«Кроули, ты идиот».

Брать с собой этого типа куда бы то ни было — настоящая глупость.

«Может, у Кроули болезнь Альцгеймера?»

— Это так любезно с вашей стороны, — сказал бродяга. — Но мне не хотелось бы показаться навязчивым.

И о чем только думал мистер Кроули? Я уже хотел подбежать к нему и предупредить, но передумал. Может быть, у меня просто разыгралось воображение?

Но, с другой стороны, мистер Кроули — идеальная кандидатура в жертвы: пожилой, белый, крупный.

— Об этом можете не беспокоиться, — сказал мистер Кроули. — Залезайте. Шапка у вас есть?

— К сожалению, нет.

— Тогда мы сделаем небольшой крюк, и я куплю вам шапку. И прихвачу еще что-нибудь к обеду. Напарник стоит пяти долларов — нет проблем.

Они сели в машину и уехали. Я едва не вскочил, чтобы предостеречь Кроули. Но я знал, куда он поедет, и знал, что они задержатся, чтобы купить еды и шапку. Конечно, я рисковал, но у меня был шанс добраться туда раньше их и спрятаться. Я хотел увидеть, что произойдет.

Я добрался до берега меньше чем за полчаса — спуск от дороги к озеру здесь был довольно пологий, так что можно подойти к самому льду. Ни мистера Кроули, ни его опасного пассажира и вообще никого я не увидел. Кроме нас, на озере никого не будет. Я спрятал велосипед в сугробе и притаился среди нескольких молодых деревьев. Если мистер Кроули и приедет, то точно сюда. Я присел и стал ждать.

Озеро было подо льдом, как и предполагал мистер Кроули, припорошенное снегом. На другом берегу возвышался небольшой холм, казавшийся высоким только по контрасту с гладью озера. Ветер хлестал, и его порывы становились видимыми, когда подхватывали снег и кружили его в воздухе. Я притаился и замер, глядя на поземку.

Погибнуть в результате стихийного бедствия — будь то холод, жара или вода — самая нелепая смерть. Насилие — это страсть и реальность: в последние мгновения, когда сражаешься за свою жизнь — стреляешь из пистолета, сопротивляешься убийце, зовешь на помощь, — сердце рвется из груди, тело насыщается энергией, ты начеку, ты в сознании, и на это краткое мгновение ты более живой и в большей степени человек, чем когда-либо раньше. С природой все не так.

Когда ты становишься жертвой стихии, происходит иначе: движения становятся неторопливыми, мысли замедляются, и ты понимаешь, что твое тело лишь механизм — с трубками, клапанами, моторами, электрическими сигналами и гидравлическими насосами, и он нормально функционирует только в определенных условиях окружающей среды. Когда температура падает, машина выходит из строя. Клетки начинают замерзать и трескаться, мышцам требуется больше энергии для совершения меньшей работы, кровь течет слишком медленно и попадает не туда, куда надо. Чувствительность падает, температура внутри резко понижается, мозг посылает хаотичные сигналы, но твое тело слишком ослабело, чтобы их интерпретировать или им следовать. В этом состоянии ты больше не человеческое существо, ты даешь сбои, как двигатель без масла, который со скрежетом стирает свои части в тщетной попытке завершить последнюю бессмысленную задачу.

Услышав, как подъехала и свернула машина, я повернул голову и, прячась за деревьями, различил белый «бьюик» Кроули. Бродяга вышел первым и мрачно уставился на озеро. Наконец распахнулась вторая дверца, и я услышал кашель Кроули.

— Сто лет не ходил на зимнюю рыбалку, — сказал незнакомец, скользнув взглядом в сторону Кроули. — Еще раз спасибо, что взяли меня.

— Да нет проблем, — ответил мистер Кроули, направляясь к багажнику.

Он протянул незнакомцу удочку, контейнер с провизией, сетку, бур, два складных стула и закрыл багажник. У него в руках была еще одна удочка и маленький термос.

— Я всего взял по паре — на всякий случай, — улыбаясь, сказал мистер Кроули. — Тут достаточно горячего шоколада, чтобы нам обоим не замерзнуть.

— Ну, вы меня так накормили, что можете не беспокоиться, — сказал бродяга.

— Мы здесь с вами напарники, что ваше — то мое, а что мое — то ваше.

— Что ваше — то мое, — повторил незнакомец, и я почувствовал тревогу.

О чем только думает мистер Кроули? Брать с собой такого бродягу может быть смертельно опасно даже и не в таком уединенном месте… даже если на свободе не разгуливает убийца-психопат.

Я посмотрел на руки бродяги — нет ли у него чего-то вроде когтей? Но руки были обычные. Может, он и не убийца. Но я умирал от любопытства и хотел увидеть, как он это делает.

Тут я нахмурился, удивляясь самому себе. Неужели мне важнее увидеть, как орудует маньяк, чем спасти мистера Кроули? Я знал, что это неправильно. Будь я нормальный человек, способный к сочувствию, я бы сейчас вскочил и спас ему жизнь. Но я не был нормальным.

Поэтому я только смотрел.

Мистер Кроули осторожно двинулся вниз по склону к берегу озера, следом пошел незнакомец. Я сжался в комок в моем укрытии за деревьями, стараясь быть как можно меньше и незаметнее.

— Постойте минутку, — сказал бродяга. — Кофе просится наружу.

Он поставил контейнер, осторожно положил на него удочку.

— Я быстро.

И пошел назад вверх по склону, и я вжался в землю в ужасе от мысли, что он пойдет помочиться к моим деревьям. Но он направился к зарослям по другую сторону машины.

Там лежал мой велосипед. Он наверняка увидит его.

Он так долго выбирал подходящее место, что в мою голову стали закрадываться подозрения. Я посмотрел на мистера Кроули и понял, что он думает о том же. Сморщив лоб, он перевел взгляд на озеро, словно это были гигантские часы, а он куда-то опаздывал. И мистер Кроули мучительно закашлялся.

Я ждал, что бродяга в любую минуту заметит мой велосипед или вытащит из-за дерева бензопилу и с ревом бросится вниз. Но ничего такого не произошло. Он нашел место, которое его устроило, надолго замер, потом застегнул ширинку и повернулся.

Он должен был практически споткнуться о мой велосипед. Почему же ничего не сказал? Может, он знает, что я где-то здесь, и теперь просто ждет, когда представится возможность убить Кроули и меня?

— Должен еще раз от всей души поблагодарить вас, — сказал бродяга. — Я перед вами в неоплатном долгу и не знаю, смогу ли его отдать. — Он рассмеялся. — Эта шапка — лучшее, что у меня есть, и подарили мне ее вы.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Кроули и снял перчатки, чтобы поскрести щетину на подбородке. — Давайте так: я заявлю свои права на всю хорошую рыбу, которую мы поймаем.

Он широко улыбнулся и снова закашлялся.

— У вас такой кашель, и все сильнее, — заметил незнакомец.

— Небольшая проблема с легкими, — сказал Кроули, снова поворачиваясь к замерзшему озеру. — Скоро должно пройти.

Он шагнул на лед, пробуя его одной ногой.

Бродяга спустился по склону, на мгновение остановился у контейнера, нагнулся, чтобы поднять его, потом быстро кинул взгляд на дорогу и засунул руку в карман пальто. Когда он ее вытащил — в ней был нож. Не раскладной или охотничий, а длинный кухонный; лезвие было покрыто ржавчиной и грязью. Похоже, он подобрал его на свалке.

— Думаю, нам надо отправиться в ту сторону, — сказал Кроули, показывая на северо-восток. — Ветер повсюду сильный, но там самая глубокая часть озера и недалеко верховья реки. Под нами будет небольшое течение, а это хорошо для поклевки.

Бродяга шагнул вперед. В правой руке он твердо держал нож, а левую выпростал в сторону для равновесия. Он был от Кроули на расстоянии вытянутой руки. Еще шаг — и он нанесет смертельный удар.

Кроули снова почесал щетину.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что согласились составить мне компанию, — сказал он, снова закашлявшись. — Из нас получится неплохая команда.

Бродяга сделал еще шаг вперед.

— У вас нет семьи, — сказал Кроули, продолжая кашлять, — а я едва дышу. Из нас двоих получится один более или менее полноценный человек.

Постойте. Что-что?

Бродяга остановился, встревоженный не меньше меня, а Кроули в мгновение ока развернулся и нанес удар рукой без перчатки — она каким-то образом удлинилась и потемнела, ногти вытянулись, превратившись в острые белые когти. Первый удар вышиб из руки перепуганного бродяги нож, и он пролетел мимо того места, где я прятался среди деревьев. Второй удар — кулаком по лицу — сбил незнакомца с ног на заснеженную землю. Бродяга попытался подняться на ноги, но Кроули бросил термос и удочку и прыгнул на него, рыча, словно зверь. Сквозь перчатку на другой руке тоже вылезли когти, теперь оба ряда когтей прошлись по поднятой руке бродяги, срывая мясо с костей. Я больше не видел бродягу: он глубоко погрузился в снег, но слышал его крик — жуткий крик ужаса и боли. Кроули рычал, открывая рот, полный сверкающих, похожих на иглы зубов. Еще два жестоких удара, и крик прекратился.

Мистер Кроули присел над телом в облаке пара, руки у него были нереально длинные, а необыкновенные когти красны от крови. Голова приобрела луковицеобразную форму и потемнела, уши торчали в стороны, как лопасти. Челюсти распахнуты неестественно широко, так что обнажился ряд хищных зубов. Он тяжело дышал и постепенно приобретал свою обычную, знакомую мне форму: руки укоротились, когти превратились в ногти, голова уменьшилась до привычных размеров. Мгновение спустя передо мной снова был прежний, совершенно нормальный мистер Кроули. Если бы не кровавые пятна на его одежде, никто бы и не подумал, что несколько секунд назад он выглядел совсем по-другому и сделал то, что сделал. Он закашлялся, стащил продранную перчатку с левой руки и устало бросил ее на землю.

Я смотрел на все это, потрясенный; ветер хлестал меня по лицу, а по ногам текло что-то теплое.

Мистер Кроули был монстром.

Мистер Кроули был тем самым монстром.

Я слишком испугался, чтобы думать о том, как лучше спрятаться, — просто сидел и смотрел, не в силах шелохнуться от ужаса. К горлу подступала тошнота. На правой руке Кроули снова появились когти, и он стал сдирать с бродяги одежду.

— Ишь ты, хотел меня убить, — пробормотал он. — А я тебе шапку купил.

Он вытянул обе руки, и лицо его исказила гримаса, а я услышал отвратительный треск — один, два, три, четыре, пять, шесть — это ломались ребра. Кроули спустился по склону и на некоторое время выпал из моего поля зрения, а когда я снова его увидел, он держал в руках два бесформенных окровавленных мешка.

Легкие.

Мистер Кроули стал медленно расстегивать пальто… потом фланелевую рубашку… еще одну… третью. Скоро его грудь обнажилась на холодном ветру, он заскрежетал зубами, тяжело задышал и закрыл глаза. Переложил выдранные легкие в левую руку, а правой, на которой были дьявольские когти, вскрыл себе брюшину ниже ребер. Я вскрикнул, когда сквозь сжатые зубы Кроули прорвался слабый стон, но, похоже, он меня не слышал. Кровь брызнула из вспоротого живота, и ноги подкосились. Но он удержал равновесие.

Потрясение, которое я испытал, как будто прошло, но я был настолько ошеломлен увиденным, что теперь мог только смотреть.

Мистер Кроули снова закашлялся, изнемогая от боли, и отчаянным движением затолкал легкие в свое распоротое брюхо. Упал на колени, и я увидел, как легкие исчезли внутри его, словно их туда засосало. Вдруг его глаза широко раскрылись — так широко, что я даже не думал, что такое возможно, рот страшно задвигался в тщетной попытке сделать глоток воздуха. Что-то темное засочилось из раны, и он быстро погрузил в нее руку, вытащил другую пару легких, похожую на первую. Только эти были черные и больные, как в социальной рекламе. Черные легкие зашипели, выскальзывая из открытой раны, и Кроули уронил их на распростертое мертвое тело. Постоял несколько мгновений неподвижно, задыхаясь, потом шумно вдохнул, как ныряльщик, появляющийся из воды в бассейне и отчаянно хватающий ртом воздух. Он жадно вздохнул еще три раза, пока не смог дышать спокойно, в размеренном ритме. Правая рука постепенно превратилась в человеческую… Обеими руками он сжал рану, и края ее сошлись, словно застегнули молнию. Полминуты спустя его грудь была уже белая и без шрамов.

Ветки надо мной дрогнули, и на землю упали снежные комья. Я прикусил язык, чтобы не вскрикнуть, и упал на спину в ложбинку между двумя деревьями. Теперь я не видел Кроули, но слышал, как он вскочил на ноги. Я представил, как он напрягся перед схваткой, готовый убить любого, кто стал свидетелем хотя бы части того, что он сделал. Я затаил дыхание, слушая, как он идет к деревьям, но он не остановился и даже не взглянул в мою сторону. Кроули прошагал мимо и нагнулся, отыскивая что-то на снегу — наверное, вылетевший из руки бродяги нож, — потом выпрямился и направился к машине. Я слышал, как он открыл багажник, зашуршал пластик, хлопнула дверца и он пошел назад к телу ровной и уверенной походкой.

Я только что видел, как умер человек. Его убил мой сосед. Это было слишком. Я почувствовал дрожь во всем теле, хотя и не мог сказать — от страха или от холода. Попытался поджать под себя ноги, чтобы они не сотрясали кусты и не выдали меня.

Не знаю, сколько я лежал там в снегу, слушая, как работает, и молясь, чтобы он не увидел меня. Снег был у меня в ботинках, на штанах и рубашке. Он пробрался под воротник и под пояс и был обжигающе холоден, как лед. Я слышал шуршание пластика, стук костей, что-то снова и снова жидко хлюпало. Как будто прошло сто лет — и я услышал, как Кроули тащит что-то тяжелое, хрипя от напряжения. Его ботинки цокали по льду озера.

Второй шаг. Третий. Четвертый. Когда он сделал десять шагов, я очень медленно приподнялся и посмотрел между стволами деревьев. Кроули шел по льду, на плече у него был большой пластиковый мешок, за пояс заткнута пила для льда. Он шел медленно, осторожно, с опаской ставя ноги, сопротивляясь сильному ветру. Его фигура становилась все меньше и меньше, а порывы ветра, колючие от ледяной пыли, яростно набрасывались на него, словно сама природа протестовала против того, что он сделал. Или какая-то темная сила радовалась его поступку. Он отошел на полмили и скрылся из виду.

Я с трудом выбрался из укрытия, ноги были как студень, а мысли путались. Я знал, что должен скрыть свои следы: отломил сосновую ветку и стал заметать отпечатки собственных подошв, отступая к велосипеду. Я видел, как это делают индейцы в одном из фильмов Джона Уэйна. Способ не идеальный, но лучшего у меня не было. Добравшись до велосипеда, я поднял его и бросился огибать деревья с дальней стороны, надеясь, что Кроули не увидит мои следы так далеко от места убийства. Я добежал до дороги, прыгнул в седло и бешено закрутил педали — нужно было добраться до города, прежде чем он вернется и догонит меня на машине.

Сосны вокруг были темны, как рога демонов, а заходящее за кроны дубов солнце превращало голые ветки в кровавые кости.

Глава 8

В ту ночь я почти не спал — меня преследовали сцены, увиденные у озера. Мистер Кроули убил человека — просто взял и убил. Только что тот был жив, кричал и сопротивлялся изо всех сил, а в следующее мгновение превратился в мясную тушу. Жизнь — или что это было — ушла из него, превратилась в ничто.

Мне хотелось увидеть такое еще раз, и я ненавидел себя за это.

Мистер Кроули был монстром — зверем в человеческом обличье, животным, которое как будто трансплантировало себе легкие убитого им человека. Я подумал об отсутствующей ноге Теда Раска, почке Джеба Джолли и руке Дейва Берда — неужели Кроули и их трансплантировал? Я представил, что он целиком состоит из органов и конечностей мертвецов. Доктор Франкенштейн и его монстр соединились в одном убийце. Но когда это началось? Что он представлял собой до похищения первого органа? Передо мной снова возникло видение темной, слегка морщинистой кожи, луковицеобразной головы и длинных, похожих на серпы когтей. Я был несуеверен и почти ничего не знал об оккультных и сверхъестественных вещах, но в памяти услужливо возникло слово «демон». Сын Сэма называл своих монстров демонами. И я решил, что если это годится для Сына Сэма, то годится и для меня.

Моя мама была достаточно умна — она меня не трогала. Вернувшись домой, я стянул с себя мокрое белье, оставил его в прачечной и принял душ. Наверное, она увидела мое белье или понюхала его и решила, что со мной произошел один из моих случаев. Те, у кого недержание в постели, редко теряют контроль над собой в состоянии бодрствования, но все причины, по которым это происходило (тревога, грусть или страх), были достаточно чувствительными, и она избегала говорить на эту тему в тот вечер, а потому вымещала свое раздражение на стирке, а не на мне.

Выйдя из душа, я заперся у себя в комнате и пробыл там чуть не до полудня следующего дня, хотя у меня было желание оставаться там и дальше. Тот день был Днем благодарения. Лорен заранее сказала, что не придет, и атмосфера в доме была напряженная. Однако, после того что пережил я, это было сущей мелочью. Я оделся и вышел в гостиную.

— Привет, Джон, — сказала Маргарет.

Она сидела на диване и смотрела окончание парада «Мейси».[17]

Мама, стоявшая у кухонного стола, подняла на меня глаза:

— Доброе утро, малыш.

Если она называла меня «малыш», значит, она себе на уме. Я пробормотал что-то в ответ и принялся за овсянку.

— Ты, наверное, с голоду умираешь, — сказала мама. — Мы сядем обедать через пару часов. Но ты ешь, ведь со вчерашнего обеда у тебя во рту маковой росинки не было.

Я ненавидел, когда она со мной сюсюкала: мне казалось, она делала это только в чрезвычайных обстоятельствах. Это было как открытое признание: что-то не так. Я бы предпочел тишину.

Медленно пережевывая кашу, я размышлял, что бы сделали мама и Маргарет, знай они правду, которую я скрывал от них не из-за страха или эмоционального потрясения, а потому, что был очарован возможностями такого необыкновенного убийцы. Ночь я провел, пытаясь собрать воедино все звенья этой загадки и составить его психологический портрет. И я был удовлетворен тем, как здорово все сошлось. Убийца похищал части тела жертвы, чтобы заменить свои, вышедшие из строя: у Кроули были плохие легкие, и он обзавелся новыми. И судя по всему, остальные жертвы были убиты по сходной причине. У него болела нога, но вчера он ходил свободно и не хромая, потому что заменил ее на ту, что взял у Раска. Черная грязь, которую находили рядом с каждым убитым, изливалась из изношенных органов Кроули. Жертвы были крупными пожилыми людьми, потому что и сам Кроули был крупным и пожилым и ему требовались соответствующие органы. Двойная природа происходившего — жестокое убийство и последующие методические действия — соответствовала двойной природе самого Кроули: демона в образе человека.

Точнее, демона в образе человека, составленного из других людей. История сорокалетней давности, которую Ред Таск откопал в Аризоне, вероятно, была о том же. А может быть, о том же самом демоне. Существуют ли другие демоны, похожие на него? Был ли Кроули в Аризоне сорок лет назад? Раск, хоть и не был мне симпатичен, нашел какой-то след и умер из-за этого.

Но, рассуждая логически, я все время возвращался к убийству, крови, звукам и крикам умирающего человека. Я понимал, что все это должно волновать меня больше, что меня должно рвать, я должен заплакать или попытаться забыть то, что видел. Но вместо этого я съел тарелку овсянки и теперь думал, что делать дальше. Сообщить в полицию? Но какие улики они смогут найти? Последний убитый был бродягой, которого никто не запомнил. Я уж не говорю о том, что никто его не хватится. К тому же Кроули утопил тело и все улики в озере. Он становился все изворотливее. Станут ли они прочесывать местность из-за анонимного сообщения? Будут ли обыскивать дом уважаемого человека по наводке пятнадцатилетнего мальчишки? Я не мог себе такое представить. Если бы я хотел, чтобы полиция мне поверила, то должен был привести их на место убийства, чтобы они схватили его, когда он своими когтистыми руками разрывал жертву. Но как это было сделать?

— Джон, ты поможешь мне с фаршем?

Мама стояла у стола, нарезала сельдерей и смотрела парад в соседней комнате.

— Конечно, — сказал я и поднялся.

Она протянула мне нож и две луковицы из холодильника. Нож был почти точной копией того, которым бродяга хотел убить Кроули. Я взвесил его в руке и вонзил в луковицу.

— Пора заняться подливкой, — сказала мама и вытащила индейку из духовки.

Взяла большой шприц, воткнула его в индейку и надавила на поршень.

— Я видела это вчера по телевизору, — сказала она. — Куриный бульон, соль, базилик и розмарин. Должно быть очень вкусно.

По привычке он ввела шприц ровно над ключицей индейки, куда обычно вставляла трубку насоса мертвецу. Я смотрел, как она накачивает индейку бульоном, и представлял, как жидкость заполняет тело птицы, бальзамируя его солью и приправами, придавая ему искусственное совершенство, в то время как из гузки выдавливается стекающая в землю струя крови и ужаса. Я снял сухую ломкую кожуру со второй луковицы и разрезал ее пополам.

Мама накрыла индейку фольгой и снова сунула ее в духовку.

— Ты про фарш не забыла? — спросил я.

— Фарш не готовится внутри индейки, — ответила она, роясь в буфете. — Кто так поступает, тот напрашивается на пищевое отравление.

Она вытащила маленькую стеклянную бутылочку с коричневатым порошком на донышке.

— О господи, почти ничего нет. Малыш, может, сбегаешь?

Опять «малыш».

— Ну…

— Добеги до Уотсонов и одолжи немного ванили. У Пег наверняка есть. Должен же быть на этой улице хоть один нормальный человек.

Она имела в виду дом Уотсонов. Я не позволял себе думать о Брук с того времени, когда Неблин спрашивал меня о ней, — чувствовал, что она становится моей навязчивой идеей. Я слишком много о ней думал, и мои правила потребовали, чтобы я прекратил это делать. Я хотел сказать матери, что не пойду, но тогда пришлось бы объяснить причину.

— Хорошо.

— Надень пальто. Снова снег пошел.

Я натянул куртку и спустился по лестнице в морг. Там было темно и тихо — мне нравилось, когда там такая обстановка. Нужно будет вернуться сюда позднее, если получится сделать так, чтобы у мамы не возникло подозрений. Я вышел через боковую дверь и посмотрел на дом мистера Кроули по другую сторону улицы. Снег покрыл все вокруг двухдюймовым одеялом. После снегопада все было чистым, — по крайней мере, грязь стала не видна. Белели поверхности машин, домов и крышек сточных люков. Я протопал по снегу к Уотсонам — через два дома от нашего — и позвонил.

Из-за двери донесся приглушенный крик:

— Я открою!

Потом я услышал шаги, и Брук Уотсон распахнула дверь. На ней были джинсы и свитер, светлые волосы закручены в узел и заколоты карандашом. Я избегал встреч с ней после дискотеки, когда она отошла от меня с опаской. Теперь она, увидев меня, улыбнулась:

— Привет, Джон.

— Привет. Моей матери понадобилась ваниль или что-то такое. У вас не найдется немного?

— Это как для мороженого?

— Нет, она такая коричневая — для готовки.

— Ма, — крикнула она, — у нас есть ваниль?

В прихожую, вытирая руки полотенцем, вышла мама Брук и помахала мне: заходи.

— Давай заходи — не держи его там, Брук, заморозишь до смерти, — улыбаясь, сказала она, и Брук рассмеялась.

— Тебе лучше зайти, — сказала она с улыбкой.

Я потопал ногами, стряхивая с ботинок снег, вошел внутрь, и Брук закрыла дверь.

— Брук, давай, теперь твоя очередь! — крикнул кто-то высоким голосом, и я увидел младшего братишку Брук и ее отца — они лежали на полу и играли в «Монополию».

Брук опустилась на пол, кинула кость, отсчитала свой ход и застонала. Ее младший брат Итан захихикал от радости, когда она отсчитала стопку игральных денег.

— Ну что, холодно там? — спросил отец Брук.

Он все еще был в пижаме и теплых шерстяных носках, чтобы не мерзли ноги.

— Давай, па, твоя очередь, — попросил Итан.

— Не страшно, — сказал я, вспоминая предыдущий вечер. — Хотя бы ветра нет.

И я не прячусь среди деревьев, пока мой сосед вырывает легкие у бродяги, так что и в этом смысле тоже неплохо.

Мать Брук вернулась в комнату с упаковкой ванили.

— Этого вам должно хватить, — сказала она. — Хочешь чашечку горячего шоколада?

— Я хочу! — крикнул Итан, вскочил на ноги и бросился на кухню.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Маме это для чего-то нужно, так что я лучше побегу.

— Если понадобится что-то еще — пожалуйста, — сказала она все с той же улыбкой. — Счастливого Дня благодарения!

— Счастливого Дня благодарения, Джон! — повторила Брук.

Я открыл дверь, и она пошла проводить меня. Мне показалось, Брук хочет что-то сказать, но она наклонила голову и рассмеялась.

— Увидимся в школе, — сказала она, и я кивнул:

— Увидимся в школе.

Я спускался по ступенькам, и она помахала мне, широко улыбнувшись и сверкнув скобками на зубах. Это было так мучительно-красиво, что я заставил себя улыбнуться. Мои правила неколебимы. Так она в большей безопасности.

Поспешив домой, я запихал ваниль поглубже в карман и сжал руки в кулаки, чтобы было теплее. Все дома, когда их укутал снег, стали похожи друг на друга: белая лужайка, белая подъездная дорожка, белая крыша, углы скруглены, все очертания утратили резкость. Никто, проезжая мимо, не смог бы догадаться, что в одном доме живет счастливая семья, в другом — несчастная и неполная, а в третьем — логово демона.



Праздничный обед закончился настолько хорошо, насколько этого можно было ожидать в нашем доме. На всех каналах шли семейные фильмы или транслировались футбольные матчи, и за едой мама с Маргарет без особого любопытства поглядывали на экран. Я поставил стул так, чтобы видеть дом Кроули, и за обедом не сводил глаз с окна.

Мама без конца переключала каналы. До того как отец ушел от нас, День благодарения был футбольным днем с самого утра и до вечера, и мама каждый год негодовала по этому поводу. Теперь она, попав на футбольный матч, со злостью переключала канал, а на фильмах задерживалась, словно придавая им более высокий статус. Эти каналы не напоминали ей об отце, а потому были лучше других.

Родители никогда не ладили, но их отношения совсем испортились в последний год перед его уходом. В конце концов он переехал в квартиру на другом конце города, где прожил почти пять месяцев, пока шел бракоразводный процесс. Неделю я жил с матерью, а неделю с ним, но даже те короткие встречи, которые происходили между ними во время этих обменов, были для них невыносимы, и ближе к концу они уже останавливали свои машины на разных концах парковки у супермаркета поздно вечером, когда там было пусто, и я тащил в темноту подушку и рюкзак из одной машины в другую. Мне тогда было семь. Однажды, пройдя половину пути от машины матери, я услышал, как взревел двигатель отцовского автомобиля. Он включил фары и дал газ, выезжая на дорогу, завернул за угол и исчез под рев двигателя. С тех пор я его больше не видел. Он присылал подарки на Рождество, иногда на мой день рождения, но обратного адреса на посылках никогда не было. Он для меня все равно что умер.

Праздничный обед завершился покупным тыквенным пирогом со взбитыми сливками из баллончика. Остов индейки замер в середине стола, словно паук. Я вспомнил про мертвеца на озере, протянул руку и щелкнул индейку по ребру. Тихонько щебетал телевизор. За столом явно ощущалось отсутствие конфликта — максимальное приближение к тому счастливому состоянию, которого только удавалось достичь в нашем доме.

«Добрый вечер, приветствую вас на канале „Файв лайв ньюс“. Меня зовут Уолт Дейнс».

«А я Сара Беллоу. Многие люди предпочитают праздновать День благодарения с хорошо прожаренной индейкой за столом, но глубокая прожарка может быть опасной. Мы поговорим об этом через минуту, а сначала новости о Клейтонском убийце, на счету которого сегодня уже три жертвы, включая репортера „Файв лайв ньюс“ Теда Раска. Слушайте репортаж Кэрри Уолш».

Мы все насторожились и уставились в телевизор.

«Город Клейтон погрузился в страх, — сказала молодая женщина-репортер, стоявшая у прачечной. Ей, видимо, навязали эту работу, потому что она была слишком молода и она не могла передать это задание кому-то другому. Картинка в телевизоре была гораздо светлее, чем на улице, и я предположил, что они снимали этот репортаж часа в два дня. — Полицейские машины круглые сутки патрулируют улицы города, и даже теперь, средь бела дня, меня сопровождают вооруженные полицейские. — Оператор взял общий план, и мы увидели, что с двух сторон от женщины-репортера стоят двое полицейских. — Чего же все боятся? — спросила она. — Три нераскрытых убийства за три месяца. У полиции очень мало улик, но репортер Тед Раск, проводивший журналистское расследование, обнаружил свидетельства столь красноречивые, что убийца убрал его. — Голос ее звучал ровно, но глаза были красны, а костяшки пальцев, сжимавших микрофон, побелели. Она была в ужасе. — Сегодня с помощью агента Формана из ФБР мы предоставляем вам эти улики, которые могут вывести следствие на убийцу».

Последовала перебивка, на экране возник какой-то архив, и голос агента ФБР за кадром поведал историю некоего Эммета Т. Опеншоу, жителя Аризоны, который исчез из дому сорок два года назад. На экране появилась его фотография — еще не старый мужчина, лет сорока. Я плохо умею определять возраст. Лицо его казалось смутно знакомым, у старых фотографий есть такое свойство: когда смотришь на них, возникает неопределенное ощущение, что, если бы этого человека постричь и переодеть в более современную одежду, получится кто-то, кого ты встречаешь каждый день. Полиция нашла кровь и следы насилия, но тело так и не было обнаружено. Но (самое главное и причина, по которой то дело связали с убийствами в Клейтоне) тогда тоже были обнаружены следы какого-то черного вещества на кухне жертвы. У полиции были свои версии — о них девушка-корреспондент нервно сказала несколько слов, — но они нисколько не соответствовали тому, что я видел. Да и как они могли соответствовать?

Я смотрел на экран телевизора и представлял себе мистера Кроули в Аризоне. Он постучал в дверь, этот человек открыл ему, и Кроули рассказал ему что-нибудь про сломавшуюся машину или потерянную карту. Попросил впустить, человек не возражал, а когда повернулся к гостю спиной, Кроули разодрал ему горло и взял… что? Полиция так и не нашла тело, а потому никто не узнал, что убийца забрал какую-то его часть.

Но почему тогда он прятал тела своих жертв, а первых трех убитых сейчас оставил на месте преступления? Что-то тут не так. По классификации ФБР, он вроде был собранным убийцей, а потом стал несобранным. А нападение на бродягу снова делало его собранным. Почему?

На экране появился агент ФБР за офисным столом. Интервью, видимо, было записано раньше.

«В „клейтонском“ деле анализы ДНК производятся в каждом случае, — сказал агент Форман, — и оказалось, что вещества, найденные рядом с тремя жертвами, имеют одинаковую ДНК, и хотя ФБР не может сказать, кому она принадлежит, мы определенно знаем, что одному и тому же человеку».

Одному и тому же человеку? Нет, в этом тоже было мало смысла. Если это вещество истекает из выброшенных органов, а каждый орган принадлежит другому телу, разве ДНК не должна в каждом случае быть другой? К сожалению, мне не хватало знаний, так что я не мог сделать никаких выводов самостоятельно, а поскольку я основывал мои теории на информации, которой не владел агент ФБР, то он и не мог предложить никакого объяснения.

«Эммет Т. Опеншоу, к сожалению, умер очень давно — тесты на ДНК тогда не проводились, — сказал агент Форман, — а вещество, найденное в его доме, не было сохранено в качестве улики. Говоря откровенно, мы не знаем, чем важны эти сведения и важны ли они вообще, но только убийца не хотел, чтобы они стали достоянием гласности. Если эта информация что-то вам говорит или если у вас есть какие-либо соображения на этот счет, прошу вас, обратитесь в полицию. Анонимность гарантирована. Спасибо».

На экране снова появилась девушка-репортер в прямом эфире, она слегка кивнула и посмотрела в камеру.

«С вами Кэрри Уолш на канале „Файв лайв ньюс“. Снова передаю вам слово, Сара».

Какие-либо соображения? Даже самые нелепые?

Было очевидно, что демон представляет собой нечто большее, чем совокупность своих составных частей. Он мог превращать собственные руки (одна из которых всего два месяца назад принадлежала фермеру) в лапы с дьявольскими когтями. Ему были необходимы части тел обычных людей — это не вызывало сомнений, — но, когда он трансплантировал их, они приживались. Подлаживались под его свойства, приобретали его силу и, судя по всему, его ДНК.

Но если так, почему эта ДНК распознавалась как человеческая? И вообще, разве у демонов есть ДНК?

Нелепыми были мои соображения или нет, я не мог не пойти в полицию. У меня была альтернатива — попытаться остановить демона своими силами, но я даже не знал, с чего начать. Пристрелить его? Заколоть? Раны на нем, скорее всего, заживали очень быстро, и я сомневался, что от подобных попыток будет какая-то польза. И потом, я знал, что не должен так поступать. Я слишком давно защищал себя от мыслей о насилии, а потому не имел права прибегать к нему сейчас. Монстр за стеной насторожился и зарычал, он проснулся и хотел вырваться на свободу. Я не осмеливался его выпускать — кто знает, на что он способен.

И тогда единственная моя проблема опять же сводилась к тому, чтобы убедить полицию в правоте моих слов. Мне нужно было иметь что-нибудь более убедительное, чем мое слово, — какое-нибудь свидетельство. Если они войдут в дом мистера Кроули, то, возможно, ничего там не найдут. Он теперь проявляет крайнюю осторожность и тщательно заметает следы. Если я хочу, чтобы они мне поверили, они должны увидеть то же, что видел я. Должны схватить его на месте преступления, спасти его жертвы и своими глазами увидеть эти когти.

А сделать это я мог, только изучая его, следя за ним. Чтобы вызвать полицию, когда он сделает очередной ход. Я должен был стать тенью мистера Кроули.

Глава 9

Самым трудным был первый шаг: выйти за дверь, пересечь улицу и подойти к крыльцу мистера Кроули. Я помедлил, прежде чем постучать в дверь. Если он видел меня на озере (если подозревал, что мне известна его тайна), он мог тут же меня убить. Я постучал. Температура стояла ниже нуля,[18] но я вытащил руки из карманов и, если потребуют обстоятельства, приготовился бежать.

Дверь открыла миссис Кроули. Неужели она тоже была демоном?

— Привет, Джон. Как твои дела?

— Спасибо, миссис Кроули, в полном порядке. Как вы поживаете?

Я услышал скрип половиц в доме — мистер Кроули медленно переходил из одной комнаты в другую. Знала ли она, кто он такой?

— Спасибо, дорогой, все хорошо. Что тебя привело к нам в такой холодный вечер?

Миссис Кроули была невысокой старушкой — самая типичная старая дама, каких я только видел. Она носила очки, и тут я подумал, что мистер Кроули очков не носит, — неужели каждый раз, когда его старые глаза начинают сдавать, он заменяет их на новые?

— Вчера вечером шел снег, — сказал я. — Хочу почистить у вас дорожки.

— В День благодарения?

— Да, — ответил я. — Я, в общем-то, ничем не занят.

Миссис Кроули лукаво улыбнулась.

— Ну, я-то знаю, почему ты здесь, — сказала она. — Хочешь горячего шоколада?

Я улыбнулся той выверенной, заученной улыбкой, которая должна была выдать во мне двенадцатилетнего мальчишку, пойманного в невинную ловушку. Я всю ночь тренировал эту улыбку. Миссис Кроули давала мне шоколад каждый раз, когда я расчищал у них дорожки, но в дом пригласила впервые. Я оказался внутри, потому что мне это было нужно — чтобы увидеть, здоров или болен мистер Кроули. И вообще в каком он состоянии. В конце концов ему все равно придется убивать, и если я собираюсь навести полицию на его след, то должен точно знать, когда мистер Кроули снова выйдет на охоту.

— Я сейчас поставлю его подогреваться, — сказала миссис Кроули. — Лопата в сарае.

Она закрыла дверь, а я пошел вокруг дома. Снег тихонько поскрипывал у меня под ногами. Начало было положено.

Несколько минут спустя на крыльцо вышел мистер Кроули, всем своим видом он излучал здоровье. Высокий, он шел не сутулясь и ни разу не кашлянул. Его новые органы хорошо ему служили. Мистер Кроули подошел к перилам и уставился на меня. Я старался делать вид, что не замечаю его, но слишком нервничал и не мог повернуться к нему спиной. Поэтому я выпрямился и поднял глаза.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Добрый вечер, Джон, — ответил он таким веселым тоном, какого раньше я у него не слышал.

Подозревал он меня или нет — этого я сказать не мог.

— Как провели День благодарения — хорошо? — спросил я.

— Отлично. Просто отлично. Кей готовит великолепную индейку. Лучшую в штате, скажу я тебе.

Он не наблюдал за мной, а осматривал окрестности: снег, деревья, дома — всё. Я бы сказал, вид у него был совершенно счастливый, и, видимо, на это имелись основания. У него были новенькие легкие, он в буквальном смысле заключил новый договор с жизнью.

«Сколько это может продолжаться?» — спрашивал я себя.

Он не собирался меня убивать. Похоже, он и не подозревал, что я знаю его тайну. Убедившись, что мне ничто не грозит, я продолжил работать лопатой.

В течение следующих двух недель я вечерами расчищал дорожки на его участке, а по ночам молился, чтобы снег шел и дальше. Каждые два-три дня я находил повод увидеть семейство Кроули, разгребая последствия очередного снегопада, или колол дрова, или помогал донести покупки из магазина. Мистер Кроули был неизменно мил, он болтал, шутил и целовал жену. Казался образцом здоровья, но как-то раз, разгружая принесенный пакет, я заметил слабительное.

— Это все его желудок, — сказала миссис Кроули с шаловливой улыбкой. — Мы, старики, уже не можем есть, как прежде: органы отказывают один за другим.

— А по виду кажется, что он вполне здоров.

— Небольшая проблема с пищеварением. Ничего серьезного.

Если только мистер Кроули не положил глаз на вашу пищеварительную систему.

За миссис Кроули я не опасался: с одной стороны, ее органы, которые функционировали вот уже семьдесят пять лет, вряд ли интересовали мистера Кроули, а с другой — он так любил ее: каждый раз целовал, входя в комнату. Но даже если она всего лишь служила ему прикрытием, он вряд ли на нее покусится.

Девятого сентября, в субботу, поздно вечером мистер Кроули выскользнул из дому и снял с машины регистрационные номера. Я, полностью одетый, видел это из своего окна и, как только он убрал номера и отъехал от дому, тихонько сбежал вниз, выскочил на улицу через боковую дверь и сел на велосипед. Холодный ветер дул, завывая, с такой силой, что я чувствовал его на своем лице сквозь шарф. К тому же мне, чтобы не упасть на заледенелой дороге, приходилось ехать медленно. Я снял отражатели с велосипеда, что делало меня почти невидимым в темноте, но быть сбитым я не боялся: дороги оказались практически пустыми.

Мистер Кроули тоже ехал медленно, а я следовал в темноте за его габаритными огнями. В это время суток открыта была только больница и «Флайинг джей»[19] в разных концах города. Я решил, что он направляется к больнице, чтобы подобрать какого-нибудь бродягу, но он, напротив, неторопливо проехал в крохотную центральную часть города. Это имело смысл — в такое время там, вероятно, никого нет, но если бы он кого-то увидел, то мог бы убить, не подвергая себя опасности. Ни один свидетель не услышал бы криков: все заведения, все дома были закрыты.

Неожиданно из-за угла, далеко впереди, вывернул другой автомобиль и, догнав машину мистера Кроули, остановился рядом с ним перед светофором. Это была патрульная полицейская машина. Я представил себя, как они спрашивают у него, все ли в порядке, не нужно ли ему что-нибудь, не видел ли он кого-нибудь подозрительного. Спросили они об отсутствующих номерах? Заметили вообще, что он едет без номеров? Зажегся зеленый, машины еще немного постояли и тронулись. Полицейские поехали прямо, Кроули повернул направо. Я изо всех сил крутил педали, чтобы не упустить его. Просчитав возможный маршрут мистера Кроули, свернул на боковую дорогу, чтобы не ехать в свете уличных фонарей: я не хотел, чтобы Кроули или полицейские меня заметили.

Когда я увидел его снова, машина стояла и мистер Кроули разговаривал с кем-то на тротуаре. Несколько мгновений я наблюдал за ними, человек дважды выпрямился, оглядывая улицу: он ничего на ней не искал, просто смотрел. Неужели он станет следующим? На нем была темная куртка и бейсболка — нелучшая одежда для такой погоды и времени суток. Кроули почти наверняка предлагал его подвезти: «Садитесь, на улице холодно, я включу печку и довезу вас куда нужно. А на полпути до места выпотрошу, как рыбу».

Человек снова выпрямился. Я смотрел на него, затаив дыхание. Я и в самом деле не знал, хочу ли, чтобы он сел в машину. Конечно, я собирался вызвать полицию, но они, скорее всего, не успеют прибыть вовремя. Что я буду делать, если этот тип погибнет? Не отказаться ли мне от моего плана, не подбежать ли к нему, чтобы предостеречь? Но если я его спасу, Кроули найдет кого-нибудь другого. Не могу же я всю жизнь следить за ним, предупреждая потенциальных жертв? Нет, надо рискнуть и дождаться подходящего момента.

Человек открыл пассажирскую дверцу и сел в машину. Обратного пути больше не было.

На Мейн-стрит рядом с заправкой был таксофон, и если я успею добраться до него вовремя, то смогу позвонить в полицию и сказать, чтобы они искали машину Кроули. Может быть, они арестуют его, может, застрелят — так или иначе с этим будет покончено. Машина Кроули повернула направо, а я — налево, держась в тени, пока он не исчез из вида.

Добравшись до таксофона, я обмотал трубку шарфом. Действовал я в перчатках, чтобы не оставлять отпечатков. Я не хотел, чтобы меня вычислили.

— Говорит служба «Девятьсот одиннадцать», назовите адрес, по которому требуется срочная помощь.

— Клейтонский убийца только что посадил в свою машину еще одну жертву. Сообщите полиции — пусть ищут белый «бьюик» в районе между центром города и лесопилкой.

— Что? — Диспетчер помолчал. — Вы сказали — Клейтонский убийца?

— Я видел, как он посадил жертву к себе в машину, — повторил я. — Отправьте туда кого-нибудь. Срочно.

— У вас есть какие-нибудь доказательства, что этот человек и есть убийца? — спросил диспетчер.

— Я видел, как он убивал другую жертву, — ответил я.

— Сегодня?

— Две недели назад.

— Вы сообщили об этом в полицию? — В голосе диспетчера слышались почти скучающие нотки.

— Вы не воспринимаете это серьезно, — сказал я. — Он может убить человека в течение нескольких минут. Высылайте патруль немедленно!

— Патрульной машине отдано распоряжение проверить район между центром и лесопилкой на основании анонимного звонка, — со скукой сказал диспетчер. — Могу добавить, что это уже тринадцатый анонимный звонок за неделю. Если только вы не пожелаете назваться.

— Утром вы будете иметь очень глупый вид, — сказал я. — Высылайте копов немедленно — я попытаюсь его задержать.

Повесив трубку, я вскочил на велосипед. Еще нужно их найти.

Они свернули к лесопилке почти десять минут назад, так что теперь могли быть где угодно, включая и Фрик-Лейк. Я поехал назад, на Мейн-стрит, к тому месту, где он повернул. Там я собирался вычислить его возможный маршрут и последовать за ним, но на полпути, услышав хлопок автомобильной дверцы, двинулся в ту сторону посмотреть, что происходит. Проехав полтора квартала, я увидел машину Кроули, припаркованную перед витринами закрытых магазинов и едва различимую в свете луны. По другую сторону улицы стояла еще одна машина. Кроули шел от своего багажника к какой-то груде, лежавшей на земле. Я приблизился и увидел, что это не груда, а труп на куске брезента. Я опоздал.

Спрятав велосипед в темноте, я подобрался поближе, когда Кроули повернулся ко мне спиной. Дойдя до угла — теперь от Кроули меня отделяло всего полквартала, я нырнул в углубление витрины. Я предположил, что вторая машина принадлежит жертве, она сломалась не в том месте и не в тот вечер — в темноте, вдали от людей и рядом с мистером Кроули. Незнакомец явно обратился к Кроули за помощью, и тот ему не отказал.

Рядом с телом на брезенте лежала горка парящего на морозе черного вещества — Кроули уже совершил замену желудка, кишечника, или чего там ему было нужно. При этом он предусмотрительно расстелил брезент, чтобы надежнее замести следы. Он расправил углы брезента и начал их заворачивать. В это время и показался свет фар полицейской машины. Когда они проезжали мимо меня, я пригнулся и краем глаза увидел, как мистер Кроули помедлил, опустил голову и медленно поднялся.

Из машины вышел один из полицейских и, защищаясь открытой дверцей, вытащил пистолет. Силуэт второго был виден на водительском сиденье — он что-то говорил по рации. Тело было замотано и спрятано, но на земле оставались следы кровы.

— Поднимите руки, — сказал полицейский.

Некоторых копов я знал, но этого не мог узнать в темноте.

— Лечь на землю. Быстро!

Мистер Кроули медленно повернулся.

— Сэр, не поворачиваться! Немедленно лечь!

Теперь Кроули стоял к ним лицом — высокий и широкоплечий в ярком свете фар. Его тень протянулась за ним чуть не на квартал — гигант, порожденный темнотой.

— Слава богу, что вы здесь, — сказал Кроули. — Я его только что нашел. Думаю, убийца его прикончил.

Брюки Кроули были пропитаны кровью жертвы. Меня поразило, что в такой ситуации он пытается выкрутиться.

— Повернуться и лечь на живот! — повторил полицейский.

Черный пистолет казался продолжением его руки. Когтей Кроули сейчас не было видно, и он ничем не отличался от обычного человека, но выглядел зловеще. Глаза прищурены и смотрят свирепо, губы плотно сжаты.

— Повернуться и лечь на живот! — снова сказал полицейский. — Больше мы повторять не будем.

Казалось, Кроули готов съесть полицейского глазами. Интересно, что он чувствовал? Злость? Ненависть? Я присмотрелся внимательнее, увидел отраженный блеск на его щеке. Слезы.

Ему было грустно.

Полицейский-водитель открыл дверцу и вышел. Он был моложе напарника, и руки у него дрожали. Когда он заговорил, голос зазвучал надтреснуто.

— К нам едет подкрепление… — начал он, даже не успел закончить: Кроули бросился на них.

Он все еще оставался в человеческом обличье, но уже рычал. Старший полицейский предупреждающе вскрикнул, и оба начали стрелять. Пуля за пулей попадали в грудь Кроули, и наконец он упал.

— Ни черта се… — пробормотал младший полицейский.

Старший медленно опустил оружие и посмотрел на напарника.

— Подозреваемый обезврежен, — сказал он. — Я и представить себе не мог, что этот звонок не очередная туфта… какой он по счету? Третий?

— Четвертый, — ответил молодой полицейский.

— Ну, ты чего ждешь? — сказал старший. — Вызывай «скорую»!

В мгновение ока Кроули снова оказался на ногах и уже стоял рядом со старшим полицейским, лицо его по-звериному удлинилось, рот оскалился, обнажив ряд клыков. Белые когти полоснули по животу офицера, и он умер почти мгновенно. Демон Кроули перепрыгнул через машину к молодому полицейскому, который закричал и стал палить из пистолета. Одна пуля попала в задний угол машины Кроули, и в этот момент демон прыгнул на полицейского и сбил его с ног. Я потерял их из виду. Парень закричал снова, потом его крик пресекся.

Смертоубийство закончилось так же неожиданно, как и началось. Полицейский, демон, пистолеты, улица, холодное ночное небо — все было безмолвно, словно на кладбище.

Мгновение спустя Кроули появился из-за борта полицейской машины. Правой рукой он тащил два тела, левая бессильно висела вдоль бедра. Теперь он снова был в человеческом облике. Кроули откинул края брезента и бросил тела полицейских рядом с первой жертвой, замер на мгновение, обозревая это место: три мертвых тела, море крови, две лишние машины и дыра от пули в его собственной. Он не сможет убрать все это до приезда подкрепления.

Кроули вернулся к полицейской машине и выключил фары. Место бойни и жертвы погрузились в темноту — остались лишь серые очертания. Он еще некоторое время что-то делал внутри машины, но я слышал только щелчки и треск. Наконец он появился и бросил на мертвые тела две черные коробочки. Я решил, что это полицейский видеорегистратор, но сказать наверняка с такого расстояния было невозможно.

Время еще оставалось. Полицейские вызвали подкрепление, но, даже если бы не вызывали, кто-нибудь рано или поздно должен был здесь появиться и увидеть Кроули. Он не в состоянии спрятать все это до появления людей.

Кроули стащил с себя куртку и фланелевую рубашку, швырнул их на груду тел, стоя полуобнаженный в лунном свете. Его левая рука была сильно повреждена попавшей в нее пулей, и он со стоном сжал ее. Потом вытянул правую руку — пальцы быстро превратились в когти, и он положил их себе на плечо. Потом поставил ноги пошире на тротуаре, готовясь к чему-то, и вдруг подпрыгнул, когда у него на поясе заверещал сотовый телефон. Он схватил его здоровой рукой, распахнул, поднес к уху:

— Да, Кей. Извини, дорогая, никак не мог уснуть. Я тебя не предупредил, потому что не хотел будить. Не беспокойся, лапонька, это ерунда. Просто бессонница. Поехал прокатиться. Нет, с желудком все в порядке, чувствую себя отлично.

Он посмотрел на тела у своих ног.

— Я тебе больше скажу: желудок у меня лучше, чем когда-либо за много-много недель, дорогая. Да, скоро вернусь. А ты давай спи. Я тебя тоже люблю. Я тебя люблю, дорогая.

Значит, она не была демоном. Она ничего об этом не знала.

Он выключил телефон и на ощупь сунул его в футляр на поясе. Впился когтями в свою плоть на плече и с тошнотворным хрустом вырвал кость из сустава. Я отпрянул. Он застонал, опустился на колени и швырнул свою руку на первую жертву; оторванная рука зашипела, как на сковородке, и скукожилась. Отделенная от темной энергии, которая поддерживала жизнь в демоне, она за считаные секунды превратилась в слизь.

Кроули одной рукой не без труда произвел такую же операцию с телом полицейского, правда сначала снял с него куртку, а потом отделил его левую руку. Поднес конечность к своему плечу, и я с удивлением увидел, как плоть словно потянулась к новой конечности, обхватила ее, потащила к себе, присоединяя и заделывая разрыв, словно замазкой. Мгновение спустя рука начала двигаться, поднялась на уровень плеча, и Кроули стал делать ею круги — сначала маленькие, потом большие, словно проверяя ее в действии. Затем, дрожа от холода, он вытащил из багажника несколько мешков для мусора и начал упаковывать тела.

Неожиданно для себя я вдруг обнаружил, что ищу ответ на вопросы: почему Кроули не взял руку у первой жертвы, зачем он взял на себя труд раздевать полицейского, когда рядом с этим телом лежало абсолютно нормальное и уже подготовленное?

Услышав звук приближающегося автомобиля, колеса которого с хрустом врезались в ледяную крошку, я оглянулся. В полутора кварталах по Мейн-стрит проезжал небольшой грузовик, отливавший ярко-красным светом под уличными фонарями. Оттуда невозможно было увидеть, что творит мистер Кроули: слишком далеко и к тому же темно. Грузовик проехал, и шум мотора стих вдали.

Кроули действовал быстро. Затолкал трупы полицейских в багажник машины первой жертвы. Тело ее владельца, тщательно завернутое в мусорный мешок, поместил в свой багажник, туда же бросил упакованные в мешок обрывки одежды, окровавленный брезент и коробочки из полицейской машины. Это был хитроумный план: когда следователи в конце концов найдут тела полицейских, все будет выглядеть так, будто они и есть жертвы, а хозяин машины станет первым подозреваемым. Если Кроули удастся надежно спрятать его тело, то полицейские, возможно, никогда не догадаются, что тот тоже был убит этой ночью. Он останется главным подозреваемым, а полиция и ФБР еще много недель не выйдут на след Кроули.

Кроули сел в свою машину, завел двигатель и поехал прочь. Никто так и не появился. Ему и на сей раз все сошло с рук.

Он вступил в схватку с двумя полицейскими и вышел из нее без царапины, напротив, даже в лучшем состоянии, чем был. Улики против него исчезли, а те, что остались, указывали на кого-то другого. Как только он скрылся из виду, я бросился к велосипеду и изо всех сил помчался в другом направлении. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня обнаружили здесь и связали с этим преступлением.

Как остановить этого демона? Убить его практически невозможно, он оказался слишком силен и умен даже для полиции. Они сделали все, что смогли, применили все свои навыки — да что говорить, начинили его пулями, но все равно были мертвы. Все, кто видел сегодня вечером Кроули, погибли.

Кроме меня.

Дурацкая мысль. Что я мог сделать? Снова позвонить в полицию и вывести их на убийцу двух полицейских, как вывел этих двоих? Они умерли по моей вине: Кроули убил их только потому, что у него не было иного выхода, и в этот тупик загнал его я. Сегодня он собирался убить только одного, а мое вмешательство привело к тому, что теперь в багажнике лежали еще два трупа. Я не мог пойти на такое еще раз. Пожалуй, лучше оставить его в покое, пусть убивает по своему расписанию — одного в месяц, а не троих за вечер. Я не хочу нести ответственность за новые смерти.

Вот только он убивал уже не по одному в месяц — в последний раз это случилось три недели назад. Частота убийств возрастала, — может быть, его органы теперь выходили из строя скорее? Как скоро он будет убивать по одному в неделю? В день? Я и за эти смерти не хотел нести ответственность, если бы только мог их предотвратить.

Но каким образом? Я перестал крутить педали, остановился посреди улицы и задумался. Напасть на него я не мог, даже если бы у меня был пистолет. Я уже видел, насколько бессмысленны подобные действия. Если его не смогли убить двое обученных полицейских, наверняка не смогу и я. Уж во всяком случае не таким способом.

Монстр за стеной зашевелился, он бодрствовал и был голоден. Я могу это сделать.

Нет.

Нет?

Может быть, я и смог бы. Но именно этого я и боялся. Что убью кого-нибудь? Ну а если тот, кого я убью, — демон? Тогда можно?

Нет, нельзя. Я ведь контролировал себя не просто так: то, что было у меня в голове, против чего я выстроил стену, было неправильным. Убийство — вот что неправильно. Я не должен идти на это.

Но если не убью я, снова и снова будет убивать мистер Кроули.

— Нет! — сказал я вслух, злясь на себя и на Кроули.

«Злись, злись! Дай выход своим чувствам!»

Нет. Я закрыл глаза. Я знал, что у меня есть темная сторона. Знал, на что способен — на то же, на что и все серийные убийцы, о которых я читал. Зло. Смерть. На то же, на что был способен Кроули. Я не хотел походить на него.

Но если, покончив с ним, я остановлюсь, тогда я не буду на него походить. Если я остановлю его, а потом остановлю себя, убийства закончатся.

Но смогу ли я остановить себя? Сделав пробоину в моей стене, смогу ли потом ее заделать?

Есть ли у меня выбор? Возможно, я единственный, кто может его убить. Другой вариант — сообщить о Кроули кому-нибудь. Но если это приведет к смерти невинных людей, хотя бы одного человека, то это худший выбор. Лучше я убью его сам. Это будет означать меньше смертей и меньше боли для всех. Никто не пострадает, кроме Кроули и меня.

Если я пойду на это, нужно быть осторожным. Кроули наделен необыкновенной силой — в открытой борьбе мне с ним не совладать. Те методы, которые я изучал, те убийцы, которым я мог противостоять, рассматривали в качестве жертвы более слабого, они нападали на тех, кто не мог себя защитить.

Я почувствовал, как тошнота подступает к горлу, повернул голову — и меня вырвало на дорогу.