(Играет тихо на флейте.)

— Я приказал Сиду, чтобы никто, абсолютно никто, каким бы важным лицом он ни был, не давал Ботве что-нибудь съесть или выпить перед скачкой. Когда я зашел в загон с вашим седлом, Морис был в соседнем загоне, и я видел, как там он давал сахар лошади. «А Ботве никто ничего не давал», — сказал Сид. — Он помолчал и отхлебнул из стакана. — Я прикрепил ваш номер, надел седло и начал застегивать подпругу. Морис вышел из-за перегородки, сказал: «Привет!» и улыбнулся своей заразительной улыбкой… Я поймал себя на том, что улыбаюсь ему в ответ, и подумал, что вы рехнулись. Морис слегка хрипел из-за астмы… Потом опустил руку в карман, вынул три кусочка сахара, этак естественно, небрежно — и протянул Ботве. Руки у меня были заняты подпругой, и я подумал, что вы, верно, ошибаетесь… Но… не знаю… что-то было не так в том, как он стоял с вытянутой рукой, сахар на ладони. Какое-то напряжение, которое мне не понравилось. Люди, любящие лошадей, когда угощают сахаром, гладят им морды. Они не стараются при этом стать как можно дальше. А если Морис их не любит, зачем он сует им сахар? Как бы там ни было, я вдруг решил, что никакого вреда не будет, если Ботва обойдется без этого сахара. Так что я отпустил подпругу, сделал вид будто споткнулся, и, чтобы удержаться на ногах, схватил Мориса за руку. Сахар упал на солому, и я, как бы случайно, наступил на него.

Затемнение

— А что он? — воскликнул я в восторге. — Сказал что-нибудь?

— Ни слова. Я извинился, но он даже не ответил. Какое-то мгновение он был в полной ярости. Потом снова улыбнулся и… — Глаза Джеймса блеснули, — заявил, как он восхищается мною, что я даю бедному Финну эту последнюю возможность.

Картина пятая

— Как мило с его стороны, — пробормотал я.

Комната отдыха королевского спортивного зала. Несколько ширм. В глубине видна ванна. Соломон в одежде королевского лакея готовит воду. Входит король Георг, в белом спортивном костюме, с теннисной ракеткой в руках. За ним – графиня Эми Госуилл.

— А я объяснил, что это не последняя ваша возможность: в субботу вы скачете на Образце. Он только переспросил: «Правда?», пожелал мне удачи и ушел.

Эми. Нет, ваше величество, уверяю: в третьем сете вы были великолепны. Какой удар, какая мощная подача…

— Значит, сахар раздавлен и его вымели вместе с грязной соломой?

Король. А мне вдруг показалось, что ваш муж нарочно проигрывает…

— Да.

Эми. Ну что вы! Я же смотрела со стороны и могу быть объективна. Он метался, как заяц, из конца в конец площадки, но что можно сделать, когда противник сильнее?

— Нечего дать на анализ. Никаких улик. Досадно!

Король. Не выношу легких побед. Глупейшее положение: проигрывать не терплю, а когда выигрываю, то начинаю мучаться, что со мной сыграли в поддавки. Буду играть теперь только со стенкой…

— Если бы я не наступил, Морис мог его поднять и снова предложить Ботве. А у меня с собой не было сахара… Ни кусочка, чтобы подменить… Честно говоря, я не верил, что он понадобится.

Эми. Клянусь, все было честно. В первом же сете он еще сопротивлялся, но начиная со второго…

Король (перебивая). Достаточно! Вы же понимаете, графиня, что я пригласил вас не для того, чтоб обсуждать ход игры… (Делает знак лакею.)

Я знал, что он и не собирался заботиться об этом. Но все же он позаботился. И я никогда не перестану испытывать чувство благодарности.

Соломон поспешно выходит.

Скажите, вы были вчера в театре Друри-Лейн?

Мы допили виски. Джеймс спросил внезапно:

Эми. Разумеется…

— Почему? Я не понимаю, почему ему понадобились такие усилия, чтобы вас скомпрометировать? Что он имеет против вас?

Король. Почему «разумеется»? Вы стали театралкой?

— Я жокей, а он нет, — просто ответил я. — Я умею скакать, а он нет. Зависть, злобная зависть и все.

Эми. Нет… Но последнюю неделю… (Смутившись.) И вчера давали «Гамлета». Моя любимая пьеса.

Я рассказал ему про мой визит к Клаудиусу Меллиту и про его ответы. И еще добавил:

Король. И что ж там произошло, на вашей «любимой пьесе»? До меня уже дошли кое-какие слухи…

— Это не случайно, что вам и большинству тренеров трудно найти жокеев. На всех влияет Кемп-Лор — впрямую или через свои тени — Баллертона и Корина Келлара. Они, как губки, впитывают его яд и передают его всякому, кто готов их слушать. И еще внушают все это вам. Вы мне сами недавно повторяли: Питер Клуни всегда опаздывает, Тик-Ток не стремится к победе, Дэнни Хигс слишком азартно играет, Грэнт продает информацию, Финн утратил кураж…

Эми (вздохнув). Что я могу сказать, ваше величество? Очередная дерзкая выходка… Наглая выходка, которыми мистер Кин потчует вульгарных поклонников весь этот месяц. Впрочем, сначала все было довольно прилично. Спектакль начался, появился призрак, поговорил с Гамлетом… Потом приехал бродячий театр…

Король. Умоляю, не надо пересказывать весь сюжет.

Он в смятении уставился на меня. А я спросил:

Эми. Но это важно, ваше величество. Чтоб было понятней, как он нагнетал обстановку. Потом, стало быть, артисты сыграли этот дурацкий скетч, где один другому что-то льет в ухо… После этого Король… ну, который в пьесе… он в гневе выбегает. И вот тут мистер Кин выходит вперед и, посмотрев на вашу пустую ложу, произносит: «Раз королю не нравятся спектакли, то, значит, он не любит их, не так ли?!!»

Король. И что?

— Вы же верили в это, Джеймс, правда? Даже вы! А уж все остальные и подавно. Да и почему бы им не верить, коли эти слухи подтверждались так наглядно. Не так уж много у нас нужно, чтобы тренер или владелец лошадей потерял доверие к жокею. Мы же абсолютно бесправны! И достаточно вскользь бросить намек, что жокей вечно опаздывает, или бесчестен, или трусит, — и скоро, да, очень скоро он вылетает из игры… Арт! Арт покончил с собой потому, что Корин уволил его. У Грэнта — психическое расстройство. Питер Клуни дошел до того, что его жена голодает в нетопленном, ледяном доме…

Эми. Хохот и аплодисменты.

— А вы? — спросил Джеймс.

Король. Почему?

— Я? Ну… Не очень-то я радовался жизни последние три недели.

Эми. Не знаю, ваше величество. Очевидно, здесь вложен какой-то смысл, доступный только маловоспитанным людям. А дальше все пошло в таком же духе… Крикнул Офелии: «В монастырь!» – аплодисменты, убил Полония и сказал: «Я метил в высшего…» – овация. А в конце, когда он заколол короля и заявил: «Вот, блудодей, пей свой напиток!!», началось что-то невообразимое.

— Еще бы, — как бы впервые поставил он себя на мое место. — Пожалуй, что так.

Король. «Блудодей»?.. Какое странное словцо… По-моему, его нет у Шекспира?

— Эти гонения против жокеев тщательно продуманы. Каждую неделю в передаче «На скаковой дорожке» говорилось нечто уничтожающее про кого-нибудь из нас. Когда он пригласил на передачу меня, то объявил, что я — неудачник. И ему хотелось, чтобы я действительно оставался таким. Помните, как он показал кусок хроники с моим участием? Вы бы ни за что не пригласили меня на работу, если бы посмотрели передачу до того, как сами увидели меня в деле.

Встревоженный, он покачал головой. А я продолжал:

— При каждом удобном случае, например, когда Образец выиграл Королевский приз, Кемп-Лор напоминал зрителям: я всего лишь заменяю Пипа и, когда его сломанная нога срастется, меня попросту выкинут. Ну, честно говоря, все так и есть — это место Пипа, и он должен получить его снова. Но важно было убедить всех — моя кратковременная слава вовсе не заслуженна. Но думаю, если бы Кемп-Лор не распространял без конца ядовитые намеки, большинство владельцев охотнее доверились бы вашему мнению. Они приглашали бы меня и не выкинули за борт при первых же неприятностях. А в прошлую пятницу он так своими подсказками направлял Корина и того судью, что они прямо заявили — со мной покончено. Вы смотрели?

Джеймс кивнул и налил еще по стаканчику.

— Это дело должен разбирать Национальный комитет по конному спорту, — решительно отрезал он.

— Нет. Его отец — член этого комитета.

Джеймс даже рот раскрыл:

— Весь комитет на поводу у Кемп-Лоров. А на Мориса они все молятся. Почти все они носят галстуки одной и той же закрытой школы, — улыбнулся я, поскольку Джеймс тоже носил такой же. — Я был бы весьма обязан, если бы вы никому из них ничего пока не говорили. Их будет еще труднее убедить, чем вас. А у меня нет пока фактов, которые Кемп-Лор не смог бы опровергнуть. Но я веду раскопки. — Я осушил свой стакан. — И настанет день!

— Звучит неожиданно весело.

— О господи, Джеймс! — Я резко встал. — На прошлой неделе мне хотелось убить себя. Я рад, что не сделал этого. Вот почему мне весело.

Он так перепугался, что у меня на душе стало легко. И, поставив стакан, я рассмеялся.

— Ничего, не беспокойтесь. Но поймите, сообщать об этом Национальному комитету пока еще рано. Я предпочитаю, чтобы наш милый Морис попался с поличным.

Но у меня пока что не было никакого практического плана. А у милого Мориса оставались зубы. И весьма острые.

XI

Хотя ни я, ни Тик-Ток не участвовали на другой день ни в одной скачке, я все таки умыкнул у него машину, поехал на ипподром в Аскот и обошел пешком весь скаковой круг, чтобы посмотреть, в каком состоянии дорожка. Задувал резкий северо-восточный ветер, и земля на скаковом кругу была твердая, а на самых открытых местах даже тронута морозом. До сих пор зима стояла на удивление мягкая, но высокое чистое небо зловеще предвещало холода.

Хоть один денечек еще — вот все, что мне было нужно — еще один денечек.

Около рва с водой я пнул землю каблуком — с той стороны, где лошади приземляются. И она дрогнула, а не поддалась.

Я обошел весь круг, мысленно планируя скачку. Если земля останется такой же твердой, нужно взять быстрый темп. Для Образца это подходит: ему придется скакать с полной нагрузкой. Его сухое стремительное тело не очень-то годилось, чтобы нестись по грязи со всем этим свинцом.

Около весовой меня остановил Питер Клуни. Лицо у него было бледное, исхудавшее, на лбу появились морщины — вид самый похоронный.

— Я все вам выплачу! — воинственно заявил он.

— Ну и ладно, — мягко ответил я. — Когда-нибудь. Никакой спешки.

— Вы не имели права за моей спиной давать деньги и продукты. Я хотел вернуть вам все тут же, но жена не позволила. Мне это не нравится: мы не нуждаемся в благотворительности!

— Вы дурень, Питер, — сказал я. — И ваша жена правильно сделала. И вам придется привыкнуть к мысли, что каждую неделю вы будете получать коробку с продуктами. До тех пор, пока не начнете снова прилично зарабатывать.

— Нет, — почти закричал он, — я этого не приму!

— Не понимаю, почему ваша жена и ребенок должны страдать из-за вашей болезненной гордости. Но я объясню, чтобы вам стало легче. Вы никогда не получите работу, если будете ходить с видом побитой собаки. Никто вас не наймет, пока вы будете выглядеть жалким и несчастным. Вам нужно подбодриться и доказать, что вы стоите того, чтобы вас наняли. А я лишь пытаюсь избавить вас от одной из забот, чтобы вы могли чуточку больше думать о скачках и чуточку меньше о своем холодном доме и пустой кладовке. Так что вам придется с этим примириться… Это — ради вас. Но уж не вздумайте больше опаздывать!

И я ушел, оставив Питера с разинутым ртом.

Я пытался восстановить то, что разрушил Кемп-Лор. Приехав на ипподром, я издали заметил его. Он оживленно говорил что-то одному из распорядителей, а тот смеялся. Стройный, белокурый, крепкий на вид — казалось, он притягивает все взгляды.

После четвертой скачки мне принесли телеграмму: «Заезжай за мной к „Белому медведю“ Аксбридж 6.30 вечера очень важно Ингерсол».

Мне захотелось громко выругать Тик-Тока — Аксбридж находился в противоположной стороне от дома. Но машина все-таки принадлежала и ему.

День тянулся медленно. Противно было стоять и наблюдать за скачками. Особенно после столь убедительного выступления на Ботве. Но пользуясь своим собственным советом, я старался выглядеть повеселее. И был вознагражден. В отношении ко мне наметилось явное потепление. Жить становится куда легче, когда люди вокруг уже не стесняются заговаривать с тобой. Хотя большинство и воздерживается от выводов до окончания скачек с участием Образца. Я ничего не имел против. Образец — боец настоящий, и потом я помнил обещание Джеймса, что его будут охранять, не спуская глаз.

После окончания я еще поболтался немного на ипподроме. Надо было убить два часа до того, как ехать в Аксбридж за Тик-Током. Телевизионщики поднимали свои, похожие на эшафоты башни, готовясь к завтрашней передаче состязаний на Зимний Кубок. Командовал ими Гордон Килдер, все в том же темно-синем полосатом костюме, с тем же выражением многообещающего молодого чиновника. Он прошел мимо меня с привычной полуулыбкой, означающей, что хотя он и не знает, с кем здоровается, но улыбается на тот случай, если, позже все-таки обнаружит, что этот кто-то — важная шишка.

— Вы были у нас в передаче. Нет, не подсказывайте… — Он наморщил лоб, потом щелкнул пальцами. — Финн, точно, Финн! — Но торжествующая улыбка тут же стала сползать, он припомнил, что говорилось обо мне позже.

— Да, я Финн, — как бы ничего не замечая, ответил я. — К завтрашнему дню все готово?

— Э-э, да, да. Предстоит трудный денек. Извините, мне надо бежать. Я должен успеть в студию, Морис давно уехал.

Он взглянул на часы, улыбнулся небрежно и удалился.

Я наблюдал, как он выруливал в «форде» новейшей модели, и представил себе студию, ряды камер, слепящий свет, блюда с бутербродами. Будет все то же. А кто, интересно, окажется жертвой этой гильотины, для кого приготовлен топор, для кого наготове лживое обаяние Кемп-Лора?

Как мало мог я противодействовать ему! Подобрать осколочки, пустить контрслухи. Попытаться подорвать его влияние… Нет, у меня не было ни его власти, ни его престижа, ни его безжалостности.

Сунув руки в карманы, я зашагал к «мини-куперу» и отправился на встречу с Тик-Током. На темной стоянке у «Белого медведя», кроме моей, еще лишь одна машина. Это был один из баров, вызывающих уныние, — кирпичные стены, холодный свет, у стойки — пусто. В зале лишь старик с обвисшими усами тянул свои первые полпинты пива. Я подошел к стойке и заказал виски. Тик-Тока нет. Взглянул на часы: без двадцати семь.

— Вы не ждете ли кого-нибудь, сэр? — спросил невыразительного вида бармен.

— Да, жду.





— Может быть, вы — мистер Финн? (Я кивнул). Вам просили передать, сэр. Мистер Ингерсол звонил, что не сможет встретиться с вами здесь, сэр. Он очень извиняется, но не могли бы вы встретить его на станции в шесть пятьдесят пять. Станция тут недалеко — прямо вниз по шоссе…

Допив свой стаканчик, я поблагодарил бармена. В машине влез на сиденье и протянул руку, чтобы включить зажигание. Руку я протянул, но… так и не успел повернуть ключ.

Резким рывком меня схватили сзади за горло. Когда цепкие руки изменили положение, чтобы сжать меня сильнее, кто-то зашевелился на заднем сиденье.

Я выбросил руки назад и пытался схватить державшего меня. Но не смог дотянуться до лица, а против его перчаток ногти были бессильны. Толстые кожаные перчатки сжимали шею железно. И, что хуже всего, они точно знали, как нажимать с каждой стороны — над ключицами, где выходят наружу сонные артерии. «Нажатие на одну из сонных артерий останавливает кровотечение из головы, — вспомнился мне курс первой помощи. — Но нажатие на обе блокирует все кровоснабжение мозга».

У меня не оставалось ни шанса. Мешало рулевое колесо, и попытка сопротивляться не давала ничего. И тех секунд, пока ревущая мгла поглотила мое сознание, хватило всего на две мысли. Во-первых: мне следовало сообразить, Тик-Ток никогда бы не назначил встречу в таком паршивом баре. А во-вторых: я умираю…

…Я не мог долго быть в обмороке, но, похоже, прошло немало времени. И когда постепенно вернулось затуманенное сознание, я обнаружил, что не могу открыть ни глаза, ни рот: все было залеплено клейким пластырем. А руки связаны в запястьях. И, когда я попробовал шевельнуть ногами, то выяснилось, что я могу раздвинуть их лишь на ширину шага — спутаны, как у цыганской лошади.

Я лежал, неудобно сложенный вдвое, на полу в заднем отсеке машины. Судя по всему, это наш «мини-купер». Было страшно холодно. И я сообразил, что на мне нет ни пальто, ни пиджака. Я остался в рубашке с короткими рукавами, а руки мои просунуты между двумя передними сиденьями так, чтобы я не мог сорвать пластырь. Лежать в такой позе было чудовищно трудно. Я попытался освободить руки — приподнял их и изо всех сил дернул. Но они были крепко привязаны. И на них с такой зверской силой обрушился кулак (так мне показалось), что больше я и не пробовал. Видеть, кто ведет машину и гонит ее изо всех сил, я не мог. Но в том не было надобности.

Лишь один человек на свете мог придумать такую ловушку — сложную, но хитрую, вроде «ягуара», поставленного поперек дороги. Лишь у одного человека мог быть повод, пусть совершенно безумный, чтобы похитить меня. Никаких иллюзий у меня не было: Морис Кемп-Лор не желал, чтобы я выиграл Зимний Кубок, и принял меры.

«Знал ли он, — беспомощно размышлял я, — что Ботва не случайно не съела отравленный сахар? Догадался ли, что я разузнал все о его деятельности против жокеев? Может, услыхал о том, что я объехал все конюшни, или о том, как я наводил справки насчет „ягуара“? Если все это так — что он собирается со мной сделать?». Но я не спешил выяснять ответ на этот последний, довольно-таки мрачный вопрос.

Мы ехали долго, потом вдруг машина свернула влево и затряслась по неровной дороге. Мне стало еще хуже. Через некоторое время пошла медленнее, снова повернула и остановилась.

Кемп-Лор вышел из машины, опустил спинку водительского сиденья и выволок меня за запястья. Я не смог подобрать под себя связанные ноги и упал на спину. Земля была жесткой, усыпанной гравием. Рубашка порвалась, и острые камни разодрали кожу.

Он рывком поставил меня на ноги. И я стоял, покачиваясь, ослепший из-за пластыря и лишенный возможности убежать, даже если бы удалось вырваться. Он стал тащить меня вперед, дергая за веревку. Я все время спотыкался и падал.

Но, прежде, чем грохнуться, о землю, я как-то умудрялся повернуться и падал не на лицо, а на плечи. Он все тянул меня за руки, чтобы я не мог достать до пластыря. Один раз, огромным усилием я попытался его сорвать. Но Кемп-Лор задрал мне руки за голову и долго тащил спиной по земле. Было очень больно.

Наконец он остановился и дал мне возможность встать на ноги. Он не произнес ни слова. Слышны были лишь звуки наших шагов по камням и слабое дыхание северо-восточного ветра.

Разодранная в клочья рубашка была плохой защитой от ветра, и я дрожал от холода. Он остановился. Послышался скрип отпираемой двери, и он втащил меня внутрь. На этот раз нужно было подняться на ступеньку вверх, и я снова упал, даже не успев увернуться. Упал плашмя — на живот. Чуть не потерял сознание. Щекой почувствовал — пол деревянный. Пахло пылью и лошадьми. Он снова поставил меня на ноги и, задрав руки вверх, привязал к чему-то над самой головой. Когда он закончил и отошел, я попытался нащупать — что же это такое? И, ощутив гладкие металлические крюки, тут же понял, где нахожусь.

Кладовая для снаряжения. В каждой конюшне такая есть, где хранят седла, сбрую, а также щетки, ремни, бинты и попоны — все необходимое лошадям. В такой кладовой с потолка свисают крюки для сбруи — приспособления, похожие на трехлапый якорь. На них для чистки вешают уздечки. Но с этих крюков уздечки не свисали. Тут висел я.

Обычно в таких кладовых тепло. Их согревают печки, на которых сушах влажные попоны. В этой кладовой был адский холод. И глубоко въевшийся запах кожи и мыла для чистки седел перекрывался какой-то нежилой затхлостью. Значит, кладовой не пользуются — она пуста. Тишина приобрела новое, зловещее значение. В конюшне не двигались лошади. Пустые конюшни! Я задрожал, и вовсе не от холода.

Было слышно, как он вышел во двор. И тут же до меня донесся знакомый скрежет задвижки и лязг открываемой двери. Через секунду ее закрыли снова, но открыли другую, потом третью. Идя вдоль ряда, так он открыл шесть дверей. Я подумал: «Что-то ищет…». Потом некоторое время не слышно было, что он делает… Однако машину не заводил, значит, все еще оставался здесь…

Все мои усилия разорвать веревку, которой связаны руки, — тщетны. Тонкая, скользкая — похожа на нейлон. И ни одного узла. Не развязать!

В конце концов он вернулся. И у дверей со стуком поставил что-то. Как будто ведро.

Мягко ступая по деревянному полу, подошел поближе. Остановился передо мной. Было тихо, очень тихо. Я услышал новый звук — высокий, еле слышный астматический присвист при каждом вдохе. Похоже, даже пустые конюшни вызывают у него приступ.

Некоторое время ничего не происходило. Он медленно топтался вокруг меня, потом останавливался. Шагал и останавливался. Решает, как поступить. Но что он хочет сделать?

Разок он потрогал меня, проведя рукой в перчатке по ободранным плечам. Я дернулся, и его свистящее дыхание резко усилилось. Потом он начал кашлять — сухим, затрудненным кашлем астматика. Чтоб ты задохся!

Все еще кашляя, он вышел, взял ведро и пересек двор. Я услышал стук поставленного ведра, потом он отвернул кран, и вода полилась с плеском. Звук звонко разносился в тишине.

«Джек и Джил пошли на холм, чтобы притащить ведро воды. Джек упал и разбил свою корону, а Джил вылил воду на него», — бессмысленно вспомнились детские стишки.

«О нет, — думал я, — о нет, мне и так уже холодно». Какая-то часть сознания говорила: пусть делает что угодно, лишь бы отпустил меня вовремя, чтобы я мог скакать на Образце. Но другая часть сознания советовала не быть идиотом — в том-то и дело, он не отпустит тебя. А… если ты даже сможешь удрать — так промерзнешь и ослабеешь так, что не в силах будешь сесть и на осла.

Он прикрутил воду, снова пересек двор. Вода в ведре слегка плескалась при каждом его шаге. Он остановился сзади меня. Звякнула ручка ведра. Я глубоко вздохнул, сжал зубы и ждал. Ударив между лопаток, он выплеснул воду, облив меня с головы до ног. Вода была ледяная и на ободранных местах причиняла нестерпимую боль.

Передохнув, он снова пересек двор и наполнил ведро. Но мне уже было все равно: нельзя промокнуть и замерзнуть сильнее. И я стал тревожиться не о том, что он еще со мной сделает, а сколько собирается продержать здесь.

Он вернулся с ведром и на этот раз выплеснул воду мне в лицо. Напрасно я считал, что хуже быть не может. Вода попала в нос. Грудь ломило. Я не мог вздохнуть. Он же утопит меня! Конечно, он снимет сейчас пластырь со рта, конечно снимет…

Но он этого не сделал.

Вновь набрав воду в другом конце двора, он снова аккуратно завернул кран, и его размеренные шаги направились ко мне. Поднялся на ступеньку, идет по деревянному полу… И я не в состоянии остановить его!

Мысленно я ругался как только мог.

Снова он спереди. Я отвернул лицо вбок и чуть не под мышку спрятал нос. Он вылил полное ведро ледяной воды мне на голову. Бедные цирковые клоуны, я всегда буду им сочувствовать. Впрочем, они обливаются теплой водой…

На этот раз он, видимо, решил, что я достаточно мокр. Во всяком случае, он бросил ведро за дверью, вместо того, чтобы снова наполнить его, вернулся и постоял рядом. Одышка у него усилилась.

Схватив меня за волосы, оттянул голову назад и впервые заговорил с явным удовлетворением:

— Ну, теперь с тобой покончено!

Отпустил мои волосы, вышел из конюшни, и я услышал, как он пересек двор. Его шаги замерли в отдалении. А через некоторое время издалека донесся звук захлопнувшейся дверцы «мини-купера», заработал мотор, машина отъехала. И все замолкло.

Не очень-то весело, когда тебя холодной ночью бросили связанным и мокрым насквозь. Я знал, что пройдет несколько часов, прежде, чем он вернется, — ведь была пятница. С восьми и примерно до половины десятого он будет занят своей передачей. Интересно, как отразятся на ней эти его фокусы?

Одно было несомненно: я не мог смиренно ждать, пока меня отпустят. Прежде всего необходимо содрать пластырь. Я надеялся, что мокрый он отлепится легче. Но мне долго пришлось тереть лицом об руку, прежде чем удалось отклеить кончик. Это дало возможность вдохнуть свободнее, но позвать на помощь я не мог.

Серьезной проблемой был холод. Мокрые брюки прилипли к ногам, туфли полны воды, а рубашка — вернее то, что от нее осталось, — облепила грудь. Пальцы рук полностью онемели, а ноги были на грани потери чувствительности. Я понимал, что он нарочно оставил дверь настежь: сквозняк был изрядный, и я дрожал с головы до ног.

Крюки для сбруи. Я вспоминал, как они устроены. Стержень с тремя загнутыми ответвлениями. Сверху кольцо, а к кольцу прикреплена цепь. Длина цепи зависит от высоты потолка. На конце цепи скоба, вбитая в балку.

Все это устройство сооружалось надежно, чтобы многие годы служить энергичным конюхам, которые во время чистки всей своей тяжестью налегали на ремни. Пытаться просто вырвать его из потолка — абсолютно безнадежно. После нескольких бесполезных и утомительных попыток я в этом окончательно убедился.

Но где-то ведь должно быть слабое звено — в буквальном смысле этого слова. На крюках для упряжи, когда их покупают, цепи нет. Подвешивая в кладовой, отрезают кусок цепи нужной длины и соединяют с крюком. Так что в каком-то месте есть соединение. Нижний изгиб крюков касался моих волос, а руки были привязаны дюйма на три выше. Рычаг получался небольшой, но это была моя единственная надежда. Опершись локтями о крюки, я стал поворачиваться вокруг своей оси, закручивая цепь, напрягая ее. Мне было слышно, как звенья трутся друг о друга. Приблизительно через два с половиной оборота цепь крепко зажало. Если бы я смог повернуться дальше, слабое звено лопнуло бы.

Но попробуй, осуществи это на практике. Во-первых, когда я закрутил цепь, она укоротилась. Мои руки оказались еще выше над головой, а рычаг стал еще меньше. А во-вторых, в руках началась непереносимая боль.

Изо всех сил я попытался закрутить цепь еще немного. Ничего не вышло. Я раскрутил ее и снова дернул с силой. Толчок сбил меня с ног. Мучительным усилием я встал и, упершись ногами, повторил все сначала. На этот раз толчок лишь встряхнул меня. Я проделал все еще раз. Цепь не поддавалась.

После этого, чтобы дать передышку рукам, я опять занялся пластырем и, спустя некоторое время, мне удалось сорвать его совсем. Наконец-то я мог открыть рот.

Я крикнул.

Никто не явился. Мой крик, отразившийся от стен кладовой, показался самому мне очень громким, но я боялся, что ветер его заглушит.

Долго я орал и вопил. Безрезультатно.

Вот тут-то, примерно через час, после того как Кепм-Лор уехал, я одновременно испугался и разозлился.

Испугался потому, что руки потеряли чувствительность. Я весь содрогался от холода, кровь с трудом доходила до задранных вверх рук. А из-за того, что я еще опирался на них всей своей тяжестью, веревка жестоко впилась в запястья. Если я останусь тут на всю ночь, к утру мои руки омертвеют. Мрачная перспектива. Воображение рисовало мне беспощадные картины. Омертвение. Гангрена. Ампутация.

«Он этого не хотел», — подумал я вдруг. Такая жестокость невозможна. Я вспомнил, какое удовлетворение прозвучало в его голосе. «Теперь с тобой покончено!». Но я считал, он имел в виду только завтрашний день. Не всю жизнь.

То, что я разозлился, добавило мне сил и решимости. Я не позволю, ни за что на свете не позволю, чтобы это сошло ему с рук. Цепь должна быть разорвана!

Я вновь закрутил ее до отказа и рванул. От боли дух перехватило. Но я приказал себе не быть младенцем. Ослабил цепь и рванул снова. Ослабил и рванул. Оттолкнулся от крюков, потом попытался согнуть их. Цепь громыхала, но держалась.

Я начал проделывать это ритмически. Шесть рывков и передышка. Шесть рывков и передышка. Снова и снова — шесть рывков и передышка. Пока я не начал всхлипывать.

«Может, такое упражнение хоть согреет меня», — с последним проблеском юмора подумал я. Но это было слабым утешением. При том, что руки и плечи страшно болели, к затылку будто приложили раскаленные докрасна щипцы. А веревка от каждого движения все больше и больше сдирала кожу и впивалась в запястья.

Шесть рывков и передышка. Шесть рывков и передышка. Передышки стали длиннее. Каждый, кто попробовал бы плакать с пластырем на глазах, узнал, что слезы попадают в нос. Я вздохнул, и они пролились в рот. Соленые. Мне уже надоел этот вкус.

Шесть рывков и передышка. Я не перестану. Я отказываюсь остановиться. Шесть рывков. Передышка. Шесть. Передышка.

Я раскрутил цепь и снова закрутил ее в другую сторону. Может быть, так проще оборвать ее, и моим усталым мышцам станет полегче. Но я ошибся и в том, и в другом. В итоге, я снова закрутил ее по-старому.

Время шло. Я устал. От слепоты у меня кружилась голова. Стоило мне отвлечься, и я начинал раскачиваться, ноги подгибались, а от этого рукам становилось только хуже.

Рывок… Ну почему проклятая цепь не рвется!.. Рывок… Я решил не сдаваться и бороться до конца, хотя постепенно все нарастало омерзительное искушение прекратить это мучительное дерганье — просто повиснуть, потерять сознание и обрести покой. Временный, обманчивый, бесполезный, опасный покой.

Я все продолжал дергать. Казалось, прошло множество часов. Я то всхлипывал, то ругался, а иногда, может быть, и молился.

Когда это наконец случилось, я даже не был готов. Минуту назад я собирал остатки воли для новой серии рывков. А в следующее мгновение, после судорожного, отчаянного усилия кувырком полетел на пол, и крюк, все еще привязанный к рукам, загрохотал следом.

Минуту или две я еще не верил. Голова кружилась, я совершенно потерял ориентировку. Но подо мной был твердый, пахнущий пылью пол — такой реальный, влажный, вселяющий уверенность.

Когда в голове чуточку прояснилось, я встал на колени — чтобы кровь прилила к рукам. Кисти рук я зажал между ног, пытаясь согреть их. Они напоминали куски мороженого мяса — пальцы не шевелились и не ощущали ничего. Теперь, когда на них не было нагрузки, веревка, которой они связаны, врезалась не так сильно и кровь могла бы прилить к пальцам.

Возможность держать руки вниз принесла мне такое невообразимое облегчение, что я на какое-то время забыл, как мне холодно, какой я мокрый и как еще далеко до той минуты, когда я смогу согреться и обсохнуть. Я был почти весел, как будто выиграл главную битву.

Оглядываясь назад, я понимаю, что так оно и было.

XII

Стоять на коленях вскоре стало неудобно. Я начал передвигаться по полу, пока не добрался до стены. Оперся о нее спиной и уселся, подняв колени вверх.

Пластырь все еще крепко держался на глазах. Я терся о веревку, связывающую руки, пытаясь его снять. Но безрезультатно. Крюки сковывали меня и били по лицу. В конце концов я бросил это и снова сосредоточился на попытках отогреть руки, то зажимая их между ног, то постукивая по коленям, чтобы восстановить кровообращение.

Через некоторое время я понял, что могу двигать пальцами. Я все еще их не чувствовал, но движение — это был огромный шаг вперед, и я засмеялся от радости.

Подняв руки к лицу, попытался содрать пластырь ногтем большого пальца. Палец скользнул по щеке, дотронулся до края пластыря, но когда я подтолкнул локоть, бессильно согнулся. Я попытался снова. Ведь я не смогу выбраться из кладовой, пока не обрету зрение.

Я наклонил голову и взял в рот большой палец правой руки, чтобы его согреть. Через каждые несколько минут я пробовал поддеть краешек пластыря и наконец достиг того, что палец тянул и не сгибался. Мне оставалось лишь зацепить уголок, но даже на это ушла уйма времени.

В конце концов удалось подцепить ногтем кусок, достаточно большой, чтобы я мог зажать его между кистей. И после нескольких фальстартов, сопровождаемых отборными ругательствами, я наконец содрал упрямый пластырь.

Ослепительный лунный свет лился сквозь распахнутую дверь и окно, расположенное рядом. Ярко поблескивая, с потолка свисало дюймов двенадцать крепкой оцинкованной цепи.

Я взглянул на свои руки; крюки блеснули отраженным светом. Ничего удивительного, что так трудно было ее разорвать. Цепь и крюки были почти новыми. Вовсе не те старые ржавые цепи, какие я представлял себе. Это потрясло меня. Слава богу, что я не знал.

Мои кисти, включая и тот палец, который я пытался отогреть, — были почти такими же белыми, как рукава рубашки. Как нейлоновый шнур, которым обмотаны крюки. Только запястья темнели.

Я вытянул ноги. Второй нейлоновый шнур бежал от одной лодыжки к другой. Пальцы не могли справиться с узлами. Карманы были предусмотрительно вытряхнуты — ни ножа, ни спичек. И в кладовой не было ничего, чем можно перерезать веревки. Я неуклюже встал, опираясь на стенку, и медленно двинулся к двери. Нога обо что-то ударилась, и я взглянул вниз. На самом краю лунного пятна валялось сломанное звено цепи. Много же неприятностей доставил мне этот странно выгнутый кусок серебристого металла.

Дойдя до двери, перебрался через порог. Тускло-серое ведро стояло там. Оглядел залитый лунным светом двор — буквой «Г». Справа от меня четыре денника, а под прямым углом еще два. За ними — водопроводный кран, а на земле — предмет, который я очень рад был видеть: скребок для сапог, укрепленная в цементе пластинка тонкого металла.

Пока мелкими шажками добрался до скребка, резкий ветер выдул остатки тепла из моего тела. Стоя на одной ноге, опершись о стенку, перекинул веревку через скребок. И, туго натянув, начал тереть ее о пластинку. Лезвие было тупым, а веревка — новой, и перетереть ее быстро не удавалось. Но в конце концов она перетерлась. Я встал на колени и попытался сделать то же самое со шнуром на руках. Но мешали крюки, а опереться не на что. Похоже, мне придется потаскать с собой этот кусок металла.

Но одно то, что я мог беспрепятственно двигать ногами, принесло чудесное ощущение свободы. Окоченевший, дрожащий, я направился к дому, неясно темневшему за конюшней. Свет не горел. И, подойдя поближе, я увидел, что окна нижнего этажа закрыты ставнями. Дом был так же пуст, как и конюшня.

Неприятное открытие.

Держась на ногах не совсем уверенно, я миновал здание по длинной въездной аллее. Сторожки у ворот не было. Висело лишь объявление, в котором сообщалось, что это прекрасное загородное поместье продается вместе с великолепной современной конюшней, сорока акрами пахотной земли и яблоневым садом.

Мимо въездной аллеи тянулась проселочная дорога. Нигде никаких указателей. Я попытался вспомнить, с какой стороны заворачивал «мини-купер», но не смог. Казалось, это было так давно. Машинально глянул на левую руку, но часов на ней не было — только веревка.

Нужно было куда-то идти, и я повернул направо. За невысокими оградами по обе стороны пустынной дороги простирались поля. Ни одна машина не попалась, ни одного огонька вокруг. Все тело болело. Спотыкаясь, я брел вперед, проклиная ветер. Должен же я добраться до какого-нибудь дома в конце концов!

Но то, на что я наткнулся, было куда лучше, чем дом. Телефонная будка. Манящая, ярко освещенная, она стояла одиноко на повороте, где проселок вливался в какое-то шоссе. Отпадала неприятная необходимость появиться этаким пугалом на пороге чужого дома и объяснять, как я дошел до жизни такой.

Я мог обратиться в полицию, в скорую помощь, в пожарную команду… Но, если я обращусь к властям, начнутся бесконечные вопросы и придется делать заявления. В результате я окажусь в местной больнице. А мне это никак не подходит. Ведь в Аскоте завтра будут скачки. Образец должен выступить в состязаниях за Зимний Кубок. А Джеймс даже и не знает, что его жокей бродит где-то, непригодный к скачкам.

Непригодный… Между той минутой, когда я увидел телефонную будку и пока неуклюже снял трубку, я твердо пришел к заключению, что единственный способ отвоевать у Кемп-Лора победу — явиться завтра на ипподром. Участвовать в состязаниях, выиграть их и сделать вид, что никаких неприятностей не было. Ему слишком долго все удавалось. И я поклялся, что не позволю, ни в коем случае больше не позволю ему взять надо мной верх.

С огромным трудом я набрал «0», назвал телефонистке номер своей кредитной карточки и попросил соединить с единственным человеком на свете, который может оказать мне необходимую помощь. И сохранит все в тайне, и не станет отговаривать.

У нее был сонный голос.

— Джоан… ты занята?

— В такое время! Это ты, Роб?

— Я.

— Ну так иди, ложись и позвони утром. — Она зевнула. — Ты знаешь, который теперь час?

— Нет.

— Ну так сейчас… а-а-а… без двадцати час. Спокойной ночи.

— Джоан, не вешай трубку! Мне нужна твоя помощь. Очень нужна. Пожалуйста, не вешай трубку!

— Что случилось?

— Я… я… Джоан, приезжай и помоги мне, пожалуйста!

Она помолчала, потом уже совсем очнувшись, заметила:

— Ты никогда не говорил мне «пожалуйста» таким тоном.

— Так ты приедешь?

— Куда?

— По правде сказать, не знаю, — признался я в отчаянии. — Я в телефонной будке, где-то на загородной дороге за много миль… Телефонная подстанция Хемпден Роу. — Я продиктовал ей по буквам. — Думаю, это недалеко от Лондона. И вероятно, в сторону запада.

— А сам ты не можешь приехать?

— Нет. У меня ни гроша, и я промок насквозь.

— О! (Молчание). Ну хорошо. Я приеду на такси. Что еще?

— Привези свитер. Я замерз. И сухие носки, если есть. И какие-нибудь перчатки. Не забудь перчатки. И ножницы.

— Свитер, носки, перчатки, ножницы. О’кей! Приеду, как только смогу. Оставайся в будке.

— Постараюсь.

— Я поспешу, не беспокойся.

— Жду.

Я с трудом повесил трубку.

Как бы она не спешила, раньше чем через час не доберется. А что такое еще один час… Этот вечер длился для меня бесконечно. Я потерял представление о времени. Передача окончилась несколько часов назад, но Кемп-Лор не вернулся. Проклятый убийца!

Сел в будке на полу и осторожно прислонился к стене, положив голову на ящичек для сбора монет. Что лучше? Движение на пронзительном ветру или неподвижность в укрытии? Оба варианта были одинаково леденящими. Но я потерял слишком много сил, чтобы шевелиться без надобности, — так что выбор несложен.

Приложив руки к лицу, я по очереди кусал себя за пальцы. Они были мертвенно белыми, холодными, как ледяшки, и ничего не чувствовали. Тогда я всерьез взялся за них, растирая о ноги, ударяя по коленам, сжимая и разжимая кулаки. Не помогало. Однако я не останавливался — если прекращу, станет хуже. Но от этого жестоко избитые плечи разболелись еще сильнее.

Чтобы отвлечься от физических страданий, мне было о чем подумать. Например, о пластыре. Зачем он ему понадобился? Предположим, рот он заклеил, чтобы я не позвал на помощь. Но ведь когда я сорвал наклейку и стал кричать — никто не услышал. И не мог услышать, как бы громко я ни взывал о помощи, — конюшни слишком далеки от дороги.

А наклейка на глаза? Ну почему так важно было — увижу я пустой двор и заброшенную кладовую или нет? Что бы изменилось, если бы я был в состоянии говорить и видеть?

Видеть… Я бы видел выражение его лица. Я бы видел Кемп-Лора… Вот в чем дело. Он не хотел, чтобы я видел именно его. А если это так, то и рот он мне заклеил просто, чтобы не отвечать и не попасться в ловушку. А заговорил он лишь раз и то измененным голосом. Конечно, он не хотел, чтобы я его узнал.

В таком случае он считает: я не знаю, кто меня похитил, и не представляю, кто он такой. Значит, по его мнению, Джеймс случайно выбил сахар, и он не слышал, что мы с Тик-Током объехали все конюшни и что я расспрашивал насчет «ягуара». Это давало мне некоторое преимущество на будущее. Если он оставил где-нибудь какие-нибудь следы, у него не будет необходимости немедленно их уничтожить. И он не будет постоянно настороже.

Глядя на свои бескровные пальцы и представляя, какую боль мне придется еще пережить, я понял, что в моем сознании отказали все тормоза. Восстановить то, что он разрушил, — этого недостаточно! Он сам вколотил в меня безжалостность, которой мне не хватало. И теперь я должен отомстить и за себя, и за всех своих товарищей. И сделать это без сожалений.

Наконец-то она приехала. Хлопнула дверца машины, и ее быстрые шаги зазвучали на дороге. Дверь телефонной будки открылась, впустив ледяной ветер, и она, одетая в брюки и стеганую синюю куртку, стояла на пороге. Свет падал на ее темные волосы, оставляя глубокие тени под глазами.

Я страшно обрадовался. Попытался выдать самую широкую улыбку, но из этого ничего не вышло.

Встав на колени, она внимательно оглядела меня: у нее застыло лицо.

— Твои руки! — только и сумела она выговорить.

— Ты привезла ножницы?

Она вынула из сумки большие ножницы и разрезала веревки. Нежно и осторожно. Потом убрала крюки из моих колен, отложила их в сторону, сняла коричневые от крови обрезки шнура с запястий. На их месте остались раны — темные и глубокие.

— Там внизу — еще веревка, — указал я на ноги.

Она разрезала путы и на лодыжках, ощупав брючину. Было слишком холодно, чтобы брюки могли высохнуть.

— Ты что, купался? — спросила она. Голос ее дрогнул.

Послышались шаги, и за спиной Джоан возникла мужская фигура.

— Ну как, мисс, порядок? — раздался простонародный говорок.

— Да, спасибо. Не могли бы вы помочь моему кузену добраться до машины?

Он остановился на пороге будки и, посмотрев на меня, не удержался:

— Господи!

— Да уж! — отозвался я.

Это был крупный, крепкий мужчина, лет пятидесяти, с лицом, обветренным, как у моряка, и с таким выражением будто он уже успел повидать все на свете и во всем разочароваться.

— Здорово вас отделали.

— Лучше некуда.

Он усмехнулся.

— Ну пошли. Нет смысла тут торчать.

Я неуклюже поднялся и повис на Джоан, обхватив ее за шею. А оказавшись в таком положении, решил, что грех им не воспользоваться, — поцеловал ее.

— А вы будто сказали, что он кузен!

— Кузен и есть, — решительно отрезала Джоан. Даже слишком решительно.

Водитель распахнул дверцу.

— Его, видать, к врачу надо везти?

— Нет, нет. Никаких врачей!

— Но тебе нужен врач, — отозвалась и Джоан.

— Ни за что!

— У вас же руки отморожены.

— Нет, просто я замерз.

— А что с вашей спиной?! — обнаружил таксист прилипшие к коже клочки рубашки.

— Я падал… На гравий.

— Ловко. — Он не поверил.

— Но спина, к тому же, вся в грязи, — ужаснулась Джоан.

— Ты ее вымоешь. Дома.

— Без врача вам не обойтись, — повторял водитель.

— Мне нужен только аспирин и постель.

— Ну, ты, наверное, знаешь, что делаешь, — заметила Джоан.

— А где свитер?

— В машине. И еще кое-что. Ты сможешь переодеться. И чем быстрее ты попадешь в горячую ванну, тем лучше.

— Только не согревайте руки слишком быстро, а то пальцы отвалятся.

Вот утешитель нашелся! И, пожалуй, не слишком-то надежный малый.

Мы двинулись к машине. Обычное, черное лондонское такси. И какими чарами Джоан удалось заставить этого типа поехать за город среди ночи! И еще меня интересовало: включен ли счетчик? Включен.

— Садись скорее, здесь хоть ветра нет.

Я повиновался. Из чемодана она достала свой свитер и теплую куртку на молнии — явно мужскую. И снова извлекла из сумочки ножницы. Несколько быстрых разрезов — и останки моей рубашки на сиденье. Двумя длинными полосами она перевязала мне запястья. Таксист наблюдал внимательно, потом высказался:

— Нет, это дело для полиции!

Я покачал головой.

— Обычная драка.

Он показал мне крюки, притащенные из телефонной будки:

— А это как назвать?

Я отвел глаза.

— Выкиньте их в канаву!

— Ничего, пригодятся для полицейских!

У меня уже не было сил повторять.

— Я же сказал, никакой полиции…

На его разочарованной физиономии появилось выражение — мол, видали мы и таких. Он пожал плечами, исчез во мраке и вернулся уже без крюков.

— Они в канаве за будкой. Это если вы передумаете.

— Ладно, спасибо.

Джоан кончила бинтовать, помогла мне одеться и застегнула молнию. Пару меховых варежек удалось натянуть без особой боли. А уже после этого — Джоан достала термос с горячим бульоном.

Она поднесла чашку к моим губам, и я посмотрел в ее черные глаза. Я любил Джоан. Да и как можно не любить девушку, которая глубокой ночью позаботилась о горячем бульоне.

Таксист тоже хлебнул бульона. Потопав ногами, заметил, что становится холодновато, и повез нас в Лондон.

— Кто это сделал? — спросила Джоан.

— Потом скажу.