и долевое участие — все эти истории успеха нагоняли на меня тоску.

Я задумалась о своей взрослой жизни. Как будет выглядеть мое резюме? Кем я стану?

Что бы я себе ни представляла, все всегда кончалось полным мраком. Я могла вообразить себя с тремя благопристойными детишками и мужем в костюме, семейный ужин, звон бокалов, блеск глаз при свете свечей. И тут же переход: погасшие свечи, тишина, несчастная мать троих детей роется в кухонном шкафу в поисках бутылки, чтобы отпить прямо из горлышка.

Новая картинка: я в потрепанной мансарде в каком-то большом городе, художественное ателье, ужин прямо на полу, в окружении друзей — свободных, глубокомысленных душ. Но тут же сцена поворачивается и показывает изнанку: мужчины, которые лишь видимость, похмелье, задымленные улицы и одиночество.

Я с тоской подумала о вине, ждущем меня в комнате. Когда уже я смогу выйти из-за стола, чтобы это не показалось невежливо?

С мамой происходило что-то не то, рука у нее дрожала, когда она подносила бокал ко рту. Вообще-то она никогда не доминировала в разговорах за ужином, но сегодня она показалась мне еще более тихой, чем обычно. Я начала невольно жалеть ее. Папа, который так часто говорил, что гордится мамой, как всегда, не позаботился о том, чтобы включить ее в разговор. Он смеялся и обсуждал дела с молодой парой, словно в комнате были только они втроем.

— Франческа!

Я подняла глаза.

Мама бросила на меня встревоженный взгляд.

— Простите, — сказала я, хотя и не знала, что я сделала не так.

— Ну так ответь, — сказала мама.

— На что?

— Мне просто интересно, какие у тебя планы после окончания школы, — сказала Микаэла, возя еду по тарелке, как делают аноректики.

У меня было предостаточно таких одноклассниц в Адамсберге, чтобы я сразу узнала симптомы.

Я ответила, что пока до конца не решила, но выбираю между профессией врача или юриста — но меня вдохновляют многие вещи, я так пылаю от нетерпения, что, кажется, вот-вот сгорю. На что Микаэла рассмеялась и сказала, что совсем сгорать мне точно не надо, ибо если мир в чем-то и нуждается, так это в толковых врачах и юристах.

Папа посмотрел на меня напряженным взглядом. Он прекрасно понимал, что я придуриваюсь и в любой момент могу разрушить ту прекрасную картину, которую сама же и создала.

— Если ты все же выберешь пойти на юриста, — продолжала Микаэла, — то кем потом собираешься стать? Адвокатом?

Я ответила, что именно так и задумано.

— А если ты станешь врачом, — сказал Микаэль, — какая медицинская специализация тебя особенно привлекает?

— Я мечтаю стать кардиологом, — выпалила я (откуда я все это взяла?). — Меня всегда интересовало сердце. Кстати, вы знали, что человеческое сердце очень похоже на свиное?

Папа рассмеялся и сказал, что где-то об этом слышал.

Микаэла начала рассказывать о неудачной трансплантации сердца у своей подруги. Поначалу все шла хорошо, но потом… Она сделала слишком долгую артистическую паузу, прежде чем рассказать о трагической развязке.

Когда все поели, я больше не могла изображать нормальную молодую женщину. Я извинилась и сказала, что у меня есть кое-какие дела.

— Оставь, — сказала мама, когда я взяла свою тарелку.

Поначалу я собиралась пойти в свою комнату, но потом захватила бутылку с вином и выскользнула на улицу. Я не настолько устала, чтобы сразу лечь спать, меня просто утомило их общество.

Станислав Лем

Когда я вышла на дорожку перед домом, мне послышался какой-то звук. Я остановилась и стала вглядываться в темноту аллеи.

Еще о проблеме контакта

— Эй! — крикнула я. — Кто там?

Супруги Дорис и Дэвид Джоунас, американцы, написали книгу о разумных существах, которые могут существовать во Вселенной. Он — психиатр, получивший образование в Вене, она — антрополог. Их книга, вышедшая в Цюрихе в одном из швейцарских издательств под скромным заглавием «Инопланетяне», дает мне удобный случай заняться этой ставшей ныне столь актуальной темой. Речь в ней идет о гипотезах, основанных на достоверных данных естественных наук, прежде всего физики и биологии. Во многих главах вполне убедительно описываются условия, при которых могли возникнуть биологические организмы с самыми разными органами восприятия. Рассматривается, каким образом благодаря естественному отбору на планете с непрозрачной атмосферой обоняние могло стать наиболее важным чувством, а в другой главе говорится о том, что особые условия освещения, вероятно, могут способствовать возникновению фасеточных глаз, как у насекомых; такие глаза воспринимают поляризованный свет, и это помогает ориентироваться. Я прочитал эту книгу с живым интересом, так как ее рационалистическая установка очень близка моей собственной.

Прежде всего я разделяю основную мысль авторов: выдвигая гипотезы, мы должны исходить из имеющихся научных данных. Но что касается выводов, то с ними я уже не столь солидарен. Авторы, например, полагают, что установление контакта с «Другими», обмен информацией между различными планетными цивилизациями есть чисто техническая проблема, которую, следовательно, можно решить чисто техническими средствами и методами; что мы не встретим каких-либо неопреодолимых препятствий при расшифровке сигналов из космоса, поскольку любой разум подобен земному.

Когда-то и сам я был того же мнения. Хотя инопланетяне могут очень сильно отличаться от людей по своему строению и внешнему виду, хотя их тело может быть устроено совершенно иначе, хотя они могут располагать иными специализированными органами восприятия, обходиться без кислорода и даже жить на дне морском, тем не менее их разум должен быть очень похож на наш, ибо невозможна какая-то иная форма разума, чем та, что свойственна человеку.

— Это я, — ответил мне голос Адама.

— Что ты тут делаешь? — спросила я.

Сегодня я уже не стал бы защищать эту точку зрения. Абстрактно мыслящий разум, его — если можно так выразиться — логическая вершина, которую мы уже препоручили нашим перерабатывающим информацию машинам, и в самом деле может быть космической постоянной. Однако разум, определяющий социальную жизнь людей, тот «неразумный разум», который галопирует верхом на нашей половой жизни и неразрывно связан с обстоятельствами возникновения человечества, разум, из-за которого наша цивилизация раскачивается как на качелях, между расцветом и упадком, — эта разновидность разума вполне может быть всего лишь локальным, то есть исключительно земным, феноменом. Ведь сведущие специалисты то и дело напоминают нам о том, что наш предок — не слишком-то симпатичная обезьяна, научившаяся есть мясо и утратившая волосяной покров, — продолжает жить в нашем теле. Эта смышленая, сверхвозбудимая сексуально обезьяна, не способная расстаться со своим предчеловеческим, магическим мышлением и реакциями, это существо, в психике которого не меньше слоев, чем в геологической формации, не может быть константой во всей многозвездной Вселенной. Хотя человеческий разум по принципу своего действия обращен в будущее, он в то же время атавистическое наследие доисторических эпох, тех трех миллионов лет, которые из приматов вылепили человека.

Я давно уже не верю, будто можно рассуждать о контакте с инопланетянами, не принимая в расчет принципиальные различия путей эволюции во Вселенной — будто имеется единый рациональный знаменатель, к которому можно привести всех разумных обитателей Универсума.

Возможно ли понимание между разумными существами, находящимися на самых различных ступенях исторического развития, если мы не можем договориться даже с нашими соседями — людьми, живущими в обществе с иной политической системой?

— Просто вышел прогуляться.

Ключевые понятия, унаследованные нами от XIX столетия, например «прогресс науки», «будущее как усовершенствованное настоящее», «свобода личности по отношению к государству», ныне как раз демонстрируют нам свою изменчивость, свой исторический, то есть преходящий, неустойчивый характер.

Только теперь я заметила, что язык у него заплетается. Пошатываясь, он направился ко мне. Вскоре его лицо появилось в кругу света от фонаря.

Я думаю, правда, что человечество не погибнет, даже если мы перестанем ставить знак равенства между непрерывно возрастающим производством и всеобщим счастьем. Я также считаю вполне возможным установление контакта с «Другими». Но как раз тогда и умрет иллюзия антропоцентрически, а значит, утопически мыслящего рационалиста, и книги наподобие той, что послужила мне отправной точкой, будут считать одним из проявлений самовозвеличивания, свойственного человеку на детской стадии его цивилизации.

— Ты что, напился? — спросила я, хотя это было очевидно.

Адам кивнул. Он был очень пьян.

— А ты?

— Немного поддала, — призналась я.

— Ходил в паб, — сказал Адам, указывая совсем в другую сторону. — Пытался утопить в вине свои горести.

— Какие горести? — спросила я, потому что мне всегда представлялось, что он человек довольно беззаботный.

— Меня выгнали. Я не могу здесь больше оставаться.

— Но почему?