А черная тень все не двигалась. Потом она занесла руку.
Напряжение сделалось невыносимым, и Халли завопил во всю глотку.
Тень отшатнулась. Вопль Халли разнесся эхом над черным провалом ущелья.
Мальчик отшвырнул плащ в сторону.
Внезапный рывок: тень ринулась на него, вытянув руку. В руке блеснул черный кривой серп. Халли откатился в сторону, почувствовал удар — что-то вонзилось в дерн рядом с его головой. Он вскочил на четвереньки, рванулся прочь — но запутался ногой в плаще, поскользнулся, упал…
Купец схватил его за ногу и яростно потянул, поволок назад.
Взвыв от страха, Халли перекатился на спину и пнул свободной ногой куда-то в темноту. Нога воткнулась во что-то мягкое и податливое; противник охнул от боли.
Рука, державшая его за ногу, ослабла. При свете костра Халли увидел, как тень пошатнулась, держась за живот. Он вскочил и бросился прочь, в темноту.
Пробежав несколько шагов, он остановился и оглянулся. И увидел в свете дотлевающих углей: Бьерн ковылял следом за ним, половина его была в темноте, половина озарена багровым светом. Он держался за брюхо и негромко звал:
— Лейв, малыш, ты сделал мне больно, ты что-то повредил у меня в нутре! Я тебе за это отплачу, слышишь?
Халли принялся медленно-медленно отступать назад. За спиной слышался далекий рев реки; он ощутил движение воздуха, бескрайнюю пустоту позади. Он стоял над самой пропастью, дальше отступать было нельзя. Он замер на месте. По спине у него ползли мурашки, он расширенными от ужаса глазами смотрел на приближающегося купца.
Рот у Бьерна был раскрыт; на губах и подбородке блестела слюна.
— Лейв, малыш, лучше отдай мне пояс, а не то — скажу тебе честно, как вор вору, — я перережу тебе глотку!
Халли гневно осклабился.
— Есть и другой выход! Садись на свою гнусную клячу и проваливай восвояси с позором, потому что пояса ты не получишь!
Бьерн хихикнул и ринулся вперед куда проворнее, чем ожидал Халли. Мальчик метнулся в сторону — поздно! На него навалилась огромная туша, в лицо пахнуло потом, вином и смрадом немытого тела. Он вскрикнул от удара в плечо. Горячие пальцы стиснули ему горло; ноги у него подломились, и он рухнул навзничь, во тьму, извернувшись при падении, почувствовав, как туша противника перевалилась через него.
Халли тяжело приземлился на спину. Он услышал удар — Бьерн грянулся оземь рядом с ним, — почувствовал, как соскользнули с горла цепкие пальцы. Мальчик поспешно взметнулся на ноги, зная, что Бьерн рядом, во тьме, поступил так же.
Почувствовав, что его ухватили за спину, Халли вслепую врезал кулаком куда-то назад, едва не вывихнув себе запястье. Послышался яростный вопль, шарканье ног — и тишина.
Халли, пошатываясь, отступил на несколько шагов, ожидая, что Бьерн бросится на него снова.
Но ничего не случилось.
Плача, задыхаясь, Халли стоял, пригнувшись и ожидая нападения.
Откуда-то снизу донесся слабый звук удара — его было еще слышно за шумом реки, — звук удара и стук осыпающихся камней. Потом все стихло. Все так же шумела река. Ветер раскачивал ветви сосен. А в остальном все было тихо и спокойно.
От костра остался только круг еле мерцающих углей.
Халли опустился на землю, прямо там, где стоял, глядя в пустоту.
Глава 10
Куда бы ни приходил Свейн, повсюду люди воспевали его деяния. Старейшины осыпали его золотом и дарами, прекрасные девы выбегали ему навстречу, забыв даже причесаться, и ждали его на дороге через каждые несколько ярдов. Прочие молодые герои, снедаемые завистью, пытались ему подражать. Кетиль отправился в лес, чтобы истребить изгоев, но встретил карлика с карманным ножом и обратился в бегство. Эйрик взобрался на Голубиный утес, чтобы убить медведя-людоеда, но кончилось тем, что он несколько миль удирал по вершинам, спасаясь от медвежонка.
Свейн про это ничего не говорил — он вообще был не охотник до болтовни. Он теперь вошел в полную силу высокий, суровый, плечистый — гора, а не человек! — и к тому же проворный, ловкий и уверенный в себе: он быстро принимал решения и тут же действовал. Не многие в чертоге осмеливались оспаривать его мнение.
В самый темный предрассветный час Халли отыскал свой плащ и закутался в него, однако же к утру он все равно продрог и трясся как в лихорадке. Дрожащими руками он разложил заново костер и съел остатки мяса, жадно запивая его вином из фляжки. Старый мерин наблюдал за ним из-под сосны. За краем обрыва, над вершинами далеких деревьев, висели клочья тумана.
«Может быть, — думал Халли, — Свейну тоже было не по себе, когда он в первый раз убил человека». Конечно, в легендах не говорится о том, что он чувствовал, что его волновало и терзало, но разумно было предположить, что и он тоже был взволнован, а может, и напуган.
Конечно, это хорошо, что ему страшно. Если бы он не испытывал страха перед убийством, это означало бы, что он не совсем человек. Преодолеть этот страх и все-таки одержать победу — вот в чем истинная сила духа!
Так говорил себе Халли. Но, несмотря ни на что, он долго сидел у костра, не в силах подняться, а когда наконец встал, чтобы осмотреть вьюки Бьерна, ноги у него все еще дрожали.
Во вьюках было много барахла, которое Халли сразу отбросил в сторону: деревянные шпильки и изображения различных героев, все очень грубой работы; бусы, янтарные ожерелья, костяные заколки; куча грязного белья. Сокровища, которые накануне показывал ему Бьерн, его тоже не соблазнили: Халли не верил, что они настоящие. Однако на дне второго вьюка нашлось кое-что получше: мягкий кожаный кошель, набитый монетами.
Халли забрал кошель и все оставшиеся у купца припасы и вино. Вьюки с остатками барахла он зашвырнул подальше в лес. Потом тщательно затоптал костер и подошел к старой кляче, которая по-прежнему паслась на краю поляны.
— Я на тебя сесть не решусь, — сказал он мерину. — Ну, как бы то ни было, а ты от него избавился. Ступай куда хочешь!
Он ласково похлопал лошадь по крупу; мерин поразмыслил и трусцой двинулся прочь, вниз по дороге. Вскоре он исчез за деревьями.
Уходя с поляны следом за ним, Халли заметил что-то черное, торчащее из земли. Это был знаменитый троввский коготь, глубоко вонзившийся в почву. Мальчик не без труда вытащил его из дерна и, разглядев хорошенько, с изумлением обнаружил, что коготь выточен на редкость искусно: отполированное до блеска дерево было куда более тяжелым и твердым, чем он думал. Вдобавок коготь был острый: он порвал ткань мешка, когда Халли сунул его внутрь. Что ж, и то хорошо. Хоть какое-то оружие, пока он не купил себе ножа.
Оставшуюся часть ущелья Халли миновал без происшествий. Утесы мало-помалу расступались, дорога становилась все более пологой. Наконец лес кончился, потянулись обломки скал и осыпи — начало нижней долины. Вырвавшись на равнину, река принялась петлять из стороны в сторону. Здесь она была шире, чем до водопадов. Местами она разливалась широкими и мелкими перекатами, потом обрушивалась в темные, глубокие омуты. Халли начали попадаться стада коров, пасущиеся у подножия утесов, и козы, запертые в загонах. Мало-помалу почва становилась заметно лучше, трава — гуще и зеленее. И стада тоже делались все многочисленнее. Стены долины отступали все дальше, создавая ощущение простора. Солнце разогнало утренние туманы, и Халли увидел вдали просвет между гор, за которым горизонт выглядел непривычно ровным: он знал, что там должно быть море.
Согревшись на солнце, вырвавшись из угрюмого ущелья, Халли веселел с каждым шагом. Ночные кошмары отступали прочь, и свои собственные поступки начали казаться ему куда менее отчаянными и куда более продуманными, чем прежде. Он даже захихикал себе под нос. Как все-таки ловко он заманил этого мерзавца на край утеса!
У дороги возвышался деревянный столб с изображением героя: древняя деревянная резьба почти стерлась от старости, но была заново выкрашена ярко-голубой краской. Столб отмечал границу. Вдали, за полями и полосой деревьев, виднелось множество крыш непривычного, ярко-красного цвета. Над коньками крыш реяли флаги: верный знак великого Дома. Вот и хорошо: там он сможет купить себе еду, нож и все остальное и даже — почему бы и нет? — поведать всем о своей недавней победе. Этот Бьерн наверняка многих ограбил на пустынной дороге! Так что весть о его смерти порадует людей. Если повезет, глядишь, еще и денег не возьмут за провизию…
Поглощенный приятными размышлениями, Халли дошел до каменного столба, за которым дорога раздваивалась. Большак шел прямо, а направо широкая дорога, обсаженная плодовыми деревьями, вела к стоящему вдалеке дому. В саду там и сям виднелись женщины, которые собирали сливы, стоя на лестницах. Под столбом, в дорожной пыли, сидел белобрысый загорелый пацаненок в длинной саржевой рубашонке. Он посмотрел на Халли с вялым любопытством.
— Добрый день, мальчик, — поздоровался Халли. — Что это за крыши там, за деревьями?
— Как что за крыши? Это Дом Эйрика, любой это знает, — ответил мальчишка. — А чего у тебя ноги такие короткие? Тебя что, деревом придавило?
— Что ты выберешь, золотую монету или оплеуху? — осведомился Халли. — Подумай-ка хорошенько!
Малыш поразмыслил, ковыряя в носу.
— Монету!
— Тогда прекрати мне хамить и беги со всех ног в свой Дом. Извести людей, что к ним прибыл герой!
— Ух ты! — Мальчишка оглянулся на все четыре стороны. — Где?
— Вот! — довольно резко ответил Халли. — Да вот же! Это я! Я и есть герой!
Лицо у мальчишки вытянулось.
— Дай-ка мне монету сразу, а уж потом я пойду. Нет, лучше две давай. А то меня за наглое вранье всегда лупят, так чтоб хоть какая-то награда была!
Халли подступил к нему ближе.
— Ты смеешь сомневаться в моих словах? Я только что убил подлого грабителя там, в ущелье, пока ты тут без толку валяешься в пыли! Я бы на твоем месте по струнке ходил перед таким, как я!
Мальчишка нехотя поднялся на ноги.
— Я не без толку валяюсь, я отца жду! А по струнке ходить я не стану, у меня на это сил нет. У нас с мамкой в последние полтора месяца, считай, еды почти не было! А если он не вернется в ближайшее время и не привезет денег, мы того и гляди с голоду помрем.
Халли достал из мешка кошель и вынул оттуда монетку.
— Ладно, ладно! На вот тебе, утешься. Ну, чего ты так вылупился на мой кошелек? Ступай, расскажи обо мне всем в этом Доме. Я вскоре буду!
Мальчишка пошел прочь. Поначалу он шел медленно, то и дело оглядываясь. Наконец он припустил бегом, но, к негодованию Халли, побежал не по дороге, а к одному из ближайших деревьев, где сухопарая рыжеволосая женщина укладывала в корзину переданные сверху сливы. Мальчишка принялся что-то взахлеб рассказывать женщине, указывая на Халли. В конце концов женщина бросилась навстречу Халли, а ее товарки обернулись в его сторону.
Халли гордо вытянулся во весь рост.
— Послушай, добрая женщина, у меня важные новости…
Но встревоженная женщина перебила его:
— Мой сынишка говорит, что ты пришел из верхней долины.
Халли отвесил ей поклон.
— Это так.
— Я смотрю, отважный ты малый, что не боишься в одиночку странствовать по тамошним безлюдным краям!
— Ну, не такие уж они и безлюдные! Если, конечно, не считать ущелья, где я…
— Я вот спросить хотела, — продолжала женщина, — не встречал ли ты в пути одного человека? А то мы с сынишкой мужа моего ждем и так тревожимся, так тревожимся…
Халли развел руками.
— Нет, сударыня, к сожалению, других путников я не встречал. Однако сам я едва не погиб от рук гнусного купца, который пытался ограбить и убить меня. Это был настоящий негодяй — огромный, жирный мерзавец, не имеющий ни малейшего представления о доблести. По счастью, меня не так-то просто застать врасплох. В самом уединенном месте ущелья, в самый черный ночной час сошлись мы в поединке. Довольно будет сказать, что я его убил. Вашему народу не придется более опасаться его злодеяний. А теперь я устал с дороги и надеюсь обрести приют в вашем Доме. Для начала я бы не отказался от парочки слив!
Он подмигнул женщине и, ухмыльнувшись, достал из ее корзины сливу и принялся ее жевать.
Женщина смотрела на него, растерянно раскрыв рот.
— Ты сказал, купца?
— Ну, он называл себя купцом. На самом-то деле это был всего лишь мелкий коробейник, торговавший поддельными диковинками, деревянными шпильками, булавками и так далее. И грабитель вдобавок. Ну что, идем?
— Ты сказал, деревянными шпильками?
— Ну да! — Халли улыбнулся остальным женщинам, которые теперь подступали к нему со всех сторон. — Вот незадача! Надеюсь, в Доме Эйрика не все так туго соображают?
Мальчишка прыгал рядом с матерью, дергал ее за рукав.
— Кошелек, мам, на кошелек его погляди!
Халли нахмурился.
— Ты уже получил одну монету, хватит с тебя! Может, я еще и за этот допрос платить должен? Ты жаднее, чем этот негодяй Бьерн!
Женщина ахнула, ахнули и несколько других женщин, что стояли вокруг.
— Ты сказал, Бьерн?
Халли возвел глаза к небу.
— Ну да, да! Бьерн!
Он замялся, внезапно почувствовав неладное.
— А в чем дело? Довольно обычное имя…
Женщина внезапно взвыла, схватилась за голову.
— Муженек мой! Ты убил моего мужа!
— У него папин кошелек, мам! Честно-честно!
— Бедный мой Бьерн, бедный мой пузан!
Халли обнаружил, что женщины, работавшие в саду, столпились вокруг него и что в руках у них сверкают острые ножи. Он торопливо заговорил:
— Да что вы тут, в нижней долине, все полоумные, что ли? Где доказательства, что человек, которого я убил, и есть ваш Бьерн? Может, твой муж вообще где-то пьяный под кустом лежит! Я…
И тут мальчишка горестно завопил:
— Смотрите! Там! Греттир!
Все обернулись на дорогу. Старый мерин, который, несомненно, весь день набивал брюхо придорожной травой, благополучно вышел из ущелья и теперь деловитой, целенаправленной трусцой возвращался домой. В гробовой тишине он миновал Халли, подошел прямиком к мальчишке и доверчиво ткнулся мордой в его ладонь.
Все уставились на лошадь без всадника. Потом снова повернулись к Халли.
Он протестующе вскинул руки и принялся помаленьку пятиться назад.
— Да ведь он же был разбойник! Изгой!
— Еще чего! Бьерн Эйрикссон был почтенный человек!
— Один из столпов нашего Дома!
Халли торопливо отступал назад по дороге.
— Но послушайте, сударыни: ведь он пытался меня ограбить, ограбить и убить!
— С чего бы это ему тебя грабить? Что ему взять с такого бродяги, как ты? Врешь ты все!
— Убийца!
— Изверг!
— Хватай его! Трубите в троввский рог! Вяжи его!
Халли окончательно утратил надежду уладить дело миром и опрометью понесся к большой дороге. Женщины из Дома Эйрика неслись за ним по пятам. Они оказались весьма быстроногими и явно всерьез намеревались его догнать, пока он не вытряхнул на дорогу весь кошель. Золотые монеты рассыпались и раскатились во все стороны, и основная часть преследователей отстала. Только жена Бьерна продолжала гнаться за ним, вопя и хватая его длинными ногтями, пока Халли не спихнул ее в канаву. После этого ему удалось оторваться от погони, но сливы и прочие фрукты летели ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за бугром.
Следующие несколько дней нельзя было назвать удачными. Преследователи, высланные из Дома Эйрика, оказались весьма добросовестными, и Халли пришлось отсиживаться в гнилом болоте, спрятавшись в грязь по самый нос, пока они наконец не прекратили поиски. Выбравшись после этого на дорогу, Халли походил скорее на изможденного бродягу, чем на отважного мстителя. Все его припасы размокли, кожаные фляжки были прогрызены пиявками, он остался без денег, его одежда превратилась в грязные лохмотья.
Поскольку у Халли не было ни еды, ни денег, чтобы ее купить, ему пришлось решиться на то, на что он никак не рассчитывал, пускаясь в путь. Вместо того чтобы торжественно шествовать через нижнюю долину, останавливаясь по дороге в каждом Доме для отдыха и беседы с хозяевами, он прятался по канавам, приворовывал в одиноких усадьбах, то и дело удирал и скрывался от погони. Голодный и измученный, он вынужден был воровать, и, хотя добыча его бывала на редкость однообразной: заплесневелая горбушка, кусок сыра, немного фруктов, — последствия случались самые разнообразные и всегда неприятные. За ним гонялись крестьяне с вилами и старики с клюками, прачки с мокрыми тряпками и мальчишки с коровьими лепешками. Как-то раз стайка малышей обратила его в бегство градом камней, когда он попытался стащить у них лепешку, спрятавшись за кустом и высунув наружу троввский коготь, привязанный к жердине. Теперь у него не было времени мечтать о славе и о чести, которую он себе добудет. Он был озабочен тем, чтобы просто выжить.
Однако же решимость заставляла его идти вперед. Конечно, ничто не мешало Халли в любой момент повернуть назад и пуститься в дальний путь обратно к Дому Свейна и своей прежней жизни. Но, несмотря на все беды и невзгоды, стремление отомстить за дядю не оставляло его. И мало-помалу, день за днем он пробирался все ближе к Дому Хаконов и к морю.
Эйриковы земли остались позади; дорога вела его через тучные луга, принадлежащие Дому Торда и Дому Эгиля. Долина здесь сделалась широкой и плодородной; река сверкающей лентой вилась по равнине. Горные хребты по обе стороны долины стали куда ниже, чем Халли мог себе представить, и видневшиеся за ними горы превратились в серо-бурые холмы. Однако же и здесь, особенно по вечерам, когда солнце катилось к закату, была хорошо видна непрерывная линия курганов, идущая вдоль вершин, отмечающая границу населенных земель.
Иногда, во время одиноких ночлегов в лесах, обгладывая косточку краденой курицы или пережевывая кусок мяса, Халли размышлял над тем, что видел. На протяжении многодневного путешествия он проходил мимо домов с непривычно крутыми, островерхими, ярко-красными крышами, с белыми оштукатуренными стенами; он встречал людей в странно окрашенных одеждах, замечал, что здешние земли явно куда более щедры, чем те, в которых живет он. И все же в целом все вокруг казалось до удивления знакомым и привычным. Дома, поля, стада — и курганы на вершинах. Троввы наверху, люди внизу.
И как будто из далекого прошлого, всплывали слова дяди Бродира: «Долина не так велика, как тебе кажется…»
И все же порой встречались ему новые, поразительные вещи. Он даже видел издалека Битвенную скалу, торчащую посреди равнины: могучую черную пирамиду посреди темных крон, — но из-за суматохи, поднявшейся в окрестностях из-за того, что у кого-то пропал поросенок, а у Халли увидели свиной окорок, у него не было возможности разглядеть скалу поближе.
А впереди ждало море. Халли всю свою жизнь мечтал повидать море. И теперь, оставляя позади милю за милей и приближаясь к цели своего путешествия, он чувствовал в воздухе соленый вкус, который нес с собой свежий встречный ветер. Ветер хлестал его по лицу и врывался в легкие, ветер придавал ему сил, несмотря на усталость. Далеко впереди, над плоской серединой долины, кружили большие белые птицы, они ныряли и парили, кругами уходили в небо и исчезали из виду. Реку теперь отделяли от дороги болота и заросли тростника; она лишь изредка показывалась вдалеке — широкая бело-голубая гладь, на которой играли солнечные блики. Пару раз Халли видел на ней странные штуки: невысокие, плоские полумесяцы, которые поднимались вверх по реке под парусом или на шестах — первые настоящие лодки, какие он встретил в своей жизни.
В последние несколько дней дорога сделалась особенно оживленной: телеги, всадники, пешеходы, снующие туда-сюда. На каждом поле торчало по хижине, усадьбы попадались через каждую милю. И вот наконец Халли вышел к развилке, где дорога — которая теперь сделалась вдвое шире, чем у них, в верхней долине, и вдобавок была превосходно вымощена — делилась надвое. У развилки лицом друг к другу стояли два свежевырезанных столба с изображениями героев. Торчали деревянные бороды, грозно глядели незрячие глаза, руки лежали на рукоятях мечей. Один столб был выкрашен в ярко-фиолетовый цвет, второй — в огненно-оранжевый. Халли подумал, что эти Дома ему знакомы.
— Да, это граница земель Арне и Хакона, — подтвердила молодая женщина. Она остановила свою повозку, запряженную быками, на перекрестке и теперь пила воду. — В двух милях за лесом будет Дом Арне, а в трех милях, у реки — Дом Хакона. Тебе куда надо-то?
Халли ответил не сразу. Он представил себе Ауд, дочь Ульвара, и испытал сильное искушение повидаться с ней. Он так устал, так голоден… Он вздохнул и стиснул зубы. Нет. Его цель еще не достигнута. Сворачивать с пути нельзя, как бы ему этого ни хотелось.
— В Дом Хакона, — твердо сказал он. — Мне надо в Дом Хакона.
— Ох, смотри… — Женщина смерила Халли пристальным взглядом. — Попрошаек там не привечают! Беспризорников, бродяг и прочих бедолаг сразу хватают, привязывают с голым задом к позорному столбу и задают им хорошую порку. Так распорядился Хорд. Он человек могучий и суровый.
— О, это-то я знаю! — отвечал Халли. — Кстати, я не попрошайка.
Но женщина уже подхлестнула быка и отправилась своей дорогой.
Три мили до Дома Хакона. Халли прошел еще немного и, поскольку уже стемнело, заночевал в рощице у дороги. Он улегся, дрожа, зарывшись в листья. Им владело лихорадочное возбуждение.
Завтра! Завтра наконец-то, после стольких дней убийца Олав окажется в его руках! Конечно, надо будет еще поразведать, как тут и что, но в целом он уже знал, что будет делать. Подойти к Дому, найти пролом в троввской стене, перескочить через нее в этом месте, спрятаться где-нибудь. Ночью найти в кузнице или в одной из мастерских нож, отыскать комнату Олава. Наверное, она позади чертога; возможно, там есть окно… Если нет, придется подождать и убить его на рассвете, когда Олав выйдет в нужник или во двор умыться. И, сделав дело, останется только уйти — снова перепрыгнуть через стену и скрыться в полях. Главное, чтоб его не заметили.
То ли от возбуждения, то ли от холода, то ли из-за голода, но спалось Халли плохо. Ближе к рассвету он забылся тревожным сном, и, когда проснулся, солнце уже встало. Мальчик отряхнулся и заторопился вперед, чтобы поскорее увидеть цель своего похода.
И вскоре он ее увидел.
Дорога, перевалив небольшой холм, спускалась к Дому Хакона, так, словно только к нему она и вела на всем своем протяжении. По одну ее сторону уходили вдаль квадратики полей, засеянных ячменем, золотисто-бурые, безмолвные, колышущиеся на ветру. По другую — зеленые луга спускались к черно-серой полосе лимана, окаймленной бахромой ярко окрашенных причалов; причалы далеко выдавались в реку, которая теперь стала такой широкой, что разлилась куда-то до самого горизонта. Халли видел хижины на берегу, лодки, покачивающиеся на воде, и людей, множество людей повсюду: на причалах, в полях, с острогами и сетями, с веялками и серпами. Он даже и не думал, что в каком-то из Домов может быть столько народу.
А за всем этим вздымалась каменная громада, опоясанная широким черным рвом с морской водой, которая поступала по каналам, прорытым от устья. Стены были высотой в два человеческих роста, без окон, гладкие, угрюмо-серые ближе к воде, а в верхней части беленые. И не было в них ни единого пролома. Дорога, ведущая к Дому, поднималась на земляную насыпь и пересекала ров по широкому деревянному мосту. Над стенами виднелись крыши множества зданий, большинство из них в два и даже в три этажа, с крутыми островерхими крышами. И выше всех вздымался ослепительно белый чертог. И над каждой крышей гордо реяли оранжево-красные флаги.
Халли застыл столбом посреди пыльной дороги. Глаза у него жгло, во рту пересохло. Впервые в жизни он по-настоящему осознал, как слаб и незначителен Дом Свейна. И знание это камнем легло у него на сердце.
Плечи его поникли, мешок соскользнул на дорогу. Мальчик молча, устало рухнул на траву и уронил голову на руки.
Глава 11
Сокровища у Свейна были такие: чаша, выточенная из драконьего зуба, в которой пиво отдавало дымом; ожерелье из костей пальцев троввской девки, которое гремело и тянуло вниз каждый раз, как Свейн наклонялся к земле; серебряный пояс, что приносил удачу в бою; кольчуга, тонкая и плотная, как змеиная кожа; но главным чудом, дороже всех сокровищ, что он собрал за годы своих подвигов, был его несравненный меч.
Этот меч вручили Свейну, когда ему сравнялось шесть лет. То был древний клинок. Некоторые говорят, что его сковали из пяти полос металла, гибкого, как жилы, и твердого, как камень. Лезвие клинка было тонким, точно лист травы, и острым, как волчий зуб. С одной стороны клинка был высечен узор в виде змеи, и когда меч поражал врага, змея наливалась кровью и сверкала алым. Само это зрелище вселяло ужас в сердца противников Свейна и лишало их мужества.
За время путешествия Халли не раз воображал себе разные способы, какими он убьет Хаконссонов. То он привязывал веревку к ветвям сосны, под которой они должны были проехать, и, раскачиваясь на ней, сносил голову Олаву, а на обратном пути — Хорду и Рагнару. То он вбегал в чертог, где они сидели и пили, срывал со стены рогатину и на бегу пронзал всех троих одним ударом. Он расстреливал их из лука, ронял им на головы валуны, а временами, ради забавы, в дремотные моменты перехода от яви ко сну, топил их по очереди в огромной бочке с пивом.
Но теперь, когда перед ним воздвиглась суровая реальность в виде настоящего Дома Хакона, все эти фантазии развеялись как дым. Так же как и беспечная уверенность, владевшая им еще накануне. На эти стены ему не вскарабкаться; ему и рва-то не переплыть! Войти туда можно только через ворота, а это значит — перейти ров по мосту на виду у всех. И не просто у обычных людей, нет: он видел на стене не то сторожей, не то часовых. По ночам ворота, скорее всего, запираются; значит, это придется сделать днем.
Халли изо всех сил старался заглушить голод, грызущий его изнутри, и побороть свинцовое бессилие, которым налились руки и ноги. Ну да, стена очень высокая. Ну да, Дом Хакона больше, чем он рассчитывал. Ну и что? Что, Свейн на его месте бросил бы все и убежал домой? Нет уж! Надо найти способ.
Он лихорадочно размышлял. Тут, в нижней долине, все светловолосые и бледнокожие; кроме того, они, как правило, высокие и худощавые. Невысокий, коренастый, черноволосый парень, попытавшийся подобраться ко входу, будет виден за милю. Значит, надо как-то спрятаться, чтобы миновать ворота. Может быть, в телеге — с зерном, с овощами, да хоть с навозом! Халли нахмурился и сжал зубы. Чего бы это ни стоило, он должен это сделать! Народ Хакона склонен к насилию, воинствен и подозрителен; стоит им заметить чужака, его тотчас же схватят, привяжут к столбу и высекут, даже прежде, чем догадаются, зачем он явился. Халли стиснул кулаки при мысли об их жестокости и мстительности. Ну, неважно: скоро он убьет Олава и в их чертоге воцарятся стоны и плач!
— Эй, ты там в порядке? — окликнул его веселый голос. — Тебе помощь не требуется?
Халли поднял голову: на вершине холма показался человек. Он был высокий и крепкий, лет тридцати с небольшим на вид. Его светлые волосы были собраны в хвост, бородка коротко подстрижена, скулы выбриты. На плечах его туники красовались оранжево-красные полосы, указывающие на то, к какому Дому он принадлежит. Бронзовый обруч в волосах сверкал на утреннем солнце. Открытое, приятное лицо, раскрасневшееся от ходьбы.
Халли прокашлялся.
— А-а… нет-нет, у меня все нормально!
— Мне показалось, ты чем-то озабочен. А в Хаконов день такое совсем ни к чему!
Мужчина сбросил с плеча свой мешок и утер лоб рукавом.
— Ну и жарища сегодня, будто летом! А ты, видно, издалека пришел?
Халли замялся.
— Ну, я…
— Ты ведь не из наших краев, я же вижу!
— Нет…
Человек улыбнулся.
— Из Дома Кетиля, да? А может, из Дома Эгиля? К нам тут приходило несколько Кетилевых людей, которым пришлось побираться после весеннего потопа…
— Из Дома Эгиля, — сказал наугад Халли. — И ты меня прости, но я не побирушка!
— Да ну? — Человек немного отступил назад. — Надеюсь, ты не заразный? Если у тебя пятнистая мокрянка, сидел бы ты лучше дома…
— Я не попрошайка и не больной, просто устал немного. — Халли сердито указал на свою грязную, рваную одежду. — Я очень долго был в пути, только и всего.
— А, ну так добро пожаловать в земли Хакона! — Мужчина дружелюбно похлопал Халли по плечу. — Меня Эйнаром звать. Ты есть хочешь?
— Ой… Да, пожалуйста!
Халли с нетерпением смотрел, как Эйнар достает из сумки хлеб, сыр, мех с вином. Он с трудом сдерживался, чтобы не вырвать еду у него из руки, и принялся поглощать угощение с неподобающей торопливостью.
— Неважно ты выглядишь, — заметил Эйнар. — Плохо у вас в Доме Эгиля заботятся о людях. У нас, в Доме Хакона, когда настают трудные времена, вершитель Хорд раздает зерно всем нуждающимся. Так что мы даже в неурожайные годы живем неплохо.
Халли кивнул, что-то пробурчал и присосался к меху с вином.
— Да, великий Хорд — хороший предводитель! — продолжал Эйнар. — Суровый, сильный человек, отважный и решительный. Он снова вернул нашему Дому богатство, сам видишь, это даже отсюда заметно. Наш Хорд полон великих замыслов и обладает силой героев!
Он дружелюбно взглянул на Халли.
— Ну что ж, не всем же быть великими людьми, верно? Каждому из нас приходится идти своим путем, будь то дорога или тропка. Так зачем же ты сюда пришел, а?
Халли запихал в рот последний кусок сыра и проглотил его, не разжевывая. Он с трудом отдышался.
— Я… ну, я просто хотел повидать этот знаменитый Дом, может быть, работу найти…
— Ну, насчет работы не знаю, но если ты хотел повидать Дом Хакона, то сегодня как раз самый подходящий день. Ведь сегодня годовщина победы нашего Основателя на Битвенной скале! Будет битье троввов, будет выпивка, все будет! — Эйнар махнул рукой в сторону Дома. — Да идем со мной, сам увидишь!
Халли растерянно уставился на него.
— А меня пустят?
— А чего ж не пустить? Пустят, конечно. Там всем друзьям рады. Даже таким жалким и оборванным, как ты. Кроме того, в такой день положено творить добро. Помочь тебе донести мешок?
— Нет-нет, спасибо!
И они вместе зашагали по дороге к высящемуся вдали Дому. Дорога шла по длинной земляной насыпи, высоко над полями и лиманами.
— Впечатляющее место! — сказал Халли.
— Впечатляющее, верно? Это Хорд распорядился отстроить и заново укрепить стены. И на них ночью и днем дежурит стража. При его отце все было шаляй-валяй.
— Кого же он так боится?
Эйнар рассмеялся.
— Хорд никого не боится! Просто так было во времена Хакона, а Хорд хочет во всем подражать ему! И многие из нас, мужчин, упражняются в старинных искусствах — мы сражаемся на посохах, стреляем из лука, ходим на охоту в горы…
— Что, за курганы?
Глаза у Эйнара расширились, он сделал оборонительный знак.
— Ты чего? Сбрендил? Вот, смотри, смотри: новые ворота Дома! Дубовые, железом окованные!
Они перешли через мост, следуя за нескончаемым потоком людей. Миновали высокие ворота с аркой и очутились на узкой улочке. Свет сразу потускнел, они погрузились в голубовато-серую тень, лишь там, где пронзительно-голубое небо проглядывало сквозь высокие крыши, на мостовой лежали узкие треугольники солнечного света. Дома теснились вплотную друг к другу, деревянные стены были оштукатурены, с карнизов свисали цветы. Улица шла немного в гору. Тут, в тени, было прохладно, камни мостовой были отполированы и стерты множеством ног. Еда и вино сделали свое дело: Халли снова был полон сил, к нему вернулась прежняя решимость. Но тем не менее у него голова шла кругом от масштабов всего, что он видел перед собой. Они проходили мимо открытых лавок: медник, шорник, игрушечник, гончар, ткачиха, прилавок с ожерельями и брошками, которые мерцали в полумраке… У них, в Доме Свейна, все это тоже делали, но только вечерами, после работы в поле; готовыми товарами обменивались запросто, в главном дворе, а не раскладывали их напоказ, выставляя на продажу…
Улица кончилась, дома расступились. Перед Халли раскинулась огромная площадь, и людей на площади было не меньше, чем цветов на весеннем лугу. На противоположном краю площади, высокий и крутой, точно утес над ущельем, вздымался чертог Хакона. Ведущие в него двери, защищенные островерхой крышей на мощных столбах, были высотой почти как сам чертог в Доме Свейна. А чтобы увидеть крышу, Халли пришлось так задрать голову, что шея заболела.
Он надул щеки и нахмурился. Ну да, большой чертог. Ну да, очень впечатляюще! Но это все не важно. Он все равно сделает то, зачем пришел.
Пока что все было в порядке. Ему удалось проникнуть в Дом — неожиданно легко. Теперь следующий шаг. Он, сощурившись, окинул взглядом двор и толпу, не без удивления отметив, что народ тут самый разный: среди высоких, плотных, белобрысых местных жителей виднелось немало жилистых и темноволосых людей из верхней долины.
Во дворе там и сям стояли палатки с алыми навесами, где люди играли в азартные игры или соревновались в ловкости, пили, слушали рассказчиков и певцов. Отовсюду доносился смех, мелькали раскрасневшиеся веселые лица. Халли угрюмо наблюдал за всем, что происходило вокруг. Отделаться от Эйнара было не так уж трудно: шмыгнуть в сторону и скрыться в толпе — но что делать дальше? Найти укрытие и пересидеть там до темноты?
Эйнар ткнул его в бок.
— Ну что, приятель, как тебе наш Дом, а? Бесплатное пиво и развлечения для всех! Закончив работу, люди собираются здесь. А сегодня вечером избранные приглашенные будут пировать в чертоге во славу нашего Основателя!
— Пировать в чертоге?
— Ну ты-то этого уже не увидишь, увы. После темноты чужакам в Доме находиться не разрешается. И ворота запрут.
— А что, там будут и Хорд, и Олав? — небрежно поинтересовался Халли. — И Рагнар Хаконссон?
— Хорд и Рагнар там, конечно, будут. А вот Олава не будет. Болеет он.
Халли взглянул на него; сердце у него отчаянно забилось.
— Как «болеет»?
— Проклятие троввов. Конь вынес Олава к границе, и его коснулась тень кургана.
Эйнар снова сделал оборонительный знак.
— Исцели его Хакон! Он тоже благородный человек, как и его брат.
— Бедный, бедный! — Халли облизнул губы. — Так он небось с кровати не встает? А как ты думаешь, где его комната? В чертоге?
Но Эйнар внезапно отвлекся. Глаза у него заблестели, он вытянул шею, чтобы разглядеть что-то поверх толпы.
— Э-э, друг мой, да тебе повезло! Гляди, вот идет наш вершитель!
Глаза у Халли расширились; он обернулся и увидел вдалеке, там, где праздничная толпа кишела гуще всего, Хорда Хаконссона. Разглядеть его было нетрудно: он был выше всех. Его массивная, медвежья фигура раскачивалась из стороны в сторону. Толпа раздавалась у него на пути. Он пожимал руки, хлопал по плечам, громогласно приветствовал встреченных знакомых.
— Не правда ли, впечатляющий человек? — спросил Эйнар.
— Да, очень… — нервно ответил Халли. И натянул капюшон куртки на самый нос.
— Может, тебе и самому доведется встретиться с ним лицом к лицу. Смотри, он идет в нашу сторону!
Халли отступил на несколько шагов, озираясь в поисках пути к отступлению. Эйнар не ошибся: Хорд приближался к ним. На нем был подбитый мехом плащ, застегнутый у горла золотой фибулой в виде лебедя. Его голос, его походка, даже манера носить плащ — все выдавало привычку к власти.
— Эй, друг, — окликнул его Эйнар, — ты куда? Он, глядишь, поговорит с тобой!
— Нет-нет! Я… это… я недостоин!
— Ну что ты, не надо так говорить! В Хаконов день великий Хорд благосклонен даже к таким несчастным, как ты! Погоди-ка, я попробую привлечь его внимание.
И он громко воскликнул:
— Вершитель!
— Не надо, пожалуйста!
— Вершитель!
Халли высунул нос из-под капюшона — и увидел, как Хорд оглянулся в сторону Эйнара и приветственно вскинул руку. Он двинулся было в их сторону, но его остановили три женщины, которые что-то верещали.
Эйнар улыбнулся Халли.
— Не беспокойся. Сейчас он к нам подойдет! Он взял съежившегося Халли за руку.
— Да не будь ты таким застенчивым! Я езжу с ним на охоту, мы хорошо знакомы. И не стыдись своей бедности. Хорд благороден и щедр к друзьям.
Халли отчаянно пытался оторвать руку, вцепившуюся ему в локоть.
— Нет, послушай! Я не могу к нему приближаться!
— Это почему же? — усмехнулся Эйнар.
— Я… я… Ну, в общем, ты тогда правильно угадал, я действительно болен несколькими необычными болезнями, и не хотелось бы, чтобы кто-то ими заразился, тем более такой великий человек, как Хорд.
Говоря это, Халли торопливо отступал назад.
— Гноящиеся язвы и все такое. Вряд ли ты захочешь знать подробности. Так что я лучше не буду к нему подходить.
Эйнар больше не улыбался.
— Погоди-ка! А как же я? Ты ведь всю дорогу шел рядом со мной!
— Ах, ну да, но я… я старался держаться с подветренной стороны. И ветер уносил всю заразу и вонь в сторону моря. Ну а тут, где так тесно и душно, — тут я ничего обещать не могу. Хотя, впрочем, так ли уж это важно? Давай лучше нальем себе пива, сплетем руки и выпьем из одной чаши в знак нашей дружбы!
Эйнар слегка побледнел.
— Нет уж, спасибо! И вообще, парень, шел бы ты подальше от нашего Дома, а?
— Да-да, я уже ухожу! — Халли отступал все дальше. — Спасибо тебе за помощь! Пока!
И он скрылся в толпе.
Время терять было нельзя. Раз по двору бродит Хорд — а может быть, и Рагнар, — оставаться здесь невозможно. Халли пробрался между красивыми палатками к углу чертога. Где-то в этом огромном белом здании лежит Олав. Больной, беспомощный Олав, пораженный проклятием троввов. Халли чуть заметно улыбнулся. Похоже, его дело наполовину сделано…
Однако же оставалось еще проникнуть в чертог, убить Олава и уйти незамеченным. Это тоже не так просто. Мальчик поднял руку и коснулся серебряного пояса под безрукавкой. Его холодная тяжесть, как всегда, придала ему сил и уверенности — и в этот самый миг он увидел у боковой стены чертога еще одно маленькое крылечко и дверь, ведущую внутрь.
Халли подошел поближе, пробираясь через толпу. Он увидел, как человек в одежде слуги вкатил в дверь небольшой бочонок. Человек исчез внутри, и дверь осталась раскрыта нараспашку.
Халли остановился рядом с палаткой для битья троввов и стал следить за дверью. Рядом с ним несколько мальчишек и девчонок швыряли камнями в установленные на тонких столбиках репы, на каждой из которых была намалевана черная ухмыляющаяся клыкастая рожа. Одна из девочек попала в цель: голова слетела со столбика под одобрительные возгласы зрителей.
А за дверью все было тихо. Никто не входил, никто не выходил.
Халли устремился вперед. Но тут из двери выбежали две раскрасневшиеся, запыхавшиеся служанки, которые заторопились куда-то вдоль стены чертога. Халли поспешно свернул в сторону и притворился, что очень внимательно разглядывает разложенные на лотке леденцы. Когда женщины пробежали мимо, он развернулся, огляделся и решительно, но неторопливо вошел в дверь.
Сумрак, тени, приятный пыльный запах: Халли очутился в огромной кладовой, заставленной ларями, бочонками и мешками с зерном. На крюках, вбитых в потолок, висели вязанки лука, пучки мангольда, трав и морковки; длинные ряды окороков уходили вдаль и исчезали во тьме. Халли перевел дух — помещение было размером почти с чертог Свейна — и торопливо зашагал по длинному проходу к виднеющейся вдалеке лестнице.
Шаги. Халли пригнулся, крабом метнулся вбок и заполз за груду мешков с мукой. Он съежился, спрятал голову между колен и затаил дыхание.
В нескольких шагах от него прошли две служанки: он услышал шорох юбок, шелест дыхания.
Все затихло; Халли встал, вскинул на плечи свой мешок и молча зашагал дальше.
Лестница была беленая, широкая, со стертыми ступенями; сверху лился дневной свет. Халли задрал голову — он увидел вдалеке балки, стропила, огромное пустое пространство. По стеночке он торопливо поднялся наверх, страшась столкнуться с кем-нибудь бегущим вниз.
С каждым шагом перед ним постепенно открывался чертог Хакона. Оказалось, что стропила уложены на изящные арки, которые опираются на мощные колонны. Между колоннами ослепительно сияли столпы света — то были узкие окна, в которые било белесое осеннее солнце. Через пару шагов Халли разглядел и стены ниже окон: там красовались оленьи рога и медвежьи черепа; древние копья, развешанные веером; бесконечные ряды черных от копоти жаровен; гобелены и алые флаги.
И вот наконец голова Халли оказалась на уровне пола чертога. Теперь мальчик видел длинные ряды столов, уходящие влево и вправо; яму в центре, над которой уже висела бычья туша, насаженная на вертел; множество слуг, которые расставляли кубки, раскладывали ножи и тащили откуда-то пустые блюда.
В его сторону никто не глядел. Халли не колеблясь преодолел оставшиеся две ступеньки и, согнувшись в три погибели, нырнул под ближайший стол. Протиснулся между козел, скорчился на полу, засыпанном тростником, и застыл.
Время шло. Слуги суетились, тащили из кладовых все новые яства. Мужчины спустились в яму и принялись вращать вертел. Где-то — возможно, в кухне — прозвонил колокол, видимо приглашая к обеду. Слуги один за другим вышли из чертога.
Халли вынырнул из-под стола, постоял, пригнувшись, точно волк, выслеживающий добычу. Посмотрел налево — увидел огромные закрытые двери чертога, за которыми слышался шум толпы. Справа, в дальнем конце чертога, крутая прямая лестница вела наверх, на галерею. Туда выходили две, может быть, три двери. Внизу, за возвышением и Сиденьями Закона, мальчик увидел еще ряд арок. Часть из них была занавешена, другие оставались голыми и пустыми.
Очаг ярко пылал. Столы были накрыты, готовы для вечернего пира. Пахло жареным мясом.
И где же Олав?
Халли задрал голову и уставился на галерею.
Наверняка нужная комната там!
Мэри Хиггинс Кларк
На улице, где ты живёшь
Вторник, 20 марта
1
Он свернул на тянувшийся вдоль пляжа деревянный настил дорожки, и океанский ветер обжигающим вихрем ударил ему в лицо. Следя за бегущими облаками, он заключил, что к вечеру, скорее всего, начнется метель, хотя завтра первый день весны. Зима тянулась бесконечно долго, и все с нетерпением ждали тепла. Все, но не он.
Спринг-Лейк он больше всего любил на исходе лета. Отдыхающие к этому времени уже разъезжались, не появляясь даже по уик-эндам.
Его огорчало, однако, что с каждым годом все больше и больше людей обосновывались здесь на постоянно. Они приходили к убеждению, что ради того, чтобы начинать и заканчивать день в этом спокойном прекрасном уголке Нью-Джерси, стоило совершать ежедневную семидесятимильную поездку в Нью-Йорк и обратно.
Спринг-Лейк, с его викторианскими особняками, которые, казалось, ничуть не изменились с девяностых годов XIX века, оправдывает все неудобства таких поездок, говорили одни.
Спринг-Лейк, с его неизменным свежим, бодрящим дыханием океана, укрепляет дух, единогласно утверждали другие.
Спринг-Лейк, с его двухмильной дощатой прогулочной дорожкой вдоль берега океана, откуда можно было наслаждаться серебристым великолепием Атлантики, — это просто сказка, заключали остальные.
Его многое объединяло со всеми этими людьми, и приезжими, и постоянными жителями, кроме одного. Ни один из них не знал его тайны.
Он мог прогуливаться по Хейз-авеню и представлять себе Маделайн Шепли, какой она была в тот вечер 7 сентября 1891 года, сидя на веранде своего дома. Шляпа ее с широкими полями лежала рядом. Ей было тогда девятнадцать. Кареглазая, с темно-каштановыми волосами, безмятежно прекрасная в накрахмаленном белом холстинковом платье.
Только он один знал, почему час спустя она должна была умереть.
Иные картины возникали в его сознании. Мощные дубы на Сент-Хильда-авеню были еще молоденькими деревцами 5 августа 1893 года, когда восемнадцатилетняя Легация Грегг не вернулась домой. Она так перепугалась тогда. В отличие от Маделайн, боровшейся за жизнь, Летиция молила о пощаде.
Последней из этой троицы стала Эллен Свейн, маленькая тихоня, но чересчур любопытная, слишком озабоченная подробностями последних часов жизни Летиции.
Из-за своего любопытства она и последовала за подругой в могилу 31 марта 1896 года.
Ему было известно до мельчайших деталей все, что случилось с ней и с остальными.
* * *
... Он нашел дневник в холодный дождливый день, какие иногда случаются даже летом. Скучая от безделья, он забрел в каретный сарай, теперь служивший гаражом.
Взобравшись по шаткой лестнице на пыльный душный чердак, он от нечего делать начал рыться в стоявших там коробках.
В одной из них был совершенно бесполезный хлам: старые ржавые лампы, выцветшая старая одежда, горшки, кастрюли и стиральная доска, облупившиеся туалетные приборы с треснувшим или потускневшим зеркалом. Все это были вещи, которые прячут с глаз долой, чтобы со временем починить или отдать, а потом забывают про них.
В другой коробке лежали толстые альбомы с рассыпавшимися в прах страницами, заполненные фотографиями прямых, как палка, людей с застывшими лицами, упорно не желавших обнаружить свои эмоции перед фотоаппаратом.