В расстройстве она не заметила, что пакет с гречей прорвался и крупа сыплется на асфальт. Воробьи сверху увидели интересное и с бодрыми криками ринулись вниз.

Так и шла старушка до самого своего дома, как Мальчик-с-пальчик, сопровождаемая стаей воробьев, подбирающих крупу. Тяпа прониклась серьезностью момента и никак не реагировала на нахальных птичек.

Дома старушка бросила свою болонку в прихожей. Она так торопилась, что не сняла уличную обувь и не стала мыть Тяпе лапы.

На этот раз ей не понадобилось задергивать занавески, и трафарет тоже не понадобился. Старушка набрала известный номер и, убедившись, что ей ответил знакомый хриплый голос из регистратуры, затараторила быстро:

— Примите, пожалуйста, заказ по каталогу «Отто»!

– Моих снов. Все связано.

— Слушаю вас! — дородная блондинка на том конце телефонного провода даже перестала хрипеть.

Одна половина Кэт не хотела больше ничего слышать. Вторая ее половина, над которой она не была властна, спросила:

— Кардиган голубой, номер такой‑то, размер пятьдесят шестой, блузка шелковая ярко-желтая, размер икс-икс-икс-эль, юбка бархатная, зеленая, размер шестьдесят!

– Что вы увидели с воздуха?

Старушка продолжала еще диктовать номера и размеры, а регистраторша, не слушая и ничего не записывая, изменилась в лице и прижала руки к сердцу.

В самом деле, какая женщина не ужаснется, представив воочию ансамбль из таких составляющих! Но регистраторшу волновало не это. Она бросила трубку на рычаг и выглянула в окошко. Очередь, как обычно, клокотала и бурлила, вытянувшись вдоль всей прозрачной стенки.

Самый проем окошка прочно заняла мощная тетка с широкими, как у хоккеиста, плечами и короткой, толстой шеей японского борца. Из-за плеча этой могучей тетки то и дело высовывалась лисья мордочка худенькой старушки, которая подскакивала, как теннисный мячик, и тонким голоском выкрикивала:

8

— Я третий раз прихожу! Я без номера не уйду!

Нечего было и думать закрыть сейчас окошко и уединиться с телефоном. Но сообщение нужно было передать так срочно, как только можно. Не зря Маргарита Павловна проработала много лет в регистратуре, она умела найти выход из любого положения.

– Прости, что ты сказал? – Кэт не расслышала вопрос Стива. Тот вернулся в дверной проем, приглушив своим мускулистым телом джаз, игравший в колонках на крошечной кухне:

— Та-ак! — протянула регистраторша. — Сейчас всех номерами обеспечим… не волнуйтесь, граждане… вот ручка, расписывайтесь в порядке очереди… женщина, вы ведь первая стоите? Распишитесь вот в этой клеточке… сначала разборчиво фамилия и инициалы, потом подпись… вот вам ручка…

– Пюре, запеченную, жареную?

Могучая тетка машинально потянулась к ручке, но в последний момент подозрительно уставилась на регистраторшу:

— А за что это я должна расписаться? Я никогда ни за что не расписываюсь!

– А. Как хочешь.

— Да вы не беспокойтесь, женщина, что вы так переживаете? Это у нас новое указание, начальство распорядилось, перед тем как получить номер, все пациенты должны расписаться, что проинформированы насчет комиссии…

Он закатил глаза.

— Какой еще комиссии? Ничего не знаю ни про какую комиссию!

– Ну, жареную.

— Как это не знаете? Вот сейчас у меня и узнаете. К вам в ближайшие три дня придет жилищная комиссия насчет выявления излишков площади. У кого есть излишки, будут повышать квартплату или подселять беженцев из горячих точек…

Стив вернулся к плите, за чем последовал перестук ящиков с кухонными приборами.

— Каких еще беженцев? Какая еще квартплата? — Мощная тетка попятилась, отодвинув спиной всю очередь. — Ничего я подписывать не буду! Граждане, что же это творится?!

Мысли Кэт не покидало безумное сморщенное лицо Мэтта Халла: даже прибытие Стива не изгнало призрак этого дряхлого человека с растрепанными волосами. Он стоял в дверях своего серого домика, нервно оглядывая улицу, а потом Кэтрин увидела в зеркале заднего вида, как он закрыл входную дверь, снова отгородившись от деревни. Мэтт провел здесь всю жизнь, но теперь не жил, а прятался; острый страх окончательно свел с ума этого взрослого мужчину.

Через несколько секунд холл перед регистратурой опустел, как пляж в конце осени.

Регистраторша потянулась к полке, достала оттуда справочник «Здоровье школьника», открыла его на нужной странице, но потом передумала, махнула рукой и сняла телефонную трубку.

Его идеи, сновидения или как бы ни называлось то, что послужило вдохновением для фантазий Мэтта, перемешавшихся с теорией заговора и паранойей, были пугающими и зачастую несвязными. Уходя, Кэт посоветовала ему сходить к доктору, зная, что Мэтт этого не сделает.

Набрав знакомый номер, торопливо проговорила:

В искренности его рассказов об угрозах она не сомневалась: настоящий ужас трудно подделать, но именно такой ужас Кэтрин видела в глазах несчастного. Мэтт Халл не стал называть имен и других подробностей, но, насколько поняла журналистка, он утверждал, будто группа местных жителей терроризирует его уже несколько лет. Все эти годы он выполнял их требования, бросив парапланеризм и оставаясь на земле.

— Фирма «Рекламосервис»? Примите, пожалуйста, срочный заказ…

Крепенький мужичок в ладном комбинезоне с надписью «Рекламосервис» разгладил последний лист, наклеенный на щит, и полюбовался своей работой.

Некоторое время мысль о том, что над Мэттом издеваются, расстраивала Кэт больше, чем рассказы о мистическом влиянии пещер, но затем он намекнул, будто стал свидетелем двойного убийства.

С огромного щита ему криво улыбался небритый тип с подбитым глазом. Широкая неприятная улыбка демонстрировала отсутствие во рту нескольких передних зубов. Надпись на щите, выполненная замысловатой славянской вязью, гласила:

Это до сих пор не укладывалось в голове. Бред о плохих снах и «наваждении», просочившемся из пещер, она могла выдержать, но убийство? Это он точно придумал.

«Колян! Поздравляем тебя с условно-досрочным освобождением! Братва».

О местах, лежавших между Диллмутом и Брикбером, она знала очень мало. За все время, что Кэт жила в Девоне, там не произошло ничего (кроме раскопок в пещере), заслужившего бы места в новостях. Кэтрин не припоминала даже мелких преступлений, не говоря уже о том, в чем ее пытался убедить Мэтт Халл. Работа ее была связана с престижными живописными туристическими местами – Саут-Хэмсом, Дартмуром и некоторыми частями Северного Девона. Поэтому по дороге домой после интервью Кэт размышляла, почему Шейла никогда не заказывала репортажа о поразительном возрождении Редхилла?

— Сразу видно — конкретный человек! — проговорил рекламщик и помахал водителю, чтобы тот спускал люльку.

«Пока пещеру не открыли, их, красных людей, тут никогда не бывало».

В одном из окон шестнадцатиэтажного точечного дома за работой сотрудников «Рекламосервиса» внимательно наблюдали. Представительный мужчина с седыми висками навел бинокль на резкость, разглядел рекламный щит и заметно побледнел. Он не поверил своим глазам и для верности еще раз перечитал текст.



Нет, ошибки быть не могло.

Да, в Брикбере и Редхилле появилось и еще кое-что новое – в том числе и для Кэтрин: те, кого Мэтт Халл называл «красные люди». Именно к ним в конце концов привел его беспорядочный рассказ.

Мужчина схватил телефонную трубку, набрал номер и, едва услышав ответ, торопливо проговорил:

— Примите объявление! Срочно!

История того, как он впервые увидел этих странных существ, оказалась самой необычной из всех, что Кэт приходилось слышать в своей журналистской карьере до сих пор, – тем более что человек, рассказавший ее, признался и в навязчивом желании причинить вред, возникающем каждый раз при виде возможной угрозы. Подобное Мэтт еще не испытывал (во всяком случае, так он утверждал):

— Записываю! — отозвался Гоша Маргариткин, сотрудник рекламного отдела газеты.

– Иногда так и краснеет перед глазами. Бывает и по нескольку часов в день. Так скрипел зубами, что два сломал. – Тут Кэт чуть было не схватила пальто и не побежала прочь.

— Зоомагазин в связи с экстренным закрытием срочно отдает в хорошие руки молодую анаконду (длина 19,5 м) и африканского буйвола по кличке Гаврюша.

Ярость – естественная реакция для того, кто находится в опасности, и она же – симптом депрессии. Однако рассказ Мэтта о том, как «красные люди» напали на палатку туристов, оставил Кэт в совершенном недоумении. Она не получила от Мэтта разрешения записать интервью, но, когда история приняла особенно зловещий оборот, незаметно включила на телефоне диктофон, а перед обедом заново прослушала записанное во второй спальне, служившей Кэтрин кабинетом:

На этот раз Гоша Маргариткин все записал правильно и ничуть не удивился тексту объявления. У него были другие заботы: у пожилой мамы вдруг объявился старинный поклонник. Мама приободрилась, перестала при каждом удобном случае кричать Гоше, что, когда она умрет, он вспомнит о матери и так далее.

– Они, эти красные люди, спустились по склонам в Слэгкомбе – неторопливо так. Просто сходились, пока не окружили тех двоих внизу, и вся долина стала как яма, ловушка, куда упали двое животных. Я оставался в воздухе, потому что то, что делалось внизу, мне не нравилось.

Откровенно говоря, мама вообще перестала с Гошей разговаривать, потому что постоянно отсутствовала дома. Старички активно развлекались: посещали пригороды Санкт-Петербурга, особенно красивые золотой осенью, играли в боулинг и даже пробовали кататься на роликовых коньках в парке.

Гоша чувствовал себя заброшенным и одиноким. Еще он чувствовал себя преданным, ведь в ответ на его любовь и самопожертвование мама предпочла ему какого‑то старого бегемота. Он отдавал маме всего себя, всю свою жизнь и зарплату, а что получил за это? Одиночество и гробовую тишину в пустой квартире. Он полностью отказался от личной жизни, чтобы не травмировать маму!

Одна из них была у палатки, а другой – ее бойфренд, наверно, – на пляже. Она сначала бегала туда-сюда, потом сдалась и вернулась к палатке, не знаю, почему. Я кричал: «Прыгай в воду, прыгай в воду!», но она не смогла бы меня услышать, а ее парень все это время бежал к ней от берега. Но было уже поздно – их окружили.

А ведь какие были варианты! Еще в школе Леночка Новикова, отличница и умница, оказывала ему определенные знаки внимания. Она заставляла его делать стенгазету и привлекала к уборке класса не в свою очередь. Гоша сразу же понял, что делает она это исключительно для того, чтобы подольше побыть с ним, Гошей. Но тогда он был слишком молод и не хотел связывать себя серьезными отношениями. К тому же мама твердила, что в первую очередь нужно получить высшее образование.

Все эти красные спустились в долину, голые, зато в краске – как будто не отсюда. Будто из прошлого. Я стал искать камеры – может, это кино? Но не было ни камер, ни прожекторов – все было по-настоящему, здесь и сейчас. И те двое, с палаткой, не знали, что делать, а кольцо из красных все сужалось.

И в институте был у него вариант. Нина Соловьева с параллельного потока — длинноногая блондинка с голубыми глазами, спортсменка и староста группы. При встрече с ним она все время отводила глаза и кусала губы, наверно, от стеснения. У Нины было множество друзей, но именно Гошу она отличала, доверила ему самое дорогое — забирать с тренировки ее младшего брата и отвозить домой. И однажды Нина преодолела, надо полагать, свою стеснительность и назначила Гоше самое настоящее свидание у театра. Это случилось так неожиданно, что Гоша даже не успел посоветоваться с мамой. Гоша не слишком интересовался театром, за что мама его слегка порицала, только сейчас он понял, что мама, как всегда, была права.

В конце концов женщина сдалась – никогда этого не забуду. Я слышал ее голос, хотя слышал плохо. Она что-то кричала, не знаю что.

Гоша очень волновался, что покажется Нине некультурным человеком и она в нем разочаруется. Но Нина пришла на свидание с братом. Оказалось, что у нее что‑то случилось, и она очень просила Гошу пойти в театр с братом.

Сначала прикончили ее парня. Он перестал бежать, и его окружили в камышах – я видел, он поднял руки. Тут я понял, что у красных в руках что-то есть: такие штуки, маленькие и черные, будто камни.

Немного поразмыслив, Гоша решил, что все сложилось к лучшему, что сейчас он совершенно не знает, о чем разговаривать с Ниной в антракте, а потом он восполнит пробелы в своем образовании.

Тут все и началось: он пытался вырваться, но красные вцепились, будто стая зверей. А потом они схватили женщину, и я понял, что хватит смотреть, и полетел на север, где остались мои вещи и откуда улетал – рядом с Уэйлэмом. Там был мой телефон, и я хотел позвонить в полицию, но эти красные ублюдки уже ждали – меня ждали, понимаешь? Трое человек. Попали туда раньше меня и смотрели в небо, как я спускаюсь, стояли вокруг моих вещей – женщина и двое мужчин. Меня они бы тоже прикончили, как тех.

Мама достала ему книжку о драматургии и еще одну, биографии известных артистов. Гоше было скучно, но он заставлял себя штудировать книги, вспоминая голубые глаза Нины Соловьевой. Но мама что‑то прихварывала, и Гоша все откладывал приглашение, а потом Нина, очевидно, от отчаяния, вышла замуж за парня из своей группы, с которым вместе занималась в секции легкой атлетики.

Я полетел дальше, вверх по побережью, и жестко приземлился в Сэйвьор-Бэй – окунулся в воду и чуть не разбился, так меня все это потрясло. Но потом выпутался, все собрал и отправился домой.

Поздравляя ее, Гоша сказал, что он все понимает, и снова Нина отводила глаза и кусала губы. Гоша пожелал ей счастья, и все громко хлопали, только ее младший брат шипел сквозь зубы, что Гоша — полный идиот. Гоша не обращал внимания на его слова.

Тогда меня и посетили в первый раз. Они ждали, пока я окажусь дома, – уже знали, кто я. Но те, кто ко мне пришел, не были красными, а… – тут Мэтт прервался, не желая указывать на личности тех, кто ждал его дома.

Были еще варианты, но мама требовала его заботы, и Гоша сразу же брал себя в ежовые рукавицы, чтобы не внушать девушкам несбыточных надежд.

Так что сейчас Гоша имел полное право обижаться на маму. Он даже решился высказать ей все, что наболело, но никак не мог выбрать для этого время, ведь мамы все время не было дома.

– Они сидели в моих креслах – взломали дверь – и недвусмысленно мне заявили, что летать больше нельзя и теперь воздух принадлежит им. Моего сына они тоже знали – назвали его имя, и я с ума сошел. А потом они сделали со мной… показали мне такое, что выбора не осталось. У меня против них не было ни шанса – я не мог ни драться, ни сбежать: это они ясно дали понять. Они сказали, что я должен оставаться здесь, чтобы можно было за мной следить и требовать кое-каких услуг, – он снова замолчал. Кэт помнила, что на этом месте Мэтт Халл стал утирать слезы.

Фирменный поезд «Дело Артамоновых» сообщением Нижний Новгород — Санкт-Петербург замедлил ход и плавно затормозил около перрона.

– Красные тоже пришли тем вечером, чтобы показать, как сильно я попал за то, что увидел в долине. Первую из них я заметил в саду – она просто стояла и смотрела на окна. Я увидел ее, когда вышел с фонариком посмотреть, кто выпустил соседскую собаку, а она стояла там – голая, красная и блестящая, будто всю кожу содрали. И все волосы тоже выдрали с головы и обвили ими ее жуткое старое лицо.

— Ну, до свидания, и, как говорится, извините за компанию! — проговорила приветливая женщина лет сорока, подхватив свой небольшой чемодан и первой покидая купе.

Я тут же побежал в дом, но их стало еще больше. Они все смотрели в окна – красные лица, зубы… белые глаза. Никогда их не забуду – очень уж жуткие глаза.

— Успехов вам на новом месте! — пожелал спутнице солидный мужчина в деловом полосатом костюме. Он не спешил — его на вокзале должны были встретить.

Я так испугался, что заперся на втором этаже, в чертовом туалете, но красные кое-что оставили. На черном входе, на двери были отпечатки рук – красные отпечатки. Знак, предупреждение, как будто меня отметили. Тем вечером они показывали, какие у них длинные руки: они появятся в любой момент, если я не сделаю, что от меня хотят.

Двое оставшихся пассажиров — молодые парни в модных драных джинсах — ничего не сказали: они, как и всю дорогу, делали одновременно два дела — слушали музыку в наушниках CD-плееров и разговаривали по мобильным телефонам. Разговор этот был бесконечный и совершенно непонятный постороннему человеку, поскольку состоял он в основном из междометий, односложных восклицаний и коротеньких жаргонных словечек английского происхождения.

Женщина вышла на перрон, огляделась и быстро пошла в сторону вокзала.

Через пару дней бывшая жена сказала, что кто-то нарисовал на ее задней двери красную руку. Сын с друзьями клялись, это не они. Она им поверила, и я тоже – я-то знаю, кто это.

— Такси, такси!.. — пытались соблазнить ее крепенькие озабоченные мужички. — Такси недорого!

С тех пор я остаюсь на земле – почти все время здесь, в доме. Постепенно схожу с ума. Работа скатилась в полное дерьмо. Я сам знаю, что бесполезен. Все мое снаряжение они забрали – «подрезали крылья», так сказали. Но когда им что-то надо было, отдавали обратно. Это тоже оставили они – следующим же утром нашел на пороге.

Женщина проходила мимо них, не задерживаясь, хотя по ее озабоченному взгляду было понятно, что она что‑то ищет.

Мэтт показал Кэтрин статуэтку, найденную на пороге и, по-видимому, оставленную теми же, кто смотрел ему в окна, стоя в саду голышом в красной краске. Кэт уже видела похожее изображение – грубая фигура женщины размером с куклу Барби, с острой собачьей мордой, вырезанная из кости. Острые уши стояли настороже, вся морда до противного возбужденная и готовая к нападению. Истоки этой вещи лежали в пещерах Брикбера.

Наконец возле самого входа в главный зал, украшенный бюстом Петра Первого, женщина увидела то, что ей было нужно: лоток, на котором были разложены газеты, журналы и яркие книжки в мягких обложках, в общем, всякое непритязательное дорожное чтиво.

* * *

Женщина задержалась перед лотком, протянула продавцу червонец и взяла яркую газету с броским заголовком:

«Невестка убила собственную свекровь и три месяца хранила ее в морозильнике».

– Если ты согласна до конца жизни писать про благотворительные забеги, новые мюзиклы, мишленовские рестораны, собак-поводырей, пони, ламу, которую привезли в зоопарк, и прочую фигню, которой мы обычно занимаемся, – пожалуйста! Я же лучше сдохну, чем буду терпеть все это еще один год!

Впрочем, приезжую заинтересовала вовсе не эта душераздирающая житейская история. Женщина перевернула, не читая, большую часть страниц и задержалась только в самом конце, где публиковались частные объявления.

После ужина Кэт проиграла для Стива запись речи Мэтта Халла… и через несколько минут началась ссора. Он щедро бросался обвинениями, и Кэтрин очень скоро пожалела, что поделилась с бойфрендом.

Внимательно ознакомившись с ними и, видимо, запомнив все, что нужно, она смяла газету и бросила ее в урну.

Чем дольше она скрывала информацию, тем больше росло ее напряжение и тревога. Кэт просто хотела разделить свой груз, услышать мнение человека, которому она была небезразлична. Ей хотелось, чтобы он сказал: Мэтт не в своем уме, он преувеличивает, все будет хорошо, не надо предавать его доверие и дальше, не стоит ходить в полицию и расследовать деятельность местных наркокартелей. Теперь, поддавшись этому порыву и признавшись Стиву, Кэтрин чувствовала себя совершенно жалкой.

На следующий день Лола самостоятельно встала пораньше, что являлось для нее самым настоящим подвигом. Обычно эта трудная и неблагодарная работа — вытащить Лолу из постели ни свет ни заря — доставалась на долю ее компаньона.

Как она ни старалась не думать об этом, Стив был гораздо моложе нее и обладал гораздо меньшим опытом практически во всем, не считая серфинга и тусовок. С тех самых пор, как они встретились, Кэт служила для Стива катализатором, увеличивавшим его профессиональные амбиции до таких высот, которых сама она никогда уже не достигнет. Стоило ей поделиться историей Мэтта, как они опять начали соревноваться – от этого Кэтрин всегда становилось мерзко.

Сегодняшним утром из комнаты Маркиза раздавалось рычание, пыхтение и свист — с такими звуками воздух пытался пробиться через заложенную Ленину носоглотку. Лола не стала красться на цыпочках мимо его двери, не стала пускать воду в ванне тоненькой струйкой и придерживать двери, чтоб не хлопали. В ее планы не входило охранять сон своего компаньона. Так что она гремела посудой, вроде бы случайно сделала радио погромче и даже уронила на кафельный пол кухни крышку от кастрюли.

Слушая интервью, Стив был в восторге, но, узнав, что Кэт не собирается никуда о нем сообщать, немедленно пришел в ярость, да в какую – ожоги от его слов горели и несколько часов спустя.

Все было напрасно: Ленька спал сном праведника и даже перестал храпеть. Лола вздохнула, велела зверям быть умницами и ушла.

Правда, Стив еще и захмелел: днем он пил пиво, а вечером перешел на вино. Он редко говорил с Кэтрин в таком тоне, но стало очевидно: его недовольство собственной жизнью куда серьезнее, чем она до сих пор подозревала.

Машину для слежки ей вчера еще подобрал Ухо — Ленин старинный приятель и помощник. В жизни Уха была большая и единственная любовь — машины. Только машинам он отдавал свое большое сердце. Больше для него ничто в этой жизни не существовало. Однако Леню он уважал и мог по его просьбе угнать на время любое транспортное средство, от детского трехколесного велосипеда до пожарной машины. Один раз он угнал инкассаторский броневик, правда, без денег, другой раз — машину реанимации вместе с больным, который от удивления пришел в себя и поправился.

Сегодня Лолу ожидала на стоянке серая неприметная «девятка» в приличном состоянии, заправленная, чисто вымытая, и на сиденье водителя лежала крошечная шоколадка, какую кладут в приличных отелях на подушку разобранной к вечеру постели.

Всю фрилансерскую работу Стива в «Лайф энд стайл» и нескольких компаниях по цифровому маркетингу ему обеспечила она; но в последнее время он в своей наглости все чаще давал любовнице понять, будто она – обуза, которая мешает ему профессионально развиваться.

Лола улыбнулась и тронула машину с места. Она решила не связываться с клиентом и не сообщать ему о своей слежке — еще будет волноваться, вертеть головой, привлекать ненужное внимание.

Кэт принимала терапевтические меры, чтобы ее прошлое не просачивалось в настоящее, но меры эти не всегда работали. Казалось, будто ее настоящее – не столько собственно настоящее, сколько прошлое. Вот и в тот вечер все ее мысли вертелись вокруг девушки по имени Кларабелль и ее милого личика.

Артемий Васильевич был аккуратен и предсказуем, как вызов родителей в школу в дневнике у закоренелого двоечника. Ровно без двадцати десять он вышел из своего подъезда и сел в машину.

В Лондоне Кэт работала в одном журнале и взяла на стажировку Кларабелль – молодую женщину из привилегированной семьи. Та немедленно начала строить козни против Кэт на редакционных собраниях, на что ее тайком подбивали соперники самой Кэт. Через полтора года Кэт потеряла работу во время очередных сокращений, и это оказалось ее последней штатной должностью в редакторском составе какого-либо журнала. Сокращение произошло в то же время, когда развалились двенадцатилетние отношения Кэт с ее женихом Грэмом.

Лола не спеша тронулась следом.

От расставания с Грэмом она так и не оправилась, а Стив только разбередил старые раны. Тем вечером он был очень похож на Кларабелль: та же уверенность, будто ему полагается и лучшее рабочее место, и все, что за ним следует.

Так проехали они несколько кварталов, останавливаясь на светофорах, Лола внимательно посматривала по сторонам, выискивая синий «Ситроен», который, по словам заказчика, его преследовал, но машины такой марки рядом не было.

«Это ничего не значит, — сказала себе Лола, — он мог перепутать марку, да и преследователи могли для конспирации взять другую машину».

Стив происходил из обеспеченной семьи и, как и стажерка, будто бы находил смехотворной необходимость работать под началом человека из низших социальных слоев, то есть Кэт: «Должно быть, это ошибка – ты не одна из нас!» Именно так Кэтрин видела обе ситуации, а другой интерпретации ее опыт и не допускал.

Волопасов припарковал машину в тупичке, но выходить не спешил. Лола остановилась чуть поодаль и наблюдала в зеркальце заднего вида, как вместо солидного мужчины с седоватым ежиком волос, одетого в дорогую куртку из мягкой кожи, отделанную щипаной норкой, из машины вышел хмурый тип самого протокольного вида — в клетчатом полупальто и мятой шляпе с тирольским перышком на тулье.

Они со Стивом то сходились, то расходились вот уже больше трех лет, и Кэт в очередной раз задалась вопросом: на чем держатся их отношения? «На том, что ты можешь сделать для него, – вот и все».

Владелец сети магазинов «Веселая промокашка» был в своем репертуаре, но Лола подумала, что в данном случае был явный перебор. Она сама настоящий мастер перевоплощения, но такую шляпу ни за что не использовала бы. Сама она для слежки оделась как можно неприметнее: обычные джинсы и черная непромокаемая курточка на молнии.

Тирада Стива напомнила Кэт и об их разнице в возрасте, и о его созависимости с родителями, которую она не одобряла: его критика всегда была катализатором для подобных мыслей. Кэтрин никогда не питала особенного уважения к ужасу, который Стив испытывал перед матерью, но старалась держать свое мнение при себе. Он по-прежнему жил на деньги родителей, хотя ему было уже тридцать два: те полностью, включая квартплату, оплачивали квартиру, в которой он жил, и требовали внуков. Богачи и сегодня, не меньше, чем всегда, нуждались во многочисленных наследниках и укреплении своего социального положения, а Кэт не могла родить. «И как с этим быть?»

Лола очень удобно устроилась в кафе напротив магазина и вроде бы ненароком посматривала на дверь.

Среди какофонии эмоций Кэт один из внутренних голосов твердил: мать Стива не одобряет, что у сына любовница на десять лет старше его самого. Во всех их ссорах незримо присутствовала тень этой неизменно вежливой пары, всегда остававшейся холодной к Кэтрин. Она не заслуживала их сына – таково было их невысказанное, но очевидное мнение. Стоило укоризненным призракам Делии и Реджа появиться в мыслях Кэт, как подавляемый гнев вырвался наружу и ссора со Стивом усугубилась.

Волопасов что‑то задерживался, видимо, опять подловил продавцов на недобросовестной работе, хотя, если бы она, Лола, была на их месте, она бы это чучело в тирольской шляпе сразу же послала подальше.

– Я сам пойду к Шейле, – заявил Стив, и Кэт на несколько минут охватила такая искренняя ненависть, что по коже пошел мороз.

Когда прошло полчаса, она слегка забеспокоилась и решила сбегать проверить машину клиента. Та стояла на месте, возле нее ошивался какой‑то подозрительный малолетка с явными намерениями отвинтить зеркало. Малолетку отогнал крупный мужчина в рабочей робе. Он легонько дал мальчишке по шее, так что тот отлетел в сторону.

– Стив, ей не надо этого знать! Однажды она увидела фото кости со следами зубов, оставленными двенадцать тысяч лет назад, и мне пришлось чуть ли не подавать ей нюхательные соли!

Лола уставилась на мужчину и не нашла в его внешности сросшихся бровей. Стало быть, не тот, что следил за Волопасовым. Клиент как раз появился на ступеньках магазина. Лола помедлила немного, стараясь заметить тех, кто выйдет следом.

– А «Газетт» в Торбее? Да кто угодно этим заинтересуется.

В течение пяти минут из магазина вышли две школьницы со стопками чистых тетрадок, мама с серьезным человеком лет шести, держащим новенький рюкзачок с утенком Дональдом, а также крупная женщина в поношенной немодной одежде. Знакомого бомжа, который вчера так ловко ушел от Лолы, в ближайших окрестностях не наблюдалось. Лола едва успела вырулить за машиной Волопасова.

– Это конфиденциальная информация – и источник мой, не твой. Я рассказала тебе, потому что расстроилась и хотела с кем-нибудь поделиться. Мне нужна была твоя поддержка, ты же постоянно говоришь, что любишь меня. Это правда вообще? Или я для тебя просто полезная идиотка – ступенька в карьерной лестнице?

В следующем магазине он появился в ярко-красном канадском пуховике и вязаной шапочке, надвинутой на лоб. В ожидании Лола не успела соскучиться, видно, продавцы попались в магазине тертые и вычислили директора сразу же.

– Нахалка!

И снова Лола не видела в обозримом пространстве ни бомжа, ни мужчину со сросшимися бровями. Все это начинало уже ей надоедать — и слежка, и сам заказчик. Что ему неймется, сидел бы у себя в офисе, цветочки поливал…

– Это не твой материал! Ты вообще не журналист!

Она хотела уже позвонить ему на мобильный и поинтересоваться, много ли магазинов осталось проинспектировать, но тут увидела, что машина Волопасова трогается с места. Было похоже, что клиент внял ее просьбе и поехал в офис. Однако пробыл он там недолго, потому что наступило время обеда. И можете себе представить, как удивилась Лола, когда сообразила, что едет Артемий Васильевич к тому самому японскому ресторану, где не далее как вчера она имела с ним долгую беседу. Ресторан ей не понравился, так себе был ресторанчик, еда не впечатляла, да они и не ели, так какого же рожна этому Волопасову там надо?

Когда Стиву исполнилось тридцать, ему надоело «мотаться туда-сюда» и «делать что-то свое», как он поначалу описал это Кэтрин. После почти десяти лет, посвященных серфингу, рейвам и разработке приложения на папины деньги, которое, впрочем, не взлетело, Стив переживал преждевременный кризис среднего возраста, а после встречи с Кэт его недовольство собой постепенно нарастало.

Снова клиент припарковался за два квартала от нужного места, Лола даже засомневалась, туда ли он направляется, но вышел он из машины в своем обычном виде и пошел по улице.

И тут Лола вдруг увидела что‑то знакомое. Следом за Волопасовым шла размашистым шагом крупная неопрятная женщина, та самая, что была замечена у первого канцелярского магазина.

Она производила впечатление человека, уставшего от жизни, и постоянно выводила свое прошлое из организма диетами, йогой, медитациями – всем, что помогало справляться с посттравматическим стрессовым расстройством, диагностированным семь лет назад. Но сама Кэт в возрасте Стива уже девять лет проработала в столичных СМИ высшего полета. Ее резюме не нравилось Стиву, и дурные чувства разъедали его как кислота.

Стало быть, обрадовалась Лола, сегодня ее смена, а те двое — бомж и бровастый тип — отдыхают. Или их перебросили на другой объект.

– Мы не можем это замалчивать, – настаивал он тем вечером. Как он смел читать ей лекции?! Это еще хуже, чем делать вид, будто ему не наплевать на Мэтта Халла.

Лола приободрилась, нацепила на голову черный берет и повязала шею ярко-красным шарфом, чтобы яркое пятно отвлекло излишне любопытные взгляды от ее лица.

– Ты будешь читать мне нотации о журналистской этике? – взорвалась Кэт. – Ты, со своим богатым опытом фотокорреспондента? Да ты и год еще фрилансером не проработал, и ту работу я нашла для тебя! Ты хоть понимаешь, что у Шейлы есть люди гораздо лучше?

Волопасов внезапно свернул в проем между домами, пересек газон по узенькой тропинке, усыпанной желтыми листьями, довольно ловко перепрыгнул канаву и притормозил у широкой дороги, покрытой грязью. Дорогу разъездили машины с соседней стройки, и для удобства пешеходов проложены были сбоку неустойчивые мостки в две досочки.

– У меня хорошие фото!

Волопасов покачал головой, глядя на свои дорогие итальянские ботинки, но все же решился и осторожно ступил на мостки. Лола нырнула за куст с остатками желтых листьев и затаилась на время.

– Для рыбного ресторана в Плимуте! Не забывайся! Я не журналист-расследователь и никогда не хотела им быть.

Проскакал по мосткам на одной ножке мальчишка в синей спортивной курточке, прошли два парня, громко обсуждая преимущества «Мазды‑6» перед «БМВ» третьей серии, проковыляла старуха с палкой, вполголоса поминая самым недобрым словом городское коммунальное хозяйство, местного депутата и все законодательное собрание, вместе взятое. После этого твердо ступила на мостки крупная, плохо одетая женщина. На вид женщине было прилично за пятьдесят, но, глядя, как она твердо и широко шагает по хлипким досочкам, Лола подумала, что на самом деле ей гораздо меньше.

– И ты просто спустишь им все с рук? После того, что они сделали с тем беднягой?

Лола убрала приметный красный шарф в карман и выглянула из-за куста. Что‑то в женщине ее сильно настораживало. То есть понятно, она следит за клиентом, но было что‑то еще, какая‑то неправильность в ее внешнем виде.

– Он не в себе, возможно, вообще не в своем уме. Я связалась бы с полицией, если бы знала хоть одно имя и имела бы хоть какие-нибудь доказательства; но у меня есть только байки о проклятии Брикбера и о напавших на палатку красных людях, увиденных с высоты трехсот метров человеком, которому нужен психиатр.

Лола попыталась сформулировать свои подозрения.

– Но он ведь не один такой, – торжествующе ухмыльнулся Стив, так что Кэт захотелось ударить его по лицу. – Есть и другие. Я столько всего слышал об этих краях – у них дурная репутация. Но тебе откуда знать? Ты ведь не местная.

Во-первых, у этой женщины не было сумки. Понятно, что у тетки такого полубомжового вида не может быть кокетливой дамской сумочки, но что‑то обязательно должно быть в руках — большая сумка из кожзама, клетчатая объемистая «мечта оккупанта», допотопная авоська с пустыми бутылками, пакет полиэтиленовый, наконец. Такие люди много всего носят с собой, да еще и подбирают по пути, что плохо лежит… Тетка же шла, свободно размахивая руками, а в таком виде женщина может дойти только до приятельницы из соседнего подъезда — ключи в карман положила и пошла…

Едва эти слова, якобы говорившие о причастности Стива чему-то недоступному для Кэт, отзвучали, как его лицо тут же приняло трусливое и неловкое выражение.

Вот именно, пошла. Уж слишком свободно и широко шагала женщина и, судя по тому, как прогибались под ней мостки, вес имела немалый. Бомжи так не ходят — быстро, целеустремленно. Им спешить некуда, они по сторонам оглядываются, нет ли чего интересного, чтобы подобрать.

Вскоре Стив исчез, не в силах выдержать вид ее дрожащих губ.

Впрочем, чего удивляться, Лола уже поняла, что тетка — не бомжиха, а нанята для слежки за Волопасовым. Но ее терзали смутные сомнения, что‑то там было еще…

* * *

Лола, почти не скрываясь, смотрела женщине вслед. Мостки были положены кое‑как, прямо на землю. В одном месте разлилась большая лужа, и доски ушли под воду. Тетка без раздумий шагнула прямо в лужу, и Лола тотчас уверилась в своей правоте. Ни одна женщина не шагнет в грязь, не подобрав юбку, независимо от того, бомжиха она или светская красавица. Это закон природы, женщины делают это машинально, рука сама подхватывает подол, наверное, с тех времен, когда юбкой служила обернутая вокруг бедер шкура доисторического животного.

После ссоры Кэт не смогла уснуть и полезла в Интернет, поклявшись себе, что не будет делиться со Стивом ничем из найденного. Ни к чему было раздувать его и так непомерное желание «проверить все» или давать ему возможность от скуки и отчаяния присвоить расследование.

Однако решимость Кэтрин подтачивало чувство вины: она подозревала, что Стив оказался прав – она струсила, а должна была помочь Мэтту Халлу и пойти в полицию. Результат онлайн-поиска новостей о людях, пропавших в Брикбере и Диллмуте либо поблизости, только усилил это чувство.

На сайте «Торбей-Газетт» среди старых просьб сообщить о пропавших Кэт быстро нашла два случая, выглядевших важными; эту же информацию повторяли на своих сайтах две газеты в Плимуте и одна в Эксетере.

Случаи произошли пять лет назад – примерно в то же время, когда Мэтт Халл обнаружил в скалах трещину. Он утверждал, что происшествие с туристами случилось в начале весны: летая в последний раз, Мэтт видел вдоль побережья птиц – каменок, красного коршуна, луговых коньков и стаю черных казарок; последние держали долгий путь в Сибирь, в направлении, противоположном ему.

Тогда же двое туристов, которые, как считалось, собирались разбить палатку под Брикбером, на самом деле совершили странный двойной суицид в Северном Корнуолле вскоре после того, как об их пропаже сообщили. А незадолго до их гибели с прибрежной тропы возле Брикбера исчез пешеход.

Одежду пропавших туристов, сложенную в две аккуратные стопки, нашли в далекой корнуольской пещере подле остального багажа. Из-за морских течений объявления о пропаже распространили до самого Дорсета включительно, но тел так и не нашли.

Рядом с одеждой, более чем в тридцати километрах от места, где пара жила в Диллмуте, обнаружили и принадлежавший им желтый «Фольксваген-Транспортер», внутри которого лежало туристическое снаряжение. Семьи погибших были шокированы: ни мотив для двойного самоубийства, ни причину, по которой они выбрали именно Корнуолл, так и не установили.

Но последний раз туристов видели в Диллмуте: они даже сообщили одному из постояльцев отеля, в котором жили, что собирались поехать в окрестности Брикбера и разбить там палатку, при этом ни один из них ничего не говорил про Корнуолл. Однако машину и вещи их обнаружили именно там, и поэтому поиски – а вместе с ними и официальное расследование – сдвинулись на тридцать километров дальше по побережью, где и постепенно угасли.

Ничто в этом случае не пробудило бы интереса Кэт, если бы не рассказ Мэтта Халла, услышанный в тот же день. Но то, что двое туристов пропали и так и не нашлись в то же время, когда Мэтт летал над Брикбером, показалось ей действительно странным.

На седьмой странице результатов поиска «Гугла» Кэт нашла второй случай из тех же краев: в тот же год, когда пропали туристы, но чуть раньше, из окрестностей Брикбера исчез пешеход по имени Энди Литтл.

Согласно официальной версии, его застала темнота и он, не зная дороги, упал с обрыва. Тело Энди также не нашли, о подозрительных обстоятельствах ничего не сообщалось, рюкзак пропавшего волны принесли в соседнее графство к Чесил-Бич.

По всем признакам – несчастный случай, какие совсем нередки рядом с морем и обрывами. Но, сопоставив случай Энди Литтла с историей о пропавших туристах, ехавших к тому же самому месту, что он, и в то же самое время, когда Мэтт Халл, по собственному утверждению, видел нападение «красных людей» на палатку, Кэт не могла не задуматься.

Новостям было целых пять лет: Мэтт Халл вполне мог прочитать об исчезнувших туристах и выдумать свою историю. Однако Кэт вспоминала, как дрожали его руки и колени и какая мука стояла в глазах, и инстинкты подсказывали: что-то на том пляже, недалеко от своего дома в Редхилле, он, скорее всего, увидел.

* * *

На следующее утро, прежде чем отправиться на поиски материала для репортажа «Л&С» об одном скульпторе из Дартингтона, Кэт позвонила своему знакомому из полиции Брикбера.

Рик занимался связями с общественностью и работал пресс-офицером в местных аварийных службах. Он мог поспрашивать кого-нибудь для Кэтрин. Она знала его через отдел новостей своего журнала – точнее, не отдел, а стационарный телефон в крошечной конторе.

Солгав Рику, Кэт сообщила, будто консультирует некоего застройщика насчет потенциальной реновации коттеджа возле Редхилла, и спросила, не происходит ли вокруг деревни никакой противоправной деятельности, особенно подчеркнув дошедшие до нее слухи о наркотиках. Кэт объяснила, что ей лень соблюдать должную осмотрительность – проще поговорить с полицией, чем копаться в архивах совета.



Рик с готовностью сообщил, что за три года до того, как Кэт переехала в Девон, на одной из ферм в Брикбере – километров за одиннадцать от пещеры – обнаружили и закрыли крупную конопляную ферму, арестовав четырех человек.

Также, по его словам, «все» знают, что кое-где травку до сих пор выращивают тайком, но продают не здесь, и, если только никто не пострадает и место не привлечет более серьезный криминал, шанса найти виновных почти нет.

– Место огромное, – сказал Рик, – и, между нами говоря, пока что никого не убили, а у нас из-за сокращений людей не хватает, так что нет смысла менять шило на мыло.

Мэтт Халл намекал на организованную преступность, хотя не уточнил, какого именно рода. Он сказал только, что его мучители были «готовы на все». Разве не так поступают в наркобизнесе?

Онлайн Кэт нашла множество мелких случаев в Торбее, Плимуте и Эксетере: иногда полиция хватала местных барыг, приобретавших наркотики через бухты и перепродававших. Кроме этого, единственный найденный ею случай, связанный с наркотиками и заслуживший отдельный заголовок, произошел в начале восьмидесятых: Кэт обнаружила его на двадцатой странице результатов поиска или позже. Эта история заинтересовала ее по причинам, не имевшим отношения к Мэтту Халлу.

Как ни странно, на сайтах местных газет ее не оказалось – возможно, потому, что история была старше Интернета. Зато она нашлась на «Википедии» и нескольких сайтах, посвященных фолку и фолк-року. «Брикбер», «Редхилл» и «наркотики» – вот ключевые слова, выудившие эту информацию из бездны онлайн-космоса.

Кэт жила в Южном Девоне уже семь лет, но не знала, что у Редстоун-Кросс, неподалеку от раскопок в Брикбере, живет на своей ферме фолк-рок-исполнитель Тони Уиллоуз. В семидесятых его группа Witchfinder Apprentice[1] считалась культовой; Кэт о них слышала и даже припомнила одну жутковатую песню – «Старая черная Мэг», которую ее бывший, Грэм, часто играл в их квартире на Уэстборн-Гроув. Кэт никогда особенно не интересовалась коллекцией альбомов Грэма, но помнила, что Witchfinder Apprentice он считал для британского фолк-рока тем же, чем Black Sabbath – для хеви-металла.

При быстром просмотре их страницы на Википедии выяснилось, что на Рождество 1974 года их песня «Вокруг трона моего» занимала второе место в хит-параде – ее Грэм тоже часто слушал на выходных.



В 1979 году, в день после солнцестояния, на краю фермы Тони Уиллоуза нашли труп молодой женщины с повышенным содержанием кокаина, ЛСД и алкоголя в организме. Как выяснилось, она была гостьей на одной из регулярных частных вечеринок (или оргий), устраиваемых Уиллоузом для своей старой свиты. У покойной также обнаружили черепно-мозговую травму, полученную при падении; отсидев короткий срок за непредумышленное убийство и хранение наркотиков, Уиллоуз вышел и больше на публике не показывался.

Подробности бурной жизни музыканта излагались на странице группы в «Википедии»; проглядев ее, Кэт также узнала, что в 1977 году Уиллоуз перенес тяжелый нервный срыв – ЛСД и транквилизаторы, которые тот долгое время употреблял, стали тому то ли причиной, то ли катализатором. Он ушел из группы и под собственным лейблом выпустил единственный сольный альбом весьма эклектичной фолк-музыки; эта запись всплыла в 1986 году, но Уиллоуз после 1977-го на сцене не появлялся.

В другом онлайн-источнике его биография заканчивалась упоминанием, что Тони Уиллоуз сейчас живет на ферме Редстоун-Кросс и разводит там редких пони и черных валлийских горных овец.

Если верить гугл-картам, эта ферма находилась в пяти километрах от брикберских пещер.

Кэт подавила порыв строить теории заговора и находить связи в случайных совпадениях, как бы соблазнительно это ни было. Нет ничего необычного в том, что знаменитый артист прячется в Саут-Хэмсе или Корнуолле – она знала как минимум трех таких британских рок-музыкантов из того же периода, в который блистал Уиллоуз.

Как нередко бывает с поисками в Интернете, Кэт унесло в направлении, не относившемся к тому, с чего она начинала. Но больше всего в истории с Уиллоузом ее удивляло то, что в журнале никто о нем даже не говорил: учитывая, как «Лайф энд стайл» обожал местных богачей, знаменитостей и успешных людей, это выглядело очень странным. На будущее Кэт решила спросить Шейлу про Тони, когда в следующий раз позвонит на свою работу.

К вечеру ее интерес к пропавшим туристам и Мэтту Халлу иссяк, и желание помириться со Стивом вышло на первый план. Им предстояло вместе делать репортаж о новой выставке в Эксетере с результатами раскопок в Брикбере. Меньше всего Кэт хотелось водить мрачного Стива между экспонатами и говорить, что фотографировать, пока он будет угрюмо давать односложные ответы.

Ложась спать, Кэт отправила ему сообщение: «Надо завтра поговорить про Эксетер. Целую, К».

9

Между выставкой и далекими годами, когда в пещерах жили, прошло бесконечно много времени, но чувствовалось это гораздо меньше, чем Хелен хотелось бы. Недавно выкопанные артефакты находились в великолепном состоянии, но представляли для нее неприятное зрелище.

«Дом потерянного племени: 60 тысяч лет до н. э.». Реликты, из которых состояла выставка, достали с самого глубокого на данный момент уровня в пещерах Брикбера – крупнейшей стоянки неандертальцев из всех найденных в Британии. Давно вымерший вид с перерывами жил в этих пещерах на протяжении пятнадцати тысяч лет.

Хелен приостанавливалась, разглядывая карты, иллюстрации и таблички с информацией. Ей хотелось посмотреть фильмы, но рядом со светящимися экранами и кнопочками всегда вертелись дети.

Первым артефактом, позволившим определить, что останки в пещере принадлежали неандертальцам, оказался обоюдоострый топорик. Его выпуклое и округлое лезвие, формой напоминавшее букву U, отливало синевато-черным блеском под электрическим освещением.

Табличка объясняла предназначение орудия: «Мясницкий топор: декапитация, разделка трупов, отделение мяса от костей». Камень, заостренный и обточенный, чтобы кромсать и препарировать плоть. Хелен хватило одного взгляда на лезвие, чтобы без труда представить, какой урон оно может нанести. Когда-то под прекрасной в своей суровости землей, которая проглотила и выплюнула Хелен, искавшую следы брата на его последнем пути, по этим же орудиям обильно текла кровь.

Пена на мордах псов в Редстоун-Кросс, утомившая женщину прогулка по ветреным холмам, звериные вопли, записанные ее братом, – все это, вместе взятое, породило неприятные картины в голове Хелен этой ночью. Первый раз она проснулась в четыре часа, вздрогнув и с ужасом обнаружив себя в незнакомом помещении, вдали от дочери.

Подробностей сна она не помнила: только темно-красные пятна вокруг и какое-то сумасшедшее движение. Утром Хелен проснулась не выспавшись, в состоянии, очень похожем на похмелье. А на выставке настойчивая мысль, что во сне она увидела нечто ужасное, не только возродилась, но и стала еще назойливее.

На больших холстах, висевших в смежных лестничных пролетах, отображались подробные копии наскальных рисунков, и Хелен показалось, что во сне она видела именно эти изображения на красных стенах. Но во сне они двигались под гипнотическую мелодию ветра, непрерывно свистевшего в тесном и влажном туннеле.

Взгляд Хелен привлекло трехмерное изображение рядом с топорами: на нем коренастые люди с грубыми лицами, казавшиеся еще толще из-за одежды из звериных шкур, окружали гигантского зверя, павшего в высокую траву от многочисленных ран. Они снимали плоть с костяного каркаса слоноподобного существа. Древки черных копий и бивни торчали из тумана, словно изгородь, над ними кружили стервятники, готовясь пировать, а раненый охотник с посеревшим лицом лежал на боку, хватаясь за ребра и сухую руку. Суровые времена.

Чтобы добраться до выставленных экспонатов, потребовалось просеять тысячу тонн осадочного слоя, нанесенного естественными движениями почвы, паводковыми водами и ледниками, отделившими этих первобытных людей от тех, кто появился позже, около 45 000 лет до н. э. – пятнадцать тысяч лет спустя. В другом отделе пещер нашли более поздние останки – они находились на первом этаже, и как раз Хелен собиралась туда пойти.

Но когда в пещерах Брикбера жили неандертальцы, по-видимому, в темных недрах земли происходило и нечто другое. Нечто ужасное, причины которого экспертам были неясны.

Должно быть, свою роль сыграл голод в экстремальных погодных условиях: постоянное падение температуры, медленный Гольфстрим, мерзлая тундра, наползавшая из-за северных ледников. Благодаря иллюстрациям Хелен очень живо представила себе усталых охотников, возвращающихся с пустыми руками домой, где дети и старики стремятся глубже укрыться в пещере и сгрудиться вокруг огня, пока голодные псы вечной зимы воют снаружи и внутри холодного лабиринта сырых нор.

Последняя глава в экспозиции, посвященной неандертальцам, привлекла множество оживленных школьников. При взгляде на нее мысли Хелен стали еще мрачнее, чем на рассвете, – при виде этого любая мать сильнее прижала бы к себе ребенка.

Пол стенда, сделанный под камень, усыпали осколки человеческого черепа, походившие на щебень, – когда-то это был череп мальчика, теперь не отличавшийся от разбитой вазы.

Под разбитым черепом раскинулся развалившийся человеческий скелет, каждая часть которого лежала, как в футляре, в прямоугольной плите из красного камня, вынутой из пола пещеры. Таковым стало последнее пристанище молодого неандертальца мужского пола, на момент смерти истощенного от голода.

Белые таблички рядом, больше напоминавшие нечаянно написанную темную поэзию, рассказывали о семи детях и трех подростках, найденных под грудой обломков внутри одной из неандертальских пещер. Теперь три крошечных детских черепа смотрели из витрины на свет будущего, где их отвратительную историю пытались истолковать; в больших глазницах и маленьких челюстях читалась решимость. Сначала археологи предположили, что дети и подростки погибли при обвале, но, как обнаружила медицинская экспертиза костей, судьба их была другой: каждого расчленили вручную, а потом кости разбили, чтобы их грызли зубы других неандертальцев – может быть, товарищей этих детей или даже членов семьи.

Установить это удалось по характерной для неандертальцев аномалии – тавродонтизму, из-за которого зубы становились крупнее и больше выдавались из десен. Прочитав об этом, Хелен зажмурила глаза, отгоняя видение желтых зубов, сомкнувшихся вокруг крошечной кости… «и сосущих обезьяньих ртов».

«Истоки. Как все началось».



Хелен отошла, пока на маленьких черепах не начали проявляться другие черты и выражения, и остановилась у груд камней на фотографиях. Точнее, это оказались не камни, а окаменевший гиений помет, богатый останками звериных и человеческих костей. Рядом с неандертальцами жили и гиены, обитавшие в своем загоне – яме внутри ответвления, примкнувшего к основной сети пещер. Теперь из-за движений земли эта яма стала непроходимой, но тогда в нее можно было попасть через расселину на поверхности.

Табличка рядом с фотографиями утверждала, что добычу «затаскивали внутрь через расселину, чтобы съесть внизу». На черепе и тазовой кости мамонта остались следы зубов, указывавших, что раньше существовал еще один, неизвестный, вид гиен, и они были так же крупны, как и те, что до недавнего времени считались вымершими.

Среди окаменевшего помета шакалов, живших в яме, также нашли непереваренные зубы и кости неандертальцев. Волки и гиены ушли с равнин Северо-Западной Европы вслед за стадами мамонтов и охотниками-неандертальцами и пришли в Британию через Доггерленд.

Неподалеку от склада детских костей, обладателей которых сожрали им же подобные, нашли еще шесть тел: их похоронили по-другому – рядом друг с другом.

Эти люди на момент своей смерти были стары, и черепа их остались целыми. На голове каждого виднелся характерный для неандертальцев выступ – «узелок на затылке».

Внешность одной из пещерных жительниц художники-палеоантропологи восстановили в виде бюста на пьедестале.

Прямо из доисторического мрака в лицо Хелен, находившееся на одном уровне с ее глазами, ухмылялась женщина с кожей чайного цвета, покрытой глубокими морщинами. Во времена Хелен такое лицо было бы у женщины восьмидесяти лет, если бы она всю жизнь проработала на открытом воздухе без солнцезащитного крема.

На длинной голове росли клочья белых волос, в мутно-карих глазах читался ясный суровый человеческий ум, нос картошкой заканчивался крупными черными ноздрями. Хелен вспомнился потасканный бездомный, увиденный однажды в Сохо, – он заворачивался в «Юнион Джек» как император в мантию.

В отличие от детей, пожилых похоронили с почетом и заботой: умереть в «престарелом» возрасте, на четвертом десятке – немалое дело; возможно, их погребли, когда еды было побольше. Ни одно животное не потревожило останков, и покойники остались в пещерах там же, куда их положили где-то между 55 000 и 50 000 годом до н. э.

Атмосфера внутри непроходимой известняковой пещеры позволила костям сохраниться так, что при анализах разглядели даже признаки артрита и кариеса. Этих престарелых неандертальцев берегли и даже любили: подобные признаки человечности внутри этой бойни не могли не радовать.

В мелких могилах химики также обнаружили красные следы железно-оксидного пигмента: из поколения в поколение местные неандертальцы перед погребением покрывали останки «особенных мертвецов» краской цвета ржавчины. И каждый из покойников отправлялся в вечность с тяжелым черным топориком, лежавшим прямо под костлявой рукой.

10

«Все время вижу лица – красные лица. Каждый раз, стоит заснуть, они то выплывают из темноты, то исчезают. И дым. Красный свет на стенах. И ветер – постоянно ветер.
Но там, в этом черном месте, не только они. Не только красные люди. Там что-то намного больше их, с темным лицом… И такие белые твари, будто большие крысы… Их водят на задних лапах, как собачек в цирке, но они больше медведя. Как будто черти снятся.
А хуже всего – крики малышей. Младенцев, детей. И когда эти собаки или черти начинают скулить, а дети – кричать, я просыпаюсь. Просыпаюсь и плачу».


При виде репродукций наскальной живописи на выставке Кэт еще больше почувствовала, как совпадают сны, пересказанные Мэттом Халлом, с ее собственным мнением о неизменно мрачном, диком и жестоком прошлом человечества. Для нее история была воплощением тьмы: самые истоки человека обрели эпохальный статус благодаря своей отвратительности.

Даже простые предметы одежды, висевшие в музеях за стеклом, напоминали Кэт о смерти и изуверствах; история от начала и до конца представляла собой собрание ужасов, сохраненное ради развлечения зверя-человека. Она не ощущала большой разницы между пребыванием в музее и на похоронах. Новейшие находки в знаменитых пещерах Брикбера одновременно заострили чувство собственного времени и уменьшили ощущение безопасности в нем.

Стекло, за которым лежали артефакты, было настолько чистым, что у больших витрин Кэт невольно боялась провалиться внутрь. «Тогда» и «сейчас» оказались слишком, неестественно, близко.

Внизу ожидали чистые уборные и стильное кафе, мимо краснокирпичных стен музея со свистом и громом проносились автомобили, обычные люди ходили среди экспонатов в современной одежде, а шумный школьный класс, пройдя мимо Кэт, рассыпался, ученики разбежались, каждый в своем направлении. И все же, невзирая на современные экраны повсюду, присутствие первобытного, дикого духа пещеры, извлеченного напоказ из недр жестокого прошлого во всей своей живой отвратительности, среди этого искусственного пространства только усиливалось.

Время от времени Кэт смотрела на потолок и окна, чтобы вырваться из оцепенения – ее как будто заставляли смотреть на улики военных преступлений. Успокаивало присутствие остальных и Стива с его камерой – одна она сюда не зашла бы.

– Будто склеп, да? – заметил Стив, видя, как медленно и невесело они с ней двигаются. В кои-то веки он и Кэт думали одинаково.

Первый этаж галереи копировал самую крупную пещеру в подземной сети Брикбера – так называемую «Большую палату». Стены и потолок между инсталляциями, выкрашенные в пещерные охру и уголь, образовали темное, кроваво-красное помещение, похожее на женское чрево. Тени давили, усиливая ощущение закрытого каменного пространства.

Щель, из которой Мэтт Халл несколько лет назад забрал несколько сувениров, оказалась лишь окошком заднего вида, выходившим в большую подземную нору, состоявшую из нескольких отдельных пещер: во всех них на протяжении десятков тысяч лет с перерывами обитали различные подвиды человека.

Это было очень важно – одной только своей культурной значимостью изделия этих древних племен, теперь выставленные для публики, опровергали многое из того, что наука знала о первобытных людях. Вся информация о первых колонизаторах Британии теперь пересматривалась от начала и до конца. Репортаж об этом хотел бы написать каждый фрилансер «Л&С», а досталась такая возможность Кэт, и та пыталась убедить себя, что ей повезло.

Вокруг нее по стенам бежало стадо лошадей – длинные и чувственные линии, обозначенные толстыми угольными мазками, передавали стремительность бега. Репродукции наскальной живописи привлекли ее взгляд в первую очередь. Динамики даже негромко воспроизводили крики животных и стук копыт по древней почве Девона.

На красных мордах лошадей застыло выражение ужаса, причиной которого были собаки, гнавшиеся за ними.

В центре изображения находилось горбатое существо с черной мордой неестественной величины – оно возглавляло стаю охотничьих псов, и к нему же доисторический художник желал привлечь взгляд своих зрителей. Существо будто бы бежало на задних лапах или, возможно, подпрыгивало, набрасываясь на лошадь в конце стада, – трудно было сказать.

В глазах на сморщенной морде существа застыло безумие, злобная жажда и идиотический садизм. Эту высеченную в скале морду каждое поколение пещерных жителей снова и снова заботливо подкрашивало красной краской. Изображенный «териантроп» – так назывались подобные существа – приводил археологов в замешательство.

На стенах пещер нашли изображения трех таких химер – диких и странных созданий, смешавших в себе черты человека и животного. Чтобы добраться до зловещих рисунков этих тварей, потребовалось терпеливо копать и просеивать на протяжении четырех лет.

Здесь, в темном помещении, где влажный воздух сотрясали голоса испуганных животных, Кэт не хотелось долго рассматривать изображения. В ее глазах твари с головами шакалов служили воплощением ужаса, таящегося в природном порядке вещей и доведенного до своей чистой, беспримесной и потому пугающей крайности. А природный порядок вещей заключался в бесконечном повторении кровопролития по всему миру.

Кураторы выставки предполагали, что три человеческих силуэта с песьими головами (один – большой и черный как смола, два других – поменьше, отвратительно бледные) – это боги или сверхъестественные существа, в которых, если верить, могли превращаться шаманы. О том, что на самом деле изображали эти рисунки, можно было только догадываться по пережиткам верований людей каменного века и австралийских аборигенов.

«Они думали, что способны общаться с миром духов? – конспектировала Кэт. – У них была своя религия, гораздо старше Библии?»

Тут она сбилась: перед глазами встало постаревшее лицо Мэтта Халла и то, что он недавно рассказал:

«Их лица красные, всегда красные, они несут страх. Морщины, шрамы, грязь. Жуткие раскрашенные лица. Они бьют камни на палках друг о друга, говорят или поют что-то – такой ветер, что все звучит странно и громко. Ветер всегда с ними в темноте, он выходит из земли, а с ним – собаки. Черти. Все время их слышу, чертей. Как они выходят».



Кэт снова сосредоточилась на конспекте и указаниях Стиву: ей нужно было, чтобы он сфотографировал таблички с информацией. Стив не заметил ни задумчивости Кэт, ни неудобства, которое она испытывала, – он видел только то, что находилось перед объективом.

– Страшный малый, – прошептал Стив, когда они добрались до трехмерной модели головы старейшины. – Похож на Шрека, по-моему. Как думаешь?

Сморщенное лицо показалось Кэт очень непривлекательным. В темных деснах не хватало коричневых зубов; с лица, «напудренного» до цвета паприки и окруженного взъерошенными белыми волосами, пялились красные глаза. На коже, пребывавшей в гораздо худшем состоянии, чем у неандерталки на втором этаже, будто остались капли засохшей крови, и черты лица у старейшины были более широкими и плоскими.

«Красные люди».



Несвязный рассказ Мэтта оказался предсказанием. Возможно (задумалась Кэт), угрозы от местных преступников, решивших, что Мэтт Халл с высоты своего полета стал свидетелем наркотрафика, просто ухудшили жуткие фантазии несчастного? Быть может, испуг смешался с впечатлением от артефактов? Мэтт жил рядом с раскопками, а из-за масштаба и стоимости в операции с самого начала участвовали волонтеры из местных, помогавшие осторожно снимать тонны земли с содержимого пещеры. Эти волонтеры, конечно же, видели и наскальную живопись, и погребенных старейшин, которых, как им сказали бы, разрисовывали красным. Население Редхилла было немногочисленным, и местные, без сомнения, сплетничали о выкопанном, а Мэтт что-то слышал. «Толчок».



Кэт снова вернулась к главной теме конспекта.

Бывший вход в «собачью палату» для гиен открыли во время последних раскопок Большой палаты, что дало археологам доступ на более низкий уровень. Трудно представить, но и неандертальцы, и более поздние виды человека жили в пещерах бок о бок с гиенами – делили с ними эту природную бойню во все эпохи своего обитания в ней. Эти крупные твари размером с африканского льва должны были давно вымереть.

В «собачьей яме» наряду с костями лошадей, шерстистых носорогов, бизонов и большерогих оленей (добычей, которую завалили и затащили через расселину в земле) обнаружили и обгрызенные кости людей – поздних жителей пещеры, как и в случае с более старшими неандертальскими останками. Костей было много.

Как показала экспертиза, многие из этих останков грызли зубы гиен в жуткой подземной тьме: растерзав тело, кости разбивали и высасывали питательный мозг.

Но не только это связывало неандертальцев и отвратительные находки, датированные 12 000 г. до н. э. На пресс-конференции в Плимуте и на первой выставке рассказали, что люди ели друг друга так же, как их собачьи господа – своих подданных. Все три периода, что люди населяли пещеры, они словно учились у хищника высшего уровня.



«И я слышу ветер. В пещере – люди вокруг огня. Кругом все черное и красное, по потолку ходят тени… Красные лица, морщины, белые глаза… сумасшедшие глаза, закатываются…



И тут я слышу их – чертей. Они идут в темноте. Это ад? Я каждый раз спрашиваю себя, как просыпаюсь: я вижу во сне ад?



Черти всегда идут к женщине, которая сидит на корточках перед своими детьми в углу, а они, грязные, за нее хватаются. Она ищет выход… Эту женщину с детьми красные люди отдали чертям.



Черти, они как тени, от них огонь гаснет, но все равно их видно. Длинные, ходят на задних ногах. Повсюду в дыму голоса чертей. Камни мокрые – красные и мокрые.



Черти смеются по-человечески и рычат по-собачьи – низко, жутко. Воют, свистят, смеются вместе с ветром…