— Я вам, конечно, благодарна, но растить одной двоих детей, своего и вашего, трудно.
Бертран кивнул, успокаиваясь.
— Ладно, Йоланда. Но ты должна проследить, чтобы эта девушка никому не проговорилась. А я не нашел никого тебе в помощь, потому что после избрания не имел ни минуты покоя.
Йоланда тоже успокоилась и налила ему из стоящего на столе кувшина в кубок вина.
— Король Филипп заключил с Эдуардом Английским мирный договор, но все войско из Гиени не вывел. — Бертран вздохнул и снова поморщился от боли в желудке. Глотнул вина из кубка. — Правда, в прошлом месяце половина гарнизона Бордо направилась во Фландрию, так что, может быть, теперь здесь станет спокойнее.
Йоланда равнодушно кивнула. К таким новостям интереса она не испытывала.
— Рауль с нетерпением ждет вашего прихода. Привести мальчика?
— Конечно.
Бертран выпрямился на табурете, наслаждаясь сквознячком. Наверное, не так уж плохо, что у Йоланды появилась молодая помощница. Ей действительно трудно одной управляться с двумя малыми детьми. Рауля ждала бы совсем другая судьба, не умри его мать при родах.
Элоизу, дочь местного феодала, Бертран встретил пять лет назад, когда навещал своего племянника, настоятеля церкви в окрестностях Бордо. Ей было семнадцать. Простая бесхитростная девушка завладела его сердцем, стала первой и единственной женщиной. Но какая же любовь без страсти? И страсть была, и не раз. А затем однажды Элоиза в слезах призналась ему в своей беременности. Не стоит говорить о том, что женщина, родившая ребенка вне брака, считалась смертной грешницей. А отцу ребенка, если он был облачен в сутану священника, грозило неминуемое отлучение от Церкви. Церковная реформа папы Григория VII положила конец нормальной жизни служителей Церкви. Все их браки были объявлены незаконными, жены стали считаться сожительницами, а дети — бастардами. С тех пор представителям духовенства жениться строго запрещалось.
Ко всему прочему имя возлюбленной имело для Бертрана особое значение. Две сотни лет назад в Париже жил блистательный схоласт и богослов Пьер Абеляр. Воспылав пламенной страстью к семнадцатилетней красавице Элоизе, племяннице каноника Фульбера, он приложил усилия, чтобы стать ее домашним учителем. Элоиза ответила ему полной взаимностью, и влюбленные наслаждались счастьем, пока девушка не забеременела. Абеляр увез Элоизу в Бретань, где они тайно обвенчались, а затем она родила ему сына. Фульбер позднее признал их брак, но Элоиза, вернувшись в дом дяди, сама его расторгла, не желая препятствовать Абеляру в его карьере священнослужителя. Фульбер же из мести приказал оскопить Абеляра, чтобы таким образом преградить ему путь к высоким церковным должностям. После чего Абеляр удалился простым монахом в монастырь Сен-Дени. Восемнадцатилетняя Элоиза тоже постриглась в монахини.
Страшась повторить судьбу Абеляра, Бертран уговорил Элоизу сбежать из родительского дома до того, как беременность станет видна. Он купил небольшой уединенный домик на холме, где у Элоизы случились преждевременные роды. За ней присматривала недавно овдовевшая Йоланда, не имеющая опыта в акушерстве. Бертран прибыл поздно вечером, обнаружив свою возлюбленную уже холодной в луже свернувшейся крови. Рядом Йоланда качала кричащего мальчика.
Он похоронил Элоизу в роще за домом, проклиная себя, проклиная Бога. Однако вместо положенного наказания Бог наградил его. Он даровал ему Рауля. Шли месяцы, сын рос, и Бертран не мог поверить своему счастью. После его избрания архиепископом Бордо, к чему он упорно стремился, содержать сына стало легче. Тем более что кругом церковные посты занимали его родственники. Прошло время, и ребенок в его сознании как-то отдалился от бедной Элоизы, и он начал воспринимать Рауля как чудо, дарованное ему свыше. Этот мальчик рожден, чтобы изменить мир. И посредством сына Бертрану будут отпущены все грехи.
Дверь отворилась, появилась Йоланда с мальчиком, только начавшим ходить. У Рауля были каштановые волосы, большие черные глаза, как у матери, и орлиный нос, как у отца. Он надулся, когда Йоланда взяла у него из рук потертый кожаный мячик. Но она погладила его по головке и показала на Бертрана.
— Смотри, миленький, твой папа пришел тебя повидать.
Рауль уцепился за ногу Йоланды.
— Чего это он? — смущенно спросил Бертран.
— Застенчивый, — ответила она и посадила мальчика на колени к Бертрану. — Вы бы чаще нас навещали, тогда бы он к вам привык.
В подтверждение ее слов сын захныкал и попытался слезть с коленей.
— Рауль, у меня для тебя есть подарок. Вот. — Бертран взял со стола сверток. Мальчик перестал вертеться и потянул к свертку ручки. — Погоди, дай развернуть. — Бертран достал небольшую вышивку, изображающую церковь на скале, окруженную маленькими белыми домиками, на которыми сияло голубое небо.
Рауль долго смотрел нахмурившись, затем ткнул пальчиком.
— Картинка.
— Не просто картинка, сынок. Это Иерусалим. — Бертран произнес это слово таким мягким и благоговейным тоном, что Рауль затих. Йоланда незаметно выскользнула из комнаты. — В этом городе жил наш Спаситель, Иисус Христос. Придет время, и я повезу тебя туда, Рауль, — пробормотал Бертран в розовое ушко сына. — Обещаю, мы будем любоваться Святой землей вместе.
Час спустя Бертран покинул дом, направляясь вниз, где под покровом деревьев его ждал слуга с лошадьми. Спускаться было легче. Он шагал, чуть подпрыгивая, и даже досаждавшая ему несколько недель боль в желудке, казалось, притупилась. Гайлар, единственный человек, кроме Йоланды, знавший тайну архиепископа, молча помог ему подняться в седло.
Под палящим солнцем они медленно двинулись в сторону Бордо. Бертран думал об обещании, которое дал своему мальчику, и радость встречи с сыном постепенно начала тускнеть. Вести со Святой земли, куда с Крестовым походом отправился Жак де Моле, приходили неутешительные. Надежда на союз с монголами не оправдалась. Мамлюки захватили последнюю крепость тамплиеров на острове Руад, и великий магистр со своим войском отступил на Кипр. Госпитальеры в союз вступать отказывались, у тевтонцев имелись дела в Пруссии, король Эдуард не переставал воевать с шотландцами. Выходило, что борьбу за Святую землю продолжать было некому.
Бертран никогда не бывал на Святой земле, но она звала его настойчиво и страстно. Он мечтал пойти по стопам Бога, увидеть места, где жил и дышал Спаситель. В юности он подумывал совершить паломничество, но его смущали рассказы о Первом крестовом походе, о текущих по улицам потоках крови, о кучах трупов. Бертран не хотел видеть Святую землю такой. Он хотел войти в золотой город, ощутить аромат олив и под пение птиц медленно подняться на холм к церкви Гроба Господня, самому благословенному месту на земле. Но для этого следовало освободить Иерусалим от сарацин.
От размышлений Бертрана отвлек голос Гайлара:
— Что это они там делают?
Слуга показал в сторону большого дуба, возвышавшегося посередине поля как зеленая башня. К нему двигалась группа мужчин. Слышались крики. Они кого-то тащили. Бертран вгляделся. Да, двоих. Те корчились и извивались.
— Вы их остановите, ваша милость?
Бертран молчал.
— Это королевские воины, — сказал Гайлар. — Ваша милость, эти люди — королевские воины.
— Боже, — пробормотал Бертран, осознав, что к дубу волокут двух воинов в ярких накидках войска, размещенного в Бордо. Один из группы уже забросил на ветку дуба веревку. Архиепископ дотронулся до усыпанного драгоценными камнями креста, в ужасе осознавая, что скоро станет свидетелем убийства.
— Вы должны их остановить, ваша милость.
— Не могу! Тогда придется объяснять, как я тут оказался. — Бертран оглянулся на дом на холме, который был еще виден, и беспомощно пробормотал: — Мой сын, Гайлар… я не могу рисковать. — Он посмотрел на слугу. — Сходи ты. Узнай, что случилось. Попробуй их остановить.
Гайлар помолчал, затем пустил коня через золотистую пшеницу. Бертран наблюдал, как двое из группы повернулись и подняли мечи. Тем временем через ветку дуба перебросили вторую веревку и всунули в петли головы французских воинов. Их пронзительные крики были хорошо слышны. Гайлар спешился и подошел. Затаив дыхание, Бертран смотрел, как спустя какое-то время один из группы махнул в сторону Гайлара рукой с зажатым в ней мечом. Слуга попятился и вскочил на коня.
А затем воинов вздернули на виселице.
— Ваша милость, — проговорил, запыхавшись, Гайлар, — они… — Он оглянулся на поле. — Я ничего не мог сделать.
Бертран не сводил глаз с дергающихся в петлях воинов.
— Они сказали, что это восстание против короля Филиппа, — вздохнул Гайлар. — Что они не принимают мирный договор, который король Филипп заключил с королем Эдуардом, и изгонят его войско, как фламандцы в Брюгге. Они сказали, бунт поднялся по всему герцогству.
Лувр, Париж 10 августа 1302 года от Р.Х.
— Королю Филиппу известно о вашем положении, и он удивлен, что вы, один из главных ростовщиков Парижа, не можете заплатить налог, — произнес казначей.
— Но у меня нет возможности, ваше величество, — взмолился пожилой иудей, простирая руки к Филиппу, сидящему в кресле с высокой спинкой за столом, устланным пергаментными свитками. — Я сделал все, что было в моих силах. Собрал долги, но еще много осталось. Смотрите. — Он развернул несколько свитков и показал на столбики цифр. — Если бы я располагал большим временем…
— А что, пяти месяцев недостаточно? — буркнул Филипп. Он подался вперед, положив локти на стол. — Я разочарован, Сэмюель. Придется принимать меры.
— Ваше величество, законы, какие установил для моего народа ваш дед, король Людовик, сильно затруднили получение долгов с христиан. Зачем платить, если тебе не угрожает тюрьма?
— Как ты смеешь всуе упоминать Людовика Святого? — произнес Филипп с угрозой в голосе.
— Ваше величество, Сэмюель не сказал ничего оскорбительного.
Филипп пристально посмотрел на хрупкого седого иудея, говорившего с иноземным акцентом.
— А вы почему ко мне явились?
— Рабби Илайя пришел поручиться за меня, — объяснил Сэмюель.
— Могу вас заверить, ваше величество, — проговорил Илайя, спокойно встретив враждебный взгляд короля, — Сэмюель заплатит свою долю, как только… — Продолжить ему помешал стук в дверь.
Филипп оглянулся.
— Я же приказал меня не беспокоить.
— Пойду посмотрю. — Ногаре отделился от стены, где стоял, наблюдая в молчании за разговором, и распахнул дверь. Через несколько секунд он вернулся. — Там гонец, сир, и чиновник из дворца. Явились по спешному делу.
— Только быстро! — раздраженно бросил Филипп, оглядывая двоих, вошедших в покои. — У меня сегодня много дел.
— Я привез весть из Фландрии, сир. — Гонец протянул Филиппу свиток.
Король его развернул. Через секунду его лицо окаменело. Закончив читать, он в отчаянии опустил руку. Свиток выскользнул из пальцев на пол.
— Что там, сир? — спросил Ногаре. Король не ответил, и он поднял свиток.
— Когда наше войско достигло Куртре, фламандцы уже осадили замок, — прервал тишину гонец. — У них были только пешие воины, но числом много большим нашего войска. Командовали ими главы гильдий и сыновья Ги де Дампьера.
Ногаре продолжал читать. Филипп положил ладони на стол, смяв один из пергаментов Сэмюеля.
— Там болотистая местность, сир, — продолжил гонец, — и наши рыцари не могли приблизиться. Кроме того, сильно мешали фламандские лучники. Тех, кому удалось подойти достаточно близко к их рядам, они сбивали с коней булавами.
— Поражение, — пробормотал Ногаре, заканчивая чтение.
— Убиты примерно тысяча рыцарей. Скоро доставят полный список потерь, но мне повелели известить вас, сир, о двух погибших. Графа Робера де Артуа окружили на поле. Наши воины не смогли его вызволить. А еще погиб… — Гонец опустил голову, чтобы не встречаться взглядом с Филиппом. — А еще погиб первый министр Флоте. Его нашли с перерезанным горлом на некотором отдалении от центра битвы. — Гонец поднял блестящие гневом глаза. — Они сняли со всех наших мертвых рыцарей шпоры, сир, и повесили в церкви в Куртре.
Филипп продолжал молчать. Илайя и Сэмюель нерешительно посмотрели на казначея. Тот ломал пальцы.
— Очень жаль, сир, но это сегодня не единственная дурная весть, — произнес доселе молчавший королевский чиновник. — В последний час во дворец поступила весть о бунте в Гиени. Пока не ясно, насколько он широк, но убиты много наших воинов и…
— Уходите. — Филипп встал, опираясь на стол.
— Сир?
— Уходите! — Король махнул рукой на дверь. — Все. Прочь!
— Но, сир, — нерешительно забормотал Сэмюель, — я…
— Прочь!
Гонец и чиновник ушли, после чего Ногаре, выпроводив за дверь двух иудеев и казначея, сам собирался выйти, но был остановлен резким окриком короля.
— Ногаре, останьтесь.
Министр двинулся обратно и со вздохом сложил на груди руки.
— Сир, мы получили ужасную весть. Я не стану притворяться, будто это не так, но мы можем ответить. Нужно только время собрать войско.
— Время? — пробормотал Филипп. — Время как раз у меня есть. А вот денег нет. Где их взять? Теперь, когда Флоте погиб… — Он хлопнул по столу с разбросанными там свитками. — Вы слышали казначея? Мои сундуки почти пусты. Как же я смогу воевать на два фронта? Как смогу подавить мятежи и отомстить за смерть моих знатных вельмож? Как это можно сделать без денег? — Филипп поднялся и принялся ходить по покоям. — Но все равно я найду деньги. Пока не знаю как, но обязательно найду. Иначе подданные перестанут меня уважать и все достигнутое на ассамблее Генеральных Штатов пойдет насмарку. Стоит только раз проявить слабость, Ногаре, и все: на меня тут же ринутся остальные враги, притаившиеся до поры до времени, — разные герцоги, графы, епископы. — Он повернулся к министру. — Мой дед никогда бы такого не допустил. Нашел бы деньги любым способом и собрал бы большое войско, чтобы усмирить Фландрию и вздернуть гасконских мятежников на виселице. — Филипп поежился и сжал воротник своего черного плаща. — Я в тупике.
— Сир, а что, если…
— Нет, Ногаре, — Филипп провел рукой по волосам, — больше облагать налогом духовенство нельзя. Это займет много времени и даст папе Бонифацию больше поводов для враждебных действий. — Неожиданно король схватил с пола пергамент и взмахнул им перед Ногаре. — Иудеи! Мой дед сделал это, когда ему понадобились деньги.
— Что, сир?
— Изгнал иудеев. Завладел их деньгами и собственностью и выпроводил из королевства. — Филипп вперился холодным взглядом в даль. — Я помню, как отец рассказывал о фургонах с сокровищами, которые подъезжали к дворцу. Там с боков сыпались золотые монеты. Вот что мы сделаем, Ногаре: отправим гвардейцев изгнать из королевства всех иудеев, затем продадим их дома и собственность на аукционе. А деньги и драгоценности сразу возьмем в казну. Из их должников тоже все выбьем. — Филипп положил свиток на стол. — Постараемся.
Ногаре задумчиво кивнул:
— Да, сир, это позволит вам быстро пополнить казну и снарядить войско во Фландрию. Но такая мера временная. Деньги быстро иссякнут, и вы лишитесь налогов, которые каждый год вам платили иудеи. В конечном счете мы можем потерять больше, чем приобретем. Изгоните иудеев, сир, обязательно, но озаботьтесь долгосрочной стратегией. Иудеи, конечно, богаты, но их мало. А вам нужны деньги укреплять власть и расширять королевство. — Ногаре улыбнулся. — Тамплиеры. — Филипп удивленно вскинул брови, и министр быстро продолжил: — В христианском мире богаче Темпла, наверное, только Церковь, и то сомнительно. Этот орден самый могущественный на Западе. У него сотни замков и поместий, многие из которых имеют большие доходы от земледелия и животноводства. Ему принадлежит власть даже в нескольких небольших городах. — Оживившись, Ногаре заходил по покоям. — Они владеют мельницами и пекарнями, магазинами и виноградниками. Дают деньги в рост и имеют особое дозволение папы брать проценты за долги, как это делают иудеи. У вас стоит недостроенный флот, сир. Так заберите себе их корабли!
— Вы хватили через край, Ногаре, — пробормотал Филипп.
Министр продолжил говорить, как будто не слыша.
— Они прибыльно торгуют шерстью, за плату перевозят на своих кораблях грузы и защищают купцов. Несомненно, их подвалы ломятся от сокровищ и святых реликвий. Сир, ни один король не может сравниться с ними в богатстве!
— Нет, Ногаре! — резко бросил Филипп. — Трогать Темпл нельзя. Иудеи — другое дело. По ним никто в королевстве горевать не станет. Но воины Христа? — Он покачал головой. — Нам не нужны новые волнения.
— Их не последует, — упрямо возразил Ногаре. — Когда на Запад пришла весть о падении Акры, почти все люди обвиняли тамплиеров.
— Однако их великий магистр единственный во всем христианском мире стремится вернуть Святую землю.
— И без всякого толка. Сир, людей больше не заботят ни рыцари, ни их Крестовые походы. Они хотят жить в сильном и способном противостоять врагам королевстве.
— Вы правы. — Филипп внимательно посмотрел на Ногаре. — Но почему Темпл богат и могуществен? А потому, что все два столетия существования ордена над ним имел власть лишь один папа.
Ногаре кивнул:
— Мне это известно. — Он на секунду замолк. — Но если на папском троне будет сидеть наш человек, все легко уладится.
Филипп замер.
— Мы сможем решить две проблемы одновременно, сир, — сказал Ногаре. — Пополним казну и разберемся с Бонифацием.
— Но такое вообще невозможно. — Филипп пожал плечами.
— Все возможно, сир. Бонифаций — всего лишь человек и притом развращенный. Вам известны все его дела. Так давайте позаботимся посадить на его место более достойного. Тем самым мы принесем христианству только пользу. — Ногаре подошел к королю. — Я давно думаю об этом. Богатства ордена дадут вам настоящую свободу. А папа нам поможет. Один удар в нужном месте и в нужное время, и Темпл падет.
Илайя вышел из дворца. Ожидавший его Сэмюель о чем-то спросил, но погруженный в мысли рабби ответил не сразу.
— Извини, Сэмюель. Что ты сказал?
— Я сказал, мои свитки остались у короля. — Он двинулся ко входу во дворец. — Пойду попрошу их вернуть. Они мне нужны.
Илайя схватил его руку.
— Разве ты не видел, как озабочен король? Пошли поговорим с казначеем. Я уверен, он сможет их забрать.
21
Королевский дворец, Париж 21 августа 1302 года от Р.Х.
Уилл остановил коня посередине потока. Ливень превратил улицу в реку. Еще час назад крыши домов были раскалены солнцем, а теперь с них поднимался туман.
Он вгляделся в человека, преградившего путь, и удивленно воскликнул:
— Саймон!
Конюх был без плаща и весь промок. Уилл спрыгнул с седла, разминая тело после долгой езды.
— Ты…
— Да, я жду тебя. Слуга во дворце сказал, ты должен сегодня вернуться. — Саймон бросил взгляд на прикрепленные к седлу Уилла сумки. — Где ты пропадал?
— Ездил по делам короля. А что случилось?
— Меня прислал твой друг рабби, — хмуро проговорил Саймон.
— Илайя?
— Да. Рабби искал тебя. Он озабочен… нет, «озабочен» не то слово. Когда я ему сказал, что ты, наверное, отбыл по делам короля, он захотел поговорить с сэром Робером. Но его тоже не оказалось. Сэр Робер куда-то уехал с инспектором на неделю. Тогда рабби заставил меня поклясться, что, как только ты вернешься, я передам тебе его слова.
— Какие слова?
Саймон подождал, пока двое прохожих прошлепают мимо по грязи.
— Он сказал, что ты живешь в логове волка.
— Вот как?
— И что ты должен к нему прийти. Но это будет нелегко. — Саймон схватил руку Уилла, когда тот собрался вскочить на коня. — Сегодня утром по городу разнеслась весть, что в Иудейский квартал ворвались гвардейцы. Король изгоняет иудеев.
— Из Парижа? — недоверчиво спросил Уилл.
— Из Франции.
— Я ничего не знал, — пробормотал Уилл. — Когда это началось?
— Люди говорят, на рассвете. — Уилл поднялся в седло, и Саймону пришлось запрокинуть голову. — Хочешь, я пойду с тобой?
— Не надо. Один я доберусь быстрее.
Уилл кивнул другу и пустил коня легким галопом, углубившись за Большим мостом в переплетение улиц, ведущих к Иудейскому кварталу. Из-за ливня улицы почти пустовали.
Очень скоро начали появляться признаки беды. Навстречу шли люди, много людей. И все с круглыми красными отметинами на одежде. Один человек нес на руках двух плачущих мальчиков. За ним тяжело ковыляла женщина с мешком на плече. Две рыдающие девушки шли, тесно прижавшись друг к другу. Их длинные распущенные волосы прилипли к спинам. Уилл увидел завязшие в грязи башмаки. Владелец слишком торопился и не стал за ними возвращаться. Люди в домах наблюдали за исходом. В одном из окон мелькнула веселая улыбающаяся рожа. А вот и квартал.
Здесь повсюду сновали королевские гвардейцы. Конь возбужденно заржал, и Уилл остановился. На его глазах гвардеец ударом ноги повалил человека на землю. Его жена пронзительно вскрикнула. Человек пытался подняться, заслоняясь от ударов, но подбежали еще двое и быстро втоптали его тяжелыми сапогами в грязь. Другой мужчина вопил, прижимая к груди мешок, который гвардеец пытался у него вырвать. Отовсюду слышались крики и треск ломающихся предметов. Двери многих домов были открыты и сломаны, пожитки разбросаны по грязи — красный плащ, золотой канделябр, серебряный кувшин. Дальше по улице Уилл увидел, как ему показалось, сваленную в кучу одежду, но подойдя ближе, понял: это тела мужчины, женщины. Возможно, некоторые были еще живы. Но это никого не интересовало. Один из гвардейцев криком приказал Уиллу остановиться, но тот, не обращая внимания, двинул коня по узкой боковой улице к дому Илайи. Из-под сломанных ставен синагоги выползали струйки дыма.
Распахнутая дверь оранжевого дома висела на одной петле. На этой улице было тише, но повсюду также виднелись признаки разорения. Уилл привязал коня к шесту у дома и вошел в темную прихожую. Услышав за дверью кухни шум, он выхватил меч, подаренный Уоллесом взамен сломавшегося в Фолкерке фальчиона. Уилл его редко использовал и еще не совсем привык.
Он распахнул дверь кухни и медленно вошел. Пожилая женщина сидела с широко раскрытыми глазами, прижавшись спиной к стене. Ее загораживал старик с кухонным ножом в руке. У камина, скорчившись, сидели трое, окружая четвертого, распростертого на полу. Уилл успел разглядеть пятна крови на его одежде и плитках пола, а лишь потом узнал.
— Боже. — Он вложил меч в ножны. — Илайя.
— Отойди! — приказал один из иудеев, поднимаясь.
— Уильям? — донесся с пола слабый голос.
— Лежите тихо, — сказал другой иудей, прижимая руку к груди рабби.
Только теперь Уилл увидел, что случилось с рабби. Старика ослепили. Из зияющих рваных дыр на щеки струйками стекала кровь. На месте дыр прежде были глаза.
Он опустился на колени и взял руку Илайи.
— Что здесь произошло?
— Королевские воины, — отозвался иудей, который показался Уиллу знакомым. — Они явились сюда на рассвете. Сказали, что король Филипп повелел нас изгнать и забрать все наше имущество. Любого, кто протестовал, избивали. Некоторых убили. Илайя пытался их урезонить.
— Дайте мне поговорить. — Илайя пробовал сесть.
— Рабби, не надо!
— Нет, Исаак. Я должен поговорить с Уильямом. Один.
Почувствовав в слабом голосе рабби приказ, все начали собираться. Исаак наклонился к уху Уилла.
— Он долго не протянет, а нам нужно уходить из города.
— Уходите. Я останусь с ним. — Уилл дождался, когда все иудеи покинут дом, и посмотрел на Илайю. Невозможно было поверить, что это тот самый старик книжник, всегда такой живой и энергичный. За свою жизнь Уилл видел много смертей, но это бессмысленное насилие над беззащитными людьми взывало к возмездию. — Саймон передал мне ваши слова. Если бы я что-нибудь знал о готовящемся изгнании, то…
— И я не ожидал такого, — прохрипел Илайя. Он повернул голову, и на щеки стало проливаться больше крови. — Но речь пойдет о другом. Мне важно тебя предупредить.
Прошло несколько секунд. Наконец Илайя тяжело вздохнул.
— Я был во дворце и случайно подслушал разговор короля с министром. Ты его, конечно, знаешь. Это Ногаре.
Уиллу пришлось придвинуться к нему вплотную — Илайя говорил еле слышно.
— Он сказал, папа им поможет.
Илайя замолк.
— В чем? — спросил Уилл. — Что это значит?
— Один удар, — пробормотал рабби. — Один удар в нужное время и в нужном месте, и Темпл падет. Понимаешь, Уильям, у него сундуки пустые. Вот почему он сегодня расправляется с нами.
— Вы хотите сказать, что он намерен расправиться с орденом?
— Не знаю, — выдохнул Илайя. — Это все, что я услышал из их разговора. Слова произнес Ногаре.
Уилл задумался.
— Невероятно. Папа не станет помогать королю.
— Станет, если сильно надавить. Или еще хуже.
Они помолчали.
— У короля действительно конфликт с Бонифацием, — быстро произнес Уилл, — но он никогда не пойдет против Рима.
— Как же так, Уильям? Ты сейчас смотришь на меня, на то, что сделали со мной по его повелению, и говоришь с такой уверенностью?
Уилл отвел глаза от изуродованного лица Илайи, содрогнувшись как от удара.
— Нет, Уильям, зря ты думаешь, будто в ответ на твои молитвы Бог прислал тебе Филиппа. — Илайя скривился. Каждое произнесенное слово доставляло ему сильную боль. — За его троном стоит дьявол. Но ты его не замечаешь, не хочешь замечать — ведь король обещал помочь тебе отомстить. А что это будут за деньги, которые он в следующий раз даст для твоих шотландцев? — Илайя слабо взмахнул рукой. — Это будут наши деньги. Все вымазанные в крови иудеев.
Уилл закрыл глаза.
— Как тебе не стыдно, Уильям! Как тебе не стыдно отказываться видеть правду. Ты позволил мести захватить себя целиком и теперь пробавляешься пустыми надеждами. Ты презрел данные тобой клятвы. Больше ста лет люди служили идеалам братства, а ты отказался продолжать их дело из-за стремления отомстить. — Дыша с присвистом, Илайя сжал руку Уилла с пугающей силой. — Ты, глава «Анима Темпли», позорно сбежал, даже не попытавшись помешать великому магистру, затеявшему свой Крестовый поход. Но ты не имел права так поступать. Не имел права подвергать забвению дела Эврара, твоего отца, Калавуна, меня. Как ты посмел так безрассудно растоптать наши надежды! Как ты посмел, Уильям! — Илайя вырвал руку и отвернулся, стиснув зубы.
— Не говорите так, Илайя, — произнес Уилл подавленным голосом. — Я не… — Закончить фразу не получилось. Все оправдания бегства из Темпла и отказа от братства застряли у него в горле.
— Ты являлся командором Темпла, человеком чести. Эврар при мне всегда называл тебя достойным сыном своего отца. Тебя избрали главой братства, члены которого сумели подняться над предрассудками своего века. Они трудились на благо всех людей независимо от веры. Ты был таким, Уильям. И каким стал? Злым, ожесточенным. Наемником. Порученцем короля — тирана, вора и лгуна.
— Илайя, прошу вас…
— Филипп такой же злодей, как Эдуард.
Уилл, опустив голову, думал о цели, с какой прибыл в Париж с Уоллесом. С тех пор прошло несколько лет. Филипп продолжал кормить их обещаниями. Уилл думал о мизерных деньгах, которые король давал шотландцам, чтобы они отвлекали силы Эдуарда на севере. Он все это знал, но не позволял себе задумываться. Неспособный двинуться против течения, он старался держаться на воде, дрейфовать. Илайя наконец сдвинул его с мертвой точки.
— Я, — с усилием выдавил он, — не знаю, что делать. «Анима Темпли» возглавил Гуго де Пейро, союзник короля Англии. Тогда в Стирлинге меня должны были на следующее утро казнить, и Эдуард накануне пришел ко мне в камеру. Ему очень хотелось знать, почему я оказался в войске Уоллеса. Так он признался в своем глубоком презрении и к Темплу, и к братству, и к идиоту Гуго, которого цинично использовал, когда была нужда. Нет, Гуго никогда не позволит мне вернуться, я в этом уверен. Робер де Пари, мой единственный союзник в Темпле, и тот общается со мной неохотно. Вот что я наделал. — Уилл вгляделся в свои ладони, почти ожидая увидеть на них грязь. — Моя дочь давно от меня отвернулась. Война, в которой я проливал кровь, затянулась. Уоллес и его люди ушли в подполье. — Он покачал головой. — Понимаете, рабби, я заблудился.
— Надо искать выход. — Илайя нащупал руки Уилла и сжал. На сей раз очень слабо. — Поклянись, что ты будешь искать и найдешь. Поклянись памятью своих близких. Не позволь их надеждам умереть с тобой. Пусть наше дело останется жить в поколениях.
— Но как я смогу?.. — Почувствовав, что руки рабби выскользнули из его рук, Уилл схватил старика за плечи. — Илайя! Вы меня слышите? Я клянусь. Клянусь!
Но мертвый рабби молчал, глядя на него пустыми глазницами.
Темпл, Париж 28 августа 1302 года от Р.Х.
Пламя свечей колыхалось, и Мартину де Флойрану казалось, будто тени чуть покачиваются.
— Спустя сорок дней почерневший и опаленный свирепым солнцем Персиваль прибыл на эту землю и в отдалении увидел разрушенную башню. — Человек в сверкающем плаще, похожем на рыбью чешую, простер руку.
Мартин последовал за ней глазами, и ему показалось, что он видит эту темную башню за спинами выстроившихся вдоль стены братьев в масках. В душном помещении его знобило. Он с трудом подавил желание обхватить свою голую грудь руками. Стоя на коленях в одной лишь набедренной повязке, Мартин чувствовал себя голым под взглядами людей, надвинувших на глаза капюшоны. Его чуть подташнивало. Это началось еще во время ночного бдения, когда он стоял на коленях в темноте, объятый страхом и восторженным предчувствием. Мартин давно с нетерпением ждал этого момента, но когда он наступил, все было не так, как он ожидал. Дядя говорил, что этот замечательный день навсегда останется в его памяти. Но сейчас Мартин не чувствовал ничего, кроме противного страха.
— Персиваль вошел в башню и поднялся по винтовой лестнице в покои на самом верху. Они оказались пусты. На покосившемся помосте стоял сломанный трон. Окна покоев выходили на безмолвную, безжизненную пустыню. Пол вокруг помоста был усыпан человеческими костями.
Человек в плаще отступил в сторону, и Мартин вздрогнул, увидев действительно усыпанный костями пол. Свечи отбрасывали на них красноватое сияние.
— На троне сидел истощенный человек с опущенной головой.
Двое в масках двинулись вперед и раздвинули покрывающую стену черную ткань, которую Мартин прежде не замечал. За ней открылась ниша с помостом, где на разбитом троне сгорбившись сидел человек в плаще с капюшоном. Мартин затаил дыхание. Человек поднялся, чуть подавшись вперед, и простер руки ладонями вверх.
— Служи мне, — прошептал он скрипучим голосом. — Мой народ погиб, моя армия разгромлена. Служи мне.
Мартин посмотрел на братьев в масках, ища поддержки. Но пятьдесят четыре головы белых оленей взирали на него без участия. Человек заковылял к нему, и теперь Мартин мог чувствовать исходящий от него смрад.
— Служи мне! — Человек сбросил с плеч плащ.
Мартин с трудом подавил крик. Под плащом у человека оказалась лишь грязная набедренная повязка. И он весь был с головы до ног вымазан кровью. Она капала со слипшихся волос, стекала по щекам. У его ног быстро собралась лужица. Мартин увидел, что от трона к нему ведут кровавые следы.
— Что скажешь, Персиваль? — спросил человек в блестящем плаще. — Ты станешь ему служить? Будешь за него сражаться?
— Нет, — ответил Мартин, мотнув головой. — Нет!
Окровавленный опустился на пол, и его заслонил человек в блестящем плаще.
— И когда Персиваль отказал кровавому королю, день сразу сменился тьмой.
Мартин не мог остановить дрожь, когда все вокруг припали к полу и погасили свечи. Тишину нарушало лишь шуршание одежды и его порывистое дыхание. Он стоял на коленях, мучимый неизвестностью и моля Бога, чтобы все это наконец закончилось.
— Затем внезапно занялась заря. И она была нежна и прекрасна. — Голос человека в плаще подрагивал от благоговения. Он перестал прикрывать свечу рукой, и свет стал ярче. — Башня исчезла, и Персиваль оказался в зеленом лесу, где на поляне щипал траву белый благородный олень с великолепными рогами. Между деревьями Персиваль заметил величественную крепость со многими башенками и шпилями. Многоцветные флаги освещало утреннее солнце, свежий ветерок доносил чистые трубные звуки. Персиваль двинулся туда, зная, что найдет там товарищей, но крепость окружал широкий ров с водой, а мост был поднят. У рва стоял рыцарь в белоснежной мантии, не запятнанной ни кровью, ни грязью.
К человеку в плаще подошел другой и зажег свою свечу от его пламени. Когда фитиль вспыхнул, Мартин увидел перед собой высокого рыцаря в белой мантии и закрывающем лицо шлеме.
— Ты пойдешь со мной, Персиваль? — спросил рыцарь. — Мы перейдем вброд ров и войдем в замок. И нам будет там хорошо. Ты пойдешь со мной?
— Да, — прошептал Мартин. — Я пойду с тобой. — Он возвысил голос и вскинул голову, начиная понимать призрачность своих страхов. И теперь уже переживал, не заметил ли кто его трепета.
— Ты выбрал свой путь, — произнес человек в блестящем плаще. — И это мудрый выбор. Ты остался верен клятве, не поддался искушению и страху. Теперь тебе предстоит пройти последнее испытание. Самое рискованное. Но если ты мне повинуешься, все будет хорошо. Ты мне повинуешься, Персиваль?
— Я тебе повинуюсь.
— Тогда докажи! — Человек согнулся и откинул капюшон, открыв скалящийся череп.
Мартин в ужасе отпрянул. А человек в блестящем плаще протянул небольшой золотой крест.
— Плюнь на него. Докажи свою преданность. Докажи, что ты член нашего братства. Сделай это сейчас, или будешь наказан!
Мартин закрыл глаза, наклонился и, повторяя про себя «Отче наш», уронил на крест несколько капелек слюны.
Человек в плаще из рыбьей чешуи убрал крест. Затем поставил свечу на пол и сжал ладонью свою маску в виде черепа. Мартин подумал, что он собирается ее снять, но человек в плаще только что-то с ней сделал. Она изменилась. Теперь на Мартина смотрел молодой рыцарь с белым скуластым лицом и волевым подбородком. Длинные каштановые волосы спадали на лоб и виски.
— Ты прошел испытание, Мартин де Флойран. Теперь ты рыцарь. Вставай и прими поздравления братьев.
Человек в плаще отступил назад. Мартин с усилием поднялся. Рыцари сняли маски оленей и по очереди стали подходить к нему и целовать в обе щеки. Однако Мартин по-прежнему видел перед собой брызги своей слюны на оскверненном символе Христа.
22
У замка Винсеннес, королевство Франция 20 июня 1303 года от Р.Х.
На заболоченном берегу реки, в зарослях бледно-золотистого тростника высматривала рыбу цапля, стоя неподвижно, как часовой на посту. Чуть дальше на голубой воде покачивались утки. Их резкие пронзительные крики напоминали смех безумца. Над ними другие птицы отважно боролись с порывами ветра. А еще выше проплывали перистые облака.
Справа, довольно далеко от цапли, разворачивалась королевская охота с почти сотней участников. Егеря вели собак на коротких поводках, не позволяя им даже тихо заскулить. Непослушная получала удар палкой по задним лапам. Плотно прижав уши, собаки вынюхивали дичь. За егерями двигалась кавалькада придворных — министры, высшие чиновники, графы и герцоги в ярких бархатных плащах и шляпах, украшенных павлиньими и лебедиными перьями. Между конями сновали пажи и оруженосцы, подтягивая сбрую и передавая господам бурдюки с вином.
Главный сокольничий сэр Генри пустил коня вперед, решив отдать распоряжения двум слугам, несущим на спинах клетки, где на обложенных войлоком насестах сидело больше дюжины разных ловчих птиц: кречеты, крупные соколы, пара больших ястребов, красивый сакер и несколько серых сапсанов. Возбужденные криками уток хищники качали скрытыми под колпачками головами. Слуги терпеливо ждали, когда охотники решат, каких птиц выпускать. Охота шла уже несколько часов с ястребами и четырьмя соколами. В сумках лежали тушки трех диких уток, двух зайцев и одного фазана.
К сокольничему на лоснящейся черной кобыле подъехал Филипп.
— Сэр Генри, давайте проверим сноровку вашего нового питомца.
Генри поклонился и дал знак помощнику открыть одну из клеток. Придворные заулыбались, наблюдая, как слуга отвязывает пестрого сакера и, крепко держа за путы, усаживает на рукавицу сэра Генри. На рукавице Филиппа сидела Мейден. Он подъехал вплотную к Генри, глянул на реку. Утки переместились немного дальше по течению, но цапля оставалась на месте.
Генри произнес молитву за успех охоты и благополучное возвращение птиц:
— In nomine Domini volatila cali erunt sub pedibus tuis. Во имя Господа птицы небесные будут у твоих ног.
Филипп улыбнулся:
— Считаю до трех.
Слуги сняли с голов соколов колпачки, и птицы взлетели. Сакер воспарил наверх и влево от реки. Генри едва слышно чертыхнулся. Мейден подлетела к ближайшему дереву и грациозно устроилась на ветке. Филипп внимательно наблюдал, как она чистит дымчатые перья, а затем расправляет крылья для полета. Через несколько секунд Мейден взлетела. Все восхищенно наблюдали, как, используя воздушные потоки, соколиха поднимается все выше к облакам. Сакер последовал за ней. Утки, почуяв опасность, затихли, но цапля даже не подняла голову. Два хищника теперь превратились в серые пятнышки на бескрайнем небе.
К королю подъехал Уилл.
— Она действительно прекрасна, сир.
Филипп улыбнулся, не отрывая ледяных глаз от соколов.
— И давно вы ее натаскиваете, сэр Генри?
Филипп скосил на него глаза.
— Я натаскивал ее сам. И у меня ушло на это двадцать пять дней.
— Самый короткий срок, за какой натаскивают соколиных птенцов, — заметил Генри.
— Я благодарю вас за милость, сир, — продолжил Уилл. — Охота доставила мне огромное удовольствие. Ведь тамплиером запрещено охотиться. Разве только на львов.
— Так у вас смиряют гордыню? — насмешливо проговорил Филипп.
— Устав не меняли со дня основания ордена.
Филипп окинул Уилла внимательным взглядом.
— Я удивляюсь, Кемпбелл, почему вы так долго оставались тамплиером, если орден вам настолько неприятен.
Уилл под этим взглядом внутренне поежился. Он не оставлял попыток войти в доверие к королю, но пока безрезультатно. К тому же всю первую половину года Филипп провел во Фландрии.
Ограбив иудеев, он направился отомстить за поражение у Куртре. В результате графство Фландрия надолго покорилось Франции. Вернувшись триумфатором в Париж, Филипп перевел свой двор в замок Винсеннес, где жил в детстве.
— Для меня превыше всего был долг, — ответил Уилл, пожимая плечами. — Я вырос в Темпле. Там мой дом и моя семья. Прозрение пришло не сразу. Потребовалось время, чтобы посмотреть на все другими глазами. Но, даже осознав свое несогласие с идеалами и уставом ордена, с его старейшинами, живущими золотым прошлым, которое уже никогда не вернется, я боялся его покинуть. И только союз с Эдуардом против моего отечества дал мне смелости сделать то, о чем я давно раздумывал.
Филипп кивнул, видимо, удовлетворенный ответом.
— Я слышал, на прошлой неделе вы получили весть из Шотландии. Полагаю, у нашего друга, сэра Уильяма, все благополучно.
Теперь Уилл встревожился уже по-настоящему. Значит, король за ним следит.
— Весть пришла не от Уоллеса, а от моей сестры. — Он не желал заводить разговор на щекотливую тему.
Письмо от Изенды было первым за все эти годы. Маргарет вышла замуж на племянника мужа Иды. Ждет ребенка. Письмо было отправлено пять месяцев назад. Значит, она уже родила. Дэвид вернулся к Уоллесу в Селкерк, но когда вождь ушел в подполье, он вернулся в Элгин, где пошел на службу к знатному лорду. Племянник победил в двух турнирах. Изенда писала, что за Элис ухаживает один из его друзей. Уилла порадовало, что Грей прислал к ним Кристин. Теперь, когда приспешники Эдуарда начали охоту за мятежниками, оставаться в Селкерке ей сделалось опасно.
После смерти Илайи Уилл ощутил себя еще более одиноким, несчастным и виноватым. Письмо сестры пробудило воспоминания. Ему захотелось бросить все и вернуться в отечество. В конце концов у него были родственники, семья. Может быть, еще не поздно начать жить как все нормальные люди? Он думал о Кристин, о том, что еще не все потеряно. Тем более что Роуз по-прежнему не желала замечать его присутствие. Когда он окликал ее в коридоре, она лишь ускоряла шаги, не поворачивая головы. Постепенно он перестал обращаться к ней, и теперь они просто молча проходили мимо друг друга.
Но Уилл не забывал клятву, данную Илайе. Разговор с рабби неожиданно всколыхнул в нем осознание, что он по-прежнему верит в идеалы «Анима Темпли» и по-прежнему считает себя его главой. Никто снимал с него этого звания, кроме его самого, и постепенно Уилл снова начал натягивать на себя мантию. По ночам во дворце он постоянно размышлял, что сделали бы на его месте отец, Эврар, сенешаль и другие. Вокруг вновь начали собираться их призраки и нашептывать советы. В конце концов он укрепился в мысли, что в первую очередь нужно проверить достоверность того, что тогда случайно услышал Илайя.
Восторженно переговариваясь, придворные поднимали головы к небу, где под облаками кружил сакер. Но Мейден нигде видно не было.
— Готовьте приманку, — крикнул Филипп оруженосцам. — На всякий случай.
— В ваше отсутствие, сир, я получил весть и от сэра Уильяма Уоллеса, — рискнул произнести Уилл. — Ходит слух, будто этим летом Эдуард опять пойдет на Шотландию. Уоллес интересуется, можем ли мы продолжать рассчитывать на вашу помощь деньгами. Он также надеется, что вы вместе с папой надавите на Эдуарда.
При упоминании папы лицо Филиппа посуровело, и Уилл пожалел о сказанном. Отношения между королем и папой были натянуты до предела. Он собирался перевести разговор обратно на Темпл, но не успел.
В небе появилась Мейден. Ярко освещенная солнцем, она стремительно ринулась вниз и как ударом молнии поразила ничего не подозревающую цаплю. Ее острые когти впились ей в голову. Вскоре подоспел сапсан, и они вместе начали терзать поверженную добычу. Разумеется, сердце цапли досталось победительнице Мейден.
Уилл украдкой посмотрел на Филиппа. Лицо короля освещала свирепая радость. Мейден и Филипп являлись родственными душами. Он точно так же целеустремленно преследовал добычу, порой гораздо крупнее его самого, а затем безжалостно с ней расправлялся. Фландрия усмирена, мятеж в Гиени жестоко подавлен. Сейчас подходила очередь папы Бонифация. В первый раз с тех пор, как Илайя рассказал ему о подслушанном во дворце разговоре, Уилл почувствовал страх. Если Филипп действительно намерен взяться за Темпл, то будет действовать как эта хищная птица — неумолимо и жестоко.
Словно угадав его мысли, рядом с королем материализовался Гийом де Ногаре. На министре было его обычное черное одеяние, однако вокруг плаща шла та же самая алая окантовка, что и вокруг королевской печати, хранителем которой он стал после гибели Флоте.
— Сир, — громко произнес Ногаре, бросив подозрительный взгляд на Уилла, — егеря видели в лесу следы кабана.
— Неплохо. — Филипп повернулся к придворным. — Что скажете? Загоним еще одну дичь и отправимся пировать?
В ответ ему раздались радостные возгласы. Филипп улыбнулся и пришпорил коня в сторону леса.
Замок Винсеннес, королевство Франция 20 июня 1303 года от Р.Х.
Роуз водила гребнем по густым черным волосам королевы. В некоторых местах зубцы застревали, и она принималась распутывать. Королева сидела, закрыв глаза, давая Роуз возможность как следует ее рассмотреть. С тех пор как двор прибыл в замок — две недели назад, — королева пребывала в дурном расположении духа. Видимо, потому, что король не пожелал взять ее с собой во Фландрию. Над верхней губой Жанны были заметные маленькие волоски. Маргарита предлагала их выщипать, но королева не пожелала.
Жанна была равнодушна к наведению красоты — ее больше интересовали книги и музыка, — не то что придворные дамы, проводившие время в обществе венецианских купцов. Ароматное мыло, гребни из слоновой кости, драгоценные ожерелья — ни о чем другом они не могли думать. Восхищались платьями друг друга в коридорах дворца, а затем злословили на сей счет за ужином в Большом зале. Как известно, служанок не замечают, и Роуз часто приходилось слышать язвительные замечания, какие они отпускали одна про другую. Она вообще вела себя не как остальные камеристки, которые выпрашивали у Жанны разные безделушки, а потом порхали по покоям, изображая принцесс, и судачили о мужчинах. Однажды, проходя по темному коридору, Роуз увидела Бланш с одним из слуг. Он прижимал ее к стене и, засунув руки под платье, целовал в шею. Ее поразило тогда лицо Бланш. На нем не было ни тени смущения. Лишь одна страсть.
— Интересно, кого они добыли на охоте?
Роуз вздрогнула, осознав, что королева открыла глаза и смотрит на нее.
— Я слышала, кабана, — ответила Маргарита, занимавшаяся платьями королевы. — Что вы желаете надеть на вечерний пир, мадам?
— Выбери сама.
В зеркале Роуз увидела, как Маргарита улыбается.
— Я думаю, красное с золотым. Да. Это будет красиво. — Маргарита радостно закивала. — Король не сможет оторвать от вас глаз.
Жанна неожиданно помрачнела.
— Оставьте меня на время. Я желаю поговорить с Рози.
— Конечно, мадам. — Маргарита укоризненно взглянула на Роуз и вышла, увлекая за собой Бланш и еще трех камеристок.
Сдерживая дрожь в руках, Роуз продолжала причесывать королеву.
— Я выросла в этом доме, Рози, — начала Жанна мягким, чуть сонным голосом. Ее глаза опять закрылись. — Меня привезли сюда ребенком, после смерти отца. Вскоре мать снова вышла замуж и отправилась в Англию. А со мной рядом все время находился Филипп. Учил меня сидеть в седле и всему остальному. Мы были как брат и сестра. А потом он стал моим мужем. Я люблю его с тех пор, как помню себя. — Жанна открыла глаза и сжала запястье Роуз, остановив гребень. — Мой муж красивый мужчина, это знают все. И потому я боюсь, как бы твоя страстная влюбленность не переросла в одержимость. Это очень опасно.
Отрицать что-то и оправдываться было бесполезно. Справедливость слов королевы подтверждали щеки Роуз, вспыхнувшие ярким румянцем.
Жанна отпустила ее руку.
— Ступай. Пришли Маргариту. Она закончит с моими волосами.
Роуз положила гребень и нетвердой походкой направилась к двери. Вошла в опочивальню камеристок. Стоявшие в круг девушки повернулись к ней. Разумеется, они все знали. Роуз сгорала от стыда, чувствуя себя перед ними совершенно раздетой. И Филипп тоже? Подумав об этом, она чуть не вскрикнула.
— Неужели ты действительно веришь, что он когда-нибудь на тебя посмотрит? — прошептала Маргарита, намеренно задержав взгляд на шрамах на руке Роуз.
За ней последовали другие девушки. Роуз подошла к окну и уставилась в него невидящим взглядом.
— Тебе надо быть осторожной, Рози, — тихо проговорила сзади Бланш. — Королеве это очень не нравится. Среди придворных так много красивых мужчин. На твоем месте я бы закрутила роман с кем-нибудь из них. Ты так хороша собой. Даже если не хочется, притворись. Пусть мадам думает, что ты забыла короля.