– Не знаю, господин. Я постоянно меняю свою точку зрения.

– В столице столько всего говорят… – он умолк, словно размышляя, стоит ли ему говорить дальше. Наконец как-то слишком беспечно продолжил: – В молодости меня называли солнцем. Великой пылающей звездой. Но потом грех моего отца запятнал меня, и я стал хуже грязи.

Безмолвно выдохнув, я пригляделась к мужчине. В золотистом свете, освещавшем его лицо, я заметила то, чего не замечала раньше: напряжение в глазах, тягостный неподвижный взгляд, мелкие шрамы, разбросанные по правой руке. Я мало что знала о его прошлом, но, заглянув сейчас в него краем глаза, увидела мир унижения.

Между нами повисла тишина, которую нарушал лишь свист одинокого рябчика, но спустя некоторое время инспектор Хан снова заговорил:

– Будь ты хоть солнцем, землей или луной… Ты способная девушка. На мой взгляд. И каким-то образом твой разум способен разобраться в запутанных нитях этого расследования. Таких, как ты, тамо Соль, совсем немного. Как среди мужчин, так и среди женщин.

Я застыла в седле, поводья безвольно обвисли в моих пальцах. Впервые с исчезновения брата я почувствовала, что меня заметили.

* * *

К крепости вокруг Сувона мы приехали только после полудня. К тому времени после четырехчасовой поездки у меня в груди поселилась молитва – настолько необъятная, что мне казалось, будто я проглотила облако: в следующей жизни я хочу быть инспектором Ханом.

«Посмотрите, как гордо он восседает на коне! – хотелось мне закричать галдящей толпе вокруг крепости Хвасон[44]. – Посмотрите, как крестьяне трясутся и кланяются перед ним! Посмотрите, как он даже взглядом их не удостаивает!»

Он был моим хозяином, а я была продолжением его самого.

Когда мы подъехали к воротам крепости, инспектор Хан продемонстрировал стражнику табличку со своим именем, и нас мгновенно пропустили. Я даже представить не могла, что, став ничтожной тамо, смогу побывать в разных уголках королевства и увидеть места, о которых и мечтать не смела, пока жила с сестрой.

Сувон представлял собой скопление лавок и людей, лабиринт улиц и переулков. Вдоль стен щетинились пугающие караулки, дозорные башни, бастионы и прочие военные сооружения для защиты находившейся неподалеку столицы.

Когда мы оказались в городе, Рюн залез в привязанный к его седлу мешок и достал оттуда рисовый шарик.

– Держи, Соль. Подкрепись, а то силы кончатся.

Я поднесла шарик к губам, но замерла, вновь заметив светло-карие глаза инспектора Хана. В солнечном свете они выглядели практически золотыми.

– Ты в инспекторе Хане скоро дыру прожжешь, если будешь так пристально на него смотреть, – ворвался в мои мысли голос Рюна.

Я надкусила шарик. Рис на вкус был сладкий, чуть-чуть недоготовленный: снаружи липкий, а внутри ещё твердый.

– Я вот думаю: если умереть, а потом возродиться, будешь ли ты похож на себя в прошлой жизни?

– Не знаю, – ответил Рюн. – Но, думаю, определенное… сходство будет. А что?

Я только улыбнулась, и его вопрос утонул в тишине. Глаза инспектора, так похожие цветом на глаза моего брата, успокаивали меня. Казалось, старший брат ниспослал мне свой дух, а тот поселился в глазах инспектора. Однако, кроме цвета и теплоты взгляда, у инспектора с моим братом не было ничего общего.

Я откусила еще раз, но вкуса не почувствовала: я затерялась мыслями в прошлом.

Старший брат всегда был хрупким и чувствительным. Он никак не походил на свирепого военного чиновника – скорее уж на чуткого поэта. По большей части все, что я о нем помню, – это как он, сидя за столом, изучал и запоминал конфуцианский канон. Инспектор Хан мог по двести стрел за день выстрелить – хоть в снег, хоть в дождь, хоть в дождь со снегом, а вот брат, по-моему, ни разу не охотился на диких собак, заполонивших весь остров Хыксан[45].

Как бы то ни было, брат умер, и все из-за сестры.

Однажды я спросила ее, почему он убежал, а сестра только ответила, что они жутко поссорились. Правда, она не знала, что я все видела: как она бросила в него глиняный чайник с кипятком, как кричала: «Ну иди тогда в свою столицу, в это ужасное место! Мы больше не семья!» Из-за нее старший брат убежал и умер в полном одиночестве – я точно знала, что он умер, ведь он ни разу нам не написал.

* * *

От мыслей о старшем брате на душе стало тоскливо, но жизнь в столице научила меня не зацикливаться на грустных моментах. Не зацикливаться на клейме на щеке, на том, что все смотрят на тебя и цыкают языками. Не зацикливаться на мертвом брате. Когда тебя окружает море горя, надо плыть и держать голову над водой. Никак не тонуть.

Я заперла воспоминания о брате в шкатулку до лучших времен, когда буду одна. Мне не хотелось показаться инспектору Хану угрюмой, тоскующей по дому девчонкой, я хотела впечатлить его. Я выпрямилась и села в седле поудобней.

– Проклятая духота, – пробормотал Рюн. Под пылающим жаром солнца на его одежде выступили темные пятна пота.

– Выглядишь так, будто сейчас в обморок упадешь. – В голос вернулась твердость.

Рюн слабо отмахнулся от меня и вытер лоб.

– Не говори со мной. Сил нет тебе отвечать.

Мы проехали город насквозь и направились дальше. Мимо проплывали природные пейзажи, вокруг то появлялись, то исчезали рисовые и кукурузные поля. Наконец дорога разошлась в разные стороны узенькими тропками, одна из которых вела к горе Хва. В лесной тени удушающая жара отступила, и вскоре я увидела загнутые по углам крыши храма Ёнджуса.

Имперский двор уже давно потерял интерес к буддизму. Большинство храмов стояли заброшенные, однако Ёнджуса был редким исключением.

«Король Чонджо мучился мыслью, что его отец, убитый принц Садо, бродит где-то в аду, – рассказывал мне брат. – Так что его высочество возродил Ёнджусу и перевез останки отца поближе, чтобы храм защищал его и даровал вечный покой».

Мы привязали лошадей и взобрались по гранитным ступенькам к главным воротам. Там на меня воззрились четыре статуи с глазами навыкате, а у одной из них в руках был меч, которым она вот-вот готова была сразить злобного духа. Я ускорила шаг, чтобы поскорее прошмыгнуть мимо чудовищных фигур. Мы прошли еще двое ворот, двигаясь сквозь туман на звуки пения и стук деревянных колокольчиков, но до сих пор не встретили ни одной живой души. Пение раздавалось из ниоткуда. Мы словно оказались в заброшенной деревне, где водились одни только призраки.

Наконец мы вышли к зданию, похожему на главный храм, – с массивной черепичной крышей, подпертой высокими колоннами, и резными карнизами, богато разукрашенными в синий, красный и зеленый. Внутри на полу сидели монахи с бритыми головами и пели сутру сердца, а в дальнем конце зала, скрестив ноги, подремывал ребенок в серой одежде.

– Пойдемте, не будем их тревожить, – позвал нас инспектор Хан.

Но далеко уйти мы не успели.

– Не потеряйтесь в тумане, – окликнул нас чей-то голос.

Мы обернулись и увидели на террасе небольшого ханока по соседству монаха с ниткой бус на шее.

– Вы издалека?

Рюн подбежал к террасе и поклонился монаху.

– Мы приехали из столицы, – объявил он. – Мой хозяин хотел бы кое о чем вас расспросить.

Монах оглядел инспектора Хана и после небольшой заминки произнес:

– Что ж, заходите, располагайтесь, – он потянул за латунную ручку раздвижной двери, за которой оказалась темная, продуваемая всеми ветрами комнатка. – Я пока приготовлю чай для вашего хозяина.

– Не надо, сыним[46], – вмешался инспектор Хан. – Мы ненадолго.

Монах склонил голову.

– Вы проделали такой долгий путь. Что же вы хотели узнать?

Инспектор Хан поднялся на террасу, а мы с Рюном остались во дворе.

– Сюда, кажется, часто приезжают помолиться женщины?

– Верно.

– И если им необходимо где-то на время спрятаться, вы им не отказываете?

– Будда учил состраданию ко всем живущим созданиям.

– Правда?

– Каждая встреча – это плод нашей кармы; у всего есть свои причины и последствия. А потому отвергать отчаявшихся – не самое мудрое решение, – монах скрестил руки и спрятал ладони под широкими рукавами. – Это может негативно сказаться на нашей кармической связи и вместо духовной близости даст начало вражде. Поэтому Будда считает, что к каждому новому знакомому необходимо относиться с вниманием и уважением.

– В таком случае позвольте спросить, – вполголоса произнес инспектор Хан, – не искала ли здесь приюта некая дама по имени О Ынжо?

– Это имя мне незнакомо, господин.

– Тогда следующий вопрос: может быть, на попечении монахов имеется мальчик трех лет от роду?

Уголки губ монаха напряглись, но в остальном выражение его спокойного и сдержанного лица нисколько не изменилось.

– Имеется.

– Сыним, не посчитаете ли вы за дерзость, если я попрошу вас рассказать мне об этом мальчике?

– Нисколько. Но, к сожалению, я и сам практически ничего о нем не знаю, кроме того, что он сирота.

– Совсем ничего? Даже откуда он взялся? Нам помогут и самые незначительные детали – может, они наведут нас на след.

– Уверяю вас, – продолжал настаивать монах, – я знаю о его происхождении не больше, чем о…

– Почему мать бросила его тут? – задался вопросом инспектор. На лице монаха промелькнуло удивление. – Наверное, из чувства стыда. Если незамужняя дама вдруг родит ребенка, доброму имени ее семьи придет конец.

– Вы знакомы с его матерью?

– Она умерла несколько дней назад.

Монах замер.

– Умерла?

– Ее убили.

Его брови сошлись на переносице:

– Убили!

– Мы пытаемся найти любые зацепки.

– Вы ее родственники? Или полиция? – монах окинул инспектора взглядом. – Да, вы, вероятно, из полиции. Вид у вас похожий.

– Вам ничего, случаем, не вспомнилось?

Монах заколебался, а потом признался:

– На самом деле, да, вспомнилось.

Грудь распирало от эмоций, которые так и нашептывали мне на ухо: «Невероятно!» Вслед за мужчинами я шла по помосту вокруг павильона и восхищалась тем, как умело инспектор Хан вытянул из монаха секреты. Интересно, смогу ли я когда-нибудь так же?

Мы остановились. Со своего места я могла разглядеть мальчика в храме. Он выглядел так, словно вот-вот сонно завалится вперед, но сидевший рядом монах ткнул его в бок, и мальчик тут же выпрямился. У него было светлое круглое личико.

Раздался тихий треск, и я вздрогнула. Звук доносился откуда-то сверху, с черепичной крыши, как будто что-то твердое катилось вниз, а потом упало со ската и отскочило от камней. Я отошла от Рюна и подняла упавший предмет. Это оказалась обычная галька. Сделав шаг назад, я осмотрела крышу, но увидела только листву.

– Насколько мне помнится, – говорил тем временем монах, – где-то три года назад к нам в храм приехала беременная женщина.

– Вы, случаем, не запомнили, как звали ее служанку?

– Служанку… служанку… Ёри? Чхоби? Как-то так.

– Может, Сои?

– Да, наверное, Сои.

На протяжении всего разговора инспектор Хан держался отчужденно, заложив руки за спину. Судя по всему, ему и дела не было до того, за что снова и снова цеплялся мой взгляд: подергивающийся глаз монаха, капли грязи, подозрительно часто капающие со скатов крыши, юный послушник, подметающий двор и поглядывающий в нашу сторону. На невозмутимом лице инспектора Хана не промелькнуло ни одной эмоции. Он вообще думал? По его внешнему виду невозможно было сказать, что происходит у него на уме.

Наконец он заговорил:

– А не приезжал ли к ребенку за последние три года мужчина?

Монах взглянул на юного послушника и жестом подозвал его.

– Что ж, господин… Несколько дней назад я был в Ханяне – да, я знаю, что монахам запрещено посещать столицу, – спешно начал оправдываться он, – однако у меня заболела мать.

Инспектор Хан склонил голову, веля ему не переживать об этом.

– Когда я на следующий день вернулся, мне рассказали о странном госте. – Он обернулся к послушнику с бамбуковой метлой. – Учхан, расскажи им о том странном мужчине, говорившем с нашим маленьким Минхо. Давай, не бойся.

Послушник потер нос, под которым росли жиденькие усики.

– Я в тот день просто убирал храм, – его голос надломился, словно не зная, звучать ему высоко или низко, – когда к нам зашел господин и попросил увидеть Минхо. Мальчик вообще не сильно любит незнакомцев, но этому дался. Сидел у него на руках, внимательно слушал.

– И что этот господин говорил?

– У меня туго с памятью, так что я мало чем могу помочь. Правда, он сказал: «Запомни мое имя и никогда его не забывай».

– И как же его звали?

Послушник снова потер нос.

– Эм-м. На имена у меня память совсем плохая.

Я тяжело вздохнула, за что инспектор Хан наградил меня предостерегающим взглядом.

– Было ли в его внешности что-нибудь запоминающееся? – спокойно уточнил он.

– У него уголки глаз были загнуты, как у феникса.

– А выговор? На каком диалекте он говорил?

– У него был столичный выговор.

– А рост?

– Не очень высокий. Но точно сказать не могу.

– Во что он был одет?

– В ярко-желтый топхо.

Инспектор Хан слегка нахмурился. Топхо носили важные ученые, а порой и чиновники, выезжавшие по личным делам. Никак не простолюдины. Если это и впрямь был любовник госпожи О, то он определенно принадлежал к высшим слоям общества.

– Сумели бы вы его опознать? – инспектор Хан достал свиток.

Юный послушник на секунду задумался.

– Да, господин.

Инспектор Хан развернул свиток и показал его юноше.

– Знакомо это лицо?

– Он… – прошептал послушник с отпавшей челюстью. – Да! Это был он!

– Уверены?

– Да! Клянусь могилой матери!

Я подошла взглянуть. На свитке углем был нарисован портрет молодого мужчины с угловатым лицом, тонкими бровями и глазами с приподнятыми уголками. Меня пробрала дрожь, волосы встали дыбом. Я ведь подавала ему когда-то чай.

Это был учитель брата госпожи О. Ученый Ан.

* * *

– Инспектор, а как вы поняли, что это ученый Ан? – спросила я, когда мы вышли из храма, а Рюн убежал вперед за лошадьми.

– Было бы странно его не подозревать, – ответил инспектор. – Подумай, тамо Соль. В чем разница между жизнью незамужней дамы и жизнью крестьянки?

Я редко видела, чтобы незамужняя дама покидала дом. Увы, именно в этом ответ и состоял:

– Одну держат в стенах поместья, а другой позволено свободно передвигаться?

– Незамужней даме, не покидавшей пределов женской половины поместья, редко удается повстречать много мужчин.

До меня дошло.

– А ученый Ан был у них частым гостем.

– Несколько лет назад господин О впечатлился оценками ученого Ана на государственном экзамене и пригласил его на чай. Это было еще до того, как Ан начал преподавать у сына господина О. Во второй раз его пригласили на неделе перед праздником урожая.

Мне вспомнились слова Сои о том, как госпожу О соблазнило невинное предложение этого мужчины.

– И на той же неделе госпожа О убежала в первый раз.

– А на следующей неделе он женился на другой.

Сердце защемило, хотя я не совсем понимала, с чего бы. Это же не мой роман.

– Госпожа О ему была безразлична?

– Безразлична или нет, Ан все равно не смог бы на ней жениться. Он тогда был беден, ждал назначения на пост, по правилам этикета ему дозволялось занимать лишь государственную или наставническую должность. В подобных обстоятельствах было бы неразумно разрывать помолвку с дочерью влиятельного семейства. Это бы бросило тень на единственное, что у него осталось – честь.

Честь… Никогда еще это слово не звучало более пусто и трусливо.

– Спустя несколько месяцев после свадьбы, – продолжал инспектор Хан, хотя и не обязан был вообще ничего мне объяснять, – Ан вместе с тестем отправился в Китай в качестве посла. Там он заболел, и на выздоровление у него ушел целый год. А когда он вернулся в Чосон, господин О сделал его наставником своего младшего сына. Вот тогда Ан, скорее всего, и встретился вновь с госпожой О.

– И убил ее?

– Этого я пока не зна…

– Господин! Господин! – с криками вернулся к нам побледневший Рюн. – Их нет!

– Кого нет?

– Лошадей!

Мы поспешили к дереву, где были привязаны наши лошади; их и вправду не оказалось. Мы не только потеряли деньги – ведь каждая лошадь стоила двух, а то и трех слуг, – так еще и вернуться нам теперь было не на чем. Я уже готова была кинуться в лес на поиски, но инспектор Хан с невозмутимым спокойствием опустился на колени и дотронулся до земли.

– Их увели на северо-восток, – вынес он вердикт.

Мы двинулись за инспектором в глубь леса, по следам, которые замечал только он. Каждый раз, когда мужчина опускался на землю, дотрагивался до чего-либо, что-нибудь приподнимал, я тоже принималась всматриваться, надеясь увидеть то же, что и он. А он замечал малейшие следы потревоженной природы: сломанные ветки, смятую траву, раскрошенные листья и перевернутые камни. Следы копыт.

– Ну хоть от крепости недалеко, – обернулся ко мне Рюн. – Я видел там полицейское ведомство, уверен, они нам помогут. У хозяина есть бронзовый медальон, а его только важным военным доверяют. Если он покажет его, нам в любом полицейском ведомстве королевства тут же лошадей выдадут.

Инспектор Хан вытянул руку. Мы мигом замерли и замолчали. Мир вокруг наводнила тишина. В отдалении послышалось цоканье копыт. Инспектор Хан прошел вперед.

– Рюн, ты идешь со мной, – прошептал он. А когда я тоже сделала шаг вперед, инспектор бросил: – Соль, оставайся здесь.

– Но…

– Пообещай мне.

Всей душой мне хотелось ему возразить, но под выжидающим взглядом инспектора я все-таки сдалась.

– Обещаю, господин.

И инспектор с Рюном растворились в чаще леса.

Я осталась на месте, изо всех сил напрягая слух и пытаясь понять, что происходит за гущей деревьев и листьев.

Чирикнула птица.

По листве проскочил кролик.

А потом я услышала эхо голоса инспектора Хана:

– Стой, где стоишь!

Данное ему обещание обвязало мою щиколотку подобно выросшим из-под земли корням. Но стоило мне еще раз услышать его грозный голос, как я отбросила все мысли и бросилась вперед, перебежками от дерева к дереву, надеясь увидеть, что происходит. Я чувствовала близость опасности, ощущала ее прикосновение на вставших дыбом волосках на коже. Пробравшись сквозь ветки, я увидела инспектора Хана, прямо перед которым стоял четырнадцати- или пятнадцатилетний мальчик с нашими лошадьми. Приглядевшись, я заметила, что у мальчишки не хватало уха.

– Ты следил за нами. В храме, – заговорил инспектор Хан.

– Н-нет, это был не я. – Глаза мальчишки в ужасе метались из стороны в сторону в поисках помощи.

– Кто тебя послал?

Мальчик посмотрел на лошадь справа, взвесил шансы на побег, но инспектор Хан был слишком близко и запросто мог его схватить. Поэтому он не стал даже пробовать.

– Не заставляй меня повторять дважды, – предупредил инспектор. Мальчик вздрогнул. – Говори, кто тебя послал.

– Я… я правда не понимаю, о ч-чем вы, господин.

Одно быстрое движение большим пальцем – и меч выскользнул из ножен с пронзительным, почти что пульсирующим звоном. Ноги мальчишки подкосились, и он, дрожа, упал на колени.

– Рюн, привяжи лошадей, – инспектор Хан обошел мальчика, прижал к его трясущейся груди клинок. – Кто тебя послал?

– П-пожалуйста, не убивайте меня, – он тяжело дышал, втягивал воздух носом и выдыхал, вдыхал и выдыхал. А затем едва слышно прошептал: – Молодой господин Чхои…

Впервые в жизни я увидела, как дрогнула внешняя невозмутимость инспектора Хана – пусть даже на мгновение. Вспышка гнева… и что-то еще, едва заметное. Замешательство?

– Рассказывай. Быстро, – приказал он.

– Молодой господин. Он… он послал за вами людей.

– И приказал тебе своровать наших лошадей?

– Нет… Наш г-главарь хотел их п-продать.

– Дурачье. Сворованные лошади привели нас прямиком к тебе. И что же молодой господин хотел узнать? Говорил ли он что-нибудь о…

У меня под ногой хрустнула ветка, и инспектор Хан мигом вскинул голову в мою сторону. Я так испугалась, что попятилась назад, чтобы спрятаться, но споткнулась о вздымавшийся из-под земли корень.

– Соль! – рокочущий голос инспектора был наполнен яростью настолько дикой, что она пронзила мне сердце, а мое тело охватила дрожь. – Я же велел тебе оставаться там!..

Одноухий мальчишка схватил горсть земли и бросил ее в глаза инспектору Хану, чтобы ослепить его. Затем потянулся за веткой упавшего дерева, разломанного надвое молнией, и кинулся в бой, пока инспектор Хан еще ничего не видел. А мужчина, вместо того чтобы размахивать мечом во все стороны, спрятал его за спиной, острием вниз, раскрываясь навстречу опасности.

Боги, что же я наделала? Я сдернула с пояса дубинку и рванула вперед.

В этот момент воздух пронзил резкий свист, а затем со всех сторон послышался шорох. Из-за деревьев вышли мужчины с ножами и ветками. Их лица были замотаны шарфами, а сами они были такими костлявыми и обгоревшими, что больше походили на оголодавших крестьян, чем на свирепых разбойников. Один из мужчин махнул рукой и закричал:

– Вяжи их!

Восемь негодяев набросились на нас, словно беспощадная волна на тонущий корабль.

Ко мне потянулись руки, но я нырнула вниз, проскользнула по земле и перепрыгнула через корчащиеся тела. Одноухий мальчишка двигался быстро. Он поднял свое деревянное оружие над головой инспектора Хана…

Белым пламенем вспыхнула сталь на солнце. Брызнула кровь, как будто у мальчишки лопнул живот. Он медленно осел на землю, рука его ослабла, ветка упала в грязь, колени подогнулись. Подняв голову, он взглянул на инспектора Хана. Закашлял. В горле у него что-то забулькало, с губ стекла струйка крови.

Воцарилась тишина. Все вздрогнули, когда инспектор вытащил лезвие и последние капли жизни безухого алым пролились на одежды инспектора. Мальчишка рухнул на землю.

Меня затошнило. Оторвав взгляд от тела, я вновь посмотрела на инспектора – и он показался мне другим. Глядя на свои окровавленные ладони, он поднялся на ноги и зашатался, словно земля качалась у него под ногами. На висках у него блестели капли пота.

Рюн бросился к хозяину, и я, взяв себя в руки, тоже побежала. Одного разбойника ударила между ног, а когда он наклонился вперед, с размаху опустила ему ногу на голову. Мужчина тотчас рухнул на землю. Рюн тем временем размахивал кулаками, катался по земле, хватал их за волосы. Инспектор Хан же размахивал мечом, как какой-нибудь пьяница, факелом отпугивающий тигра. В его хаотичных движениях не было ни направления, ни равновесия.

Внезапно меня схватила огромная ладонь, а к шее прижалось что-то холодное. Я даже не услышала, как ко мне кто-то подошел, но теперь все мое внимание свелось лишь к острому жалу, впивавшемуся в кожу.

– Инспектор, бросай меч, – прокричал голос у меня над головой, – или я ее убью!

У меня похолодело в груди. Инспектор Хан моргнул, будто глаза ему застилала дымка. Он никак не мог поднять на нас глаза. Я задержала дыхание.

– Я не шучу! – разбойник вжал нож мне в горло, но пока не до крови. – Я убью ее!

Молчание. По лицу инспектора Хана пробежала мрачная тень.

– Как тебе угодно.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Что? – изумился державший меня мужчина. – Ты что, совсем свою служанку не ценишь?

Меня сковала боль. Инспектор Хан, покачнувшись, вонзил меч в землю и оперся на него.

– Мне не нужна тамо, которая мешает моему расследованию.

У меня чуть не подогнулись колени. Я допустила маленькую ошибку, всего одну крохотную ошибку! Я лишь хотела увидеть то же, что и инспектор. Я не хотела, чтобы все так обернулось. Но инспектору я была уже не нужна. Вот так просто все кончилось.

Где-то под ребрами меня уколола боль предательства, куда более острая, чем клинок у горла.

«Сестренка, – прозвучал тихий шепот брата в моей пылающей груди. – В этом королевстве никто не будет любить тебя так же сильно, как семья».

Эти слова эхом отозвались во всем моем теле. Кости моего брата лежат где-то в холодной земле, забытые. У него не было ни кургана, ни прощальных речей, ни цветов. Он там совсем один. И я чувствовала себя столь же одиноко, хотя меня окружали грязные лица.

Я не могу вот так умереть.

«Десять тысяч рек стекается в море, и все же оно никогда не переполняется. Такова и наша любовь к тебе. Моя, сестры и матери. Наша любовь – это море, глубокое море».

У меня до сих пор была семья. Ради нее я должна выжить.

Я со всей силы опустила пятку на ногу разбойнику. Тот от неожиданности отвел нож от моей шеи. Голой рукой схватившись за лезвие, я впилась зубами мужчине в запястье, прокусила прямо до костей; он попытался отдернуть меня за волосы.

– Хозяин! – услышала я исступленный крик Рюна.

Инспектор Хан упал на одно колено. Никто его не бил, даже пальцем не трогал. Однако он покачнулся, выпустил из рук меч и рухнул на землю.

– Это знак свыше! – завопил один из разбойников. – Возьмите раненых! Мы сейчас же уходим!

Мой захватчик попытался меня оттолкнуть, но я крепко-накрепко вцепилась в лезвие. Тогда он, утробно зарычав, ударил рукоятью меня по лицу. Перед глазами взорвались звезды, во рту образовался сгусток крови, и я упала на землю. Над головой кружились зеленые пятна. Я закрыла глаза; острая боль сначала пронзила пальцы, а затем голову, отдаваясь в ушах. Я посмотрела на руку и поняла почему. Пальцы были вспороты, а ладонь превратилась в лужу раскаленной крови.

Я свернулась клубком, вспоминая, что делать, если меня пугает вид крови.

«Глубоко и медленно вдохни через нос, а потом выдохни, – учил меня брат. – Вслушивайся в свое свистящее дыхание».

Вшшшш – волны бьются о берег.

Вшшшш – мать падает с утеса.

Десять

В детстве, если меня никто не будил, я могла спать хоть до полудня, опьяненная сладкой теплой дремой. Но теперь, закрывая глаза, я каждый раз видела мертвого мальчишку с мечом в животе. Только я и он, одни в тихом лесу на горе Хва. Сколько бы я ни пыталась проснуться, я не могла сбежать из леса, и как бы быстро я ни бежала, труп всегда следовал за мной по пятам. Наконец я все-таки вынырнула из сна. Сбившееся и промокшее насквозь одеяло опутывало мне ноги.

– У тебя температура. – Эджон уложила меня обратно и положила на лоб кусок ткани. – Это из-за раны. Ты подхватила инфекцию.

Мне стало хуже, и я снова провалилась в бесконечные кошмары, а когда выныривала из них, не могла понять, ни сколько времени прошло, ни что за высокие тени бродят вокруг. Ощутив во рту горький привкус чего-то травяного, я закашляла. Мне вытерли рот.

Сквозь забытье я расслышала женские голоса и почувствовала, как в кожу вонзаются тончайшие иголки.

– Не туда! – разобрала я шепот. – Старшая медсестра учила меня иглоукалыванию. Она говорила, надо выше колоть. Вот здесь.

Неужели я умираю?

Затем бушующий шторм стих, ледяная завеса морского тумана отступила, и я поняла, что лежу на спине, глядя в белый потолок. Мир перестал крутиться. Я чувствовала себя странно. Как будто шторм погасил огоньки, пляшущие в вечнозеленой качающейся траве, а внутри меня осталась лишь огромная темная пещера.

Дверь отъехала в сторону, и я встрепенулась. Это оказалась Эджон. Она опустилась на колени перед циновкой и осмотрела мои раны, а потом принялась их перевязывать.

– Сколько я так пролежала? – поинтересовалась я.

– Пять дней.

Пять дней. А для меня они пролетели как одна ночь.

– Первые три дня мы боялись, что ты не выживешь, но на четвертый тебе стало получше. – Она помогла мне подняться и стянула с меня одежду, уже несвежую от пропитавшего ее пота. Вид моего хилого тела с призрачно-белой кожей ошеломил нас обеих.

– Пять дней, – пробормотала я, пока Эджон помогала мне одеться. – Сколько всего наверняка произошло.

– И вправду много всего произошло. Инспектор Хан готовит постановление об аресте молодого господина Чхои Джинёпа.

Как только Эджон закрепила пояс на моем платье, вошла Хеён со столиком, на котором стояли миска с какой-то стряпней и закуски: маринованная капуста и редиски.

– Так ты проснулась, – она поставила столик передо мной. – Ешь и набирайся сил.

Я села, помешала деревянной ложкой в тарелке и подула на еду. Заправив за ухо сальную прядь волос, отправила ложку в рот – и в то же мгновение в желудке взорвался целый букет ощущений. Никогда в жизни не пробовала ничего вкуснее! Молотый рис с кедровыми орешками оказался нежнейшим, а хрустящие маринованные овощи придавали горьковато-сладкому блюду особое послевкусие.

– Я слышала… вернее, подслушала, что инспектор Хан убил человека, – сказала Хеён.

Ложка застыла у меня в руках. Я не смогла заставить себя поднять глаза, поэтому ответила миске:

– Его накажут?

– Инспектор – военный чиновник, – больше Хеён объяснять не стала.

– Может, его не станут за это осуждать, – прошептала я. Есть мне резко расхотелось. – Все-таки умер виновный…

– Никто бы не умер, если бы ты просто исполнила приказ. Простейший приказ! Инспектор Хан ненавидит кровь, а из-за тебя ему пришлось убить мальчишку.

Я заерзала. Сейчас мне хотелось лишь одного – чтобы пол подо мной разверзся и поглотил меня целиком.

– Стоило инспектору проявить к тебе самую толику внимания – и глянь, что случилось! У тебя голова раздулась от гордости. Забыла свое место? – цыкнула языком Хеён. Она поднялась и скользнула взглядом через плечо. Наши глаза встретились. – Вот что случается, когда какая-нибудь дурочка вдруг решает, будто может на что-то повлиять. Она создает хаос. Сплошной хаос.

* * *

Всего несколько часов за пределами комнат слуг – а от ужаса меня всю уже покрывал холодный липкий пот.

По ведомству словно пронесся шторм. Он перевернул столы и подносы, снес полки и стулья. Хеён была права: я создала хаос. Инспектор Хан пригрозил перевести Кёна из ведомства за неподобающее поведение, и все прекрасно знали, что это я «наклеветала» на Кёна. А вслед за угрозами инспектора полицейские начали болтать и сплетничать о том, где инспектор Хан был в ночь убийства, и о его коне, покрытом кровью.

– Инспектор Хан убил мальчика и теперь пытается заставить полицейского молчать, – шептались они. – Когда над человеком нависает опасность, он начинает сыпать угрозами.

Полный хаос. И винили в нем меня.

И мне отнюдь не стало легче, когда инспектор Хан приказал подойти к нему. Я поплелась в западный двор. Он стоял там совсем один, полуденный ветер трепал его темно-синюю форму. Из меня как будто разом вышла вся кровь, все тело заледенело. Осторожно сложив руки перед собой, чтобы не потревожить раны, я поклонилась мужчине.

– Вы меня вызывали, господин? – отстраненно заговорила я.

– Есть ли тебе что мне сказать?

– Никак нет, господин.

Между нами повисла тишина. А потом он добавил уже гораздо тише:

– Ты еще юна и не понимаешь своего места в жизни. И хотя я ценю и высоко ставлю твой ум, Соль, помни: расследование для меня – важнее всего. Я не позволю ничему встать между мной и моей целью. И если я отдал тебе приказ – ты обязана его выполнять.

– Да, господин, – я смотрела в землю, а в груди ярким огнем разгоралась обида. И от боли – что душевной, что физической – я не смогла промолчать: – Вы говорили, что у вас была младшая сестра, господин. Бросили бы вы меч, будь на моем месте она… – голос задрожал, и мне пришлось на мгновение прерваться, чтобы взять себя в руки, – а не я?

– Моя сестра мертва из-за меня, – твердым голосом произнес инспектор Хан. На его лице не дрогнул ни один мускул, но покрасневшие глаза выдали его. – А если бы она и была жива, она бы сказала тебе то же самое. Никогда мне не мешай.

Не говоря больше ни слова, инспектор махнул рукой, чтобы я следовала за ним. Впервые в жизни я была ему за это благодарна: мне не хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас меня видел. С востока и запада на меня хлынули мысли и чувства, жгучие, противоречивые.

Я никак не могла просто взять и забыть правду об инспекторе Хане: что он не такой уж и добрый, не такой уж и честный, не такой уж и справедливый. Даже симпатия к нему не могла избавить меня от этих мыслей.

Он снял обувь и поднялся на террасу к своему кабинету, а мне с раненой рукой ещё пришлось повозиться. Но, несмотря на слезы, затаившиеся на уголках глаз, я все же аккуратно выровняла его туфли.

– Ко мне придет посетитель, – проговорил инспектор Хан. – Сиди молча и жди дальнейших распоряжений.

Я зашла за ним в кабинет и села на колени возле стены, как можно дальше от инспектора. Тишина наполнила комнату, давила невысказанными словами, но я крепко сжимала зубы – до скрипа, похожего на треск деревьев в ночи.

– Инспектор, – прозвучал за дверьми голос. – Он приехал.

– Пусть заходит.

Дверь открылась. Внутрь скользнул юноша в шелках. Его лицо лучилось здоровьем, ведь, если слухи не врали, он умывался чистейшей водой с горных вершин. Это был молодой господин Чхои.

– Как любезно было с вашей стороны пригласить меня.

– Вы знаете, почему я просил встречи с вами?

Молодой господин откинул назад подол и, скрестив ноги, уселся на пол за столик напротив инспектора Хана.

– Слышал, вы пытаетесь меня арестовать.

– И все же это не помешало вам явиться ко мне.

– А с чего мне вас бояться? – усмехнулся юноша. – Моя жизнь и так болтается на волоске. Одно слово королевы-регентши – и все кончено.

– Значит, слухи вас все-таки испугали. Вы знаете, что королева собирается с корнем выкорчевать католичество и начнет она с вашего семейства.

Под их холодные слова я вдруг вспомнила о норигэ, которое мне подарил инспектор Хан. Последнее время оно хранилось в моем личном сундуке. Однако теперь обещание, запечатленное в украшении, казалось мне осрамленным, замаранным презрением инспектора ко мне.

– Тамо Соль, – вторгся в мои мысли строгий голос инспектора Хана.

Я вздрогнула и подняла глаза.

Он смотрел прямо на меня, и его взгляд был полон холода и безразличия.

– Сними повязку и покажи господину руку.