Закрыв за собой дверь, он перенес с кровати на комод дорожный плащ и меч.

— Я только что вернулся.

Она примостилась на краю кровати, положив руки по обе стороны. Такая маленькая в широком синем плаще.

— Я не знала о твоем отъезде.

Уилла поразило отчаяние в ее тоне. Он вздохнул.

— Знаешь, мне даже в голову не пришло сообщать тебе о нем. Не думал, что это тебе интересно.

Роуз что-то пробормотала, уткнувшись взглядом в пол. Затем подняла глаза.

— Я пришла поговорить.

Уилл сел рядом и осторожно взял ее руку в свои.

— Я слушаю.

— Понимаешь, Филипп…

Роуз осеклась и долго молчала. Уилл решил, что она вообще больше ничего не скажет, но дочь вдруг быстро и сбивчиво заговорила:

— Он и я… мы… мы… у нас любовная связь… — Закончив, она посмотрела на него. Ему показалось, даже с каким-то вызовом. Не дождавшись от отца реакции, Роуз продолжила: — Но в последние месяцы он изменился. Стал холоден… — Она быстро отвела глаза. — И груб.

Уилл сжал ее руку, не представляя, что тут можно посоветовать.

— Но я здесь не из-за этого. Отец, они с Гийомом де Ногаре замыслили погубить Темпл и забрать в казну его богатства. Я слышала своими ушами.

— У них ничего не выйдет.

— Тебе об этом известно?

— Да. И я не позволю ему погубить Темпл.

Роуз покачала головой:

— Ты не знаешь, на что он способен. — Она прикусила губу. — Внутри этого человека скопилось много злобы. Он меня пугает.

— Тогда почему ты с ним?

Роуз вырвала руку и встала.

— Как я могу отказать королю?

Уилл тоже поднялся на ноги, боясь, что она выбежит за дверь и все опять пойдет как прежде.

— Извини, мне не следовало так говорить. — Он сжал ее плечи. — Ты права, Роуз. Права. Филиппа надо бояться. Он мстительный, бездушный и жестокий, не щадящий никого и ничего, что мешает воплощению его честолюбивых замыслов. Но я понимаю твое… — Он замялся. — …увлечение, поскольку знаю: он может быть очень обаятельным. Я сам был им очарован несколько лет, прежде чем мои глаза раскрылись на его жестокосердие. — Уилл улыбнулся и провел пальцем по ее щеке. — Не тужи, я помогу тебе скрыться там, где он тебя не достанет.

— Где? — тихо спросила она.

— В Шотландии. У моих сестер, Изенды и Иды.

— А ты?

Уилл молчал. Больше всего сейчас он хотел немедленно отправиться с дочерью в конюшню, увести оттуда двух коней и быстрее ветра помчаться к гавани. Там они найдут какой-нибудь купеческий корабль и к июню смогут добраться до Шотландии.

— Я должен остаться, — произнес он с огромным трудом. — Надо спасать Темпл от короля и Ногаре.

— Как?

— У меня доверительные отношения с папой. — Уилл подошел к комоду и надел пояс с мечом. — Он поможет.

Роуз посмотрела на него с тревогой.

— Куда ты собрался?

— У меня назначена встреча с Робером у прицептория. Он должен был поговорить с инспектором по неотложному делу. Потом я попрошу его вызвать Саймона: он поможет тебе добраться до Шотландии. — Уилл подошел к ней. — А сейчас иди к себе в опочивальню, собери вещи и жди. Я вернусь за тобой через несколько часов. Потерпи, скоро твои мучения закончатся.



Они вышли в коридор. Роуз проводила отца глазами, пока тот не скрылся из виду. Ей очень хотелось его окликнуть, но страх победил, и она направилась по тускло освещенным коридорам обратно в королевские апартаменты, залитые бронзовым сиянием закатного солнца.

При ее появлении Ногаре нетерпеливо встал.

— Что? — холодно спросил Филипп, откинувшись на спинку кресла.

Роуз отвернулась, не в силах перенести их взгляды. Она чувствовала, как в ней горячей волной поднимаются стыд и боль. Перед ней стояло лицо отца, его преисполненные любовью и заботой глаза. Она уже забыла, что это такое, когда на тебя так смотрят. Это было в очень далеком детстве, в Акре. Чувствуя подступающую тошноту, Роуз быстро подняла глаза на Филиппа, встретив в его взгляде одно лишь черствое высокомерие. Она прежде не могла представить, насколько бесчувствен король. Даже занимаясь с ней любовью, он сдерживал свою страсть, оставаясь холодным. Быть с ним в постели — все равно что лежать со статуей.

— Говори! — бросил Ногаре, заставив ее вздрогнуть. — Почему ты молчишь?

— Ему известно о вашем желании завладеть богатствами Темпла, — пробормотала она. Слова застревали у нее в горле.

Филипп встал и направился к ней.

— Это мы знаем. Что еще он сказал? — Король сжал ее подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Говори, Рози, что еще сказал твой отец? Он мой враг? Пытается сорвать мои планы? Он в союзе с папой?

— Отпустите. Вы делаете мне больно.

Филипп смягчил тон, но захвата не ослабил.

— Подумай, Рози, кто тебе дороже: отец, давным-давно от тебя отказавшийся, или твой король? — Он распахнул полы ее синего плаща и положил ладонь на живот. — Который позаботится о тебе.

Роуз скосила глаза вниз на его руку, обхватившую ее живот, который уже начинал увеличиваться, и тяжело вздохнула.



Когда Роуз закончила говорить, Филипп ее отпустил, и она скользнула мимо него в свою опочивальню, закрыв за собой дверь. Через секунду до них донеслись ее всхлипывания.

Ногаре заходил туда-сюда по комнате. Его лицо горело яростью.

— Коварный подонок! С него надо живьем содрать кожу!

Филипп вгляделся в окно.

— Нужно в точности выяснить, какой вред он нам нанес. Знает ли еще кто-то в Темпле о нашем плане, кроме Пари, и как давно Кемпбелл в доверии у Климента. — Он повернул голову к министру. — И действительно ли отправлено послание Жаку де Моле.

— Отправлено, — заверил его Ногаре, продолжая возбужденно ходить. — Для надежности я послал с папским гонцом гвардейца. — Он подошел к Филиппу и понизил голос. — По крайней мере, сир, вы теперь избавились от двух проблем. — Он жестом показал на смежную дверь, за которой по-прежнему слышались всхлипывания Роуз. — От предателя и его дочери.

Филипп посмотрел на него.

— Нет, ее мы еще можем использовать. Как стимул, если Кемпбелл откажется говорить.

— О, этот висельник заговорит, сир. Еще как заговорит. — Глаза Ногаре сузились. — А вот его дочь и вынашиваемый ею ублюдок вам сейчас совершенно не нужны. В конце концов она родит, и что тогда? Связь с ней еще можно объяснить вашей тоской по усопшей супруге, но ребенок…

— Довольно! — оборвал его Филипп. — Доставьте мне Кемпбелла! Немедленно. Он отправился в Темпл, а значит, не мог далеко уйти. Возьмите дворцовых стражей, пусть его перехватят.

— Кемпбелл вряд ли расскажет нам что-либо существенное, сир. Как мы будем действовать дальше, после того как расправимся с ним?

— Дальше? — Голубые глаза Филиппа вспыхнули. — Подождем приезда Жака де Моле. А тем временем обнародуем свидетельства Эскена де Флойрана. Принудим Климента к действиям. Ему придется начать дознание, какие бы чувства его ни переполняли. Народ потребует. Сразу, как разберетесь с Кемпбеллом, начинайте готовить аресты великого магистра и его старейшин. Обвинения будут основаны на свидетельствах Флойрана, но мы не должны забывать, с кем имеем дело. Орден тамплиеров существует два столетия. Их мантия является символом чистоты и благородства. Они воины Христа и овеяны ореолом славы и святости. Против них должны быть выдвинуты серьезные обвинения.

— Не беспокойтесь, сир, — тихо произнес Ногаре. — Я не забыл, в чем обвиняли моих отца и мать.[25]

35

Дорога к Темплу, Париж 14 мая 1307 года от Р.Х.

Уилл бежал к воротам Темпла. Близились сумерки, солнце уже погрузилось за крыши домов и шпили соборов. Позади на острове Сите колокола Нотр-Дама зазвонили к вечерне. Звук прошел по реке и волнами прокатился по городским кварталам. К нему постепенно присоединились колокола других церквей. Уилл пытался настроиться на разговор с Робером: интересно, чем закончилась его встреча с Гуго, — но не мог думать ни о чем, кроме дочери. В нем бурлили гнев, надежда, страх и радость. Его пугала мысль, что Роуз передумает и откажется уходить из дворца. У ворот торговцы спорили о чем-то с городскими стражниками. Он миновал их и припустил еще быстрее. Остановился, лишь когда показалась дубовая роща у стены прицептория. Здесь он сошел с дороги и медленно побрел, пытаясь отдышаться. Глаза заливал пот. Впереди у деревьев Робера он не увидел. Уилл выпрямился, вытер лицо рукавом и осмотрелся. Сзади послышался стук копыт. Пятеро всадников ехали по дороге легким галопом, поднимая за собой пыль. Он проводил их глазами.

— Кемпбелл.

Уилл обернулся. Вгляделся в деревья.

— Робер!

В тени под ветвями что-то мелькнуло. Уилл направился туда. Неожиданно хрустнули ветки, и навстречу ему из кустов вышел человек. Он глянул на меч в его руке и выхватил свой. За спиной возник неясный шум, и в одно мгновение его окружили четверо. Затем появился пятый. Он ринулся с мечом на Уилла, тот искусно отразил его выпад, а следом нога в кольчужном сапоге свирепо ударила Кемпбелла под колени. Уилл охнул и повалился вперед с поднятым мечом, пытаясь отразить удар первого. Но тут же получил еще пинок в бок, а потом в спину. Затем кто-то наступил ему на руку, держащую меч, заставив вскрикнуть от боли. Уилл пытался загородиться свободной рукой от обрушивавшихся на него сапог и кулаков, но тщетно. Наконец сильный удар по голове погрузил его во тьму.



Его привел в сознание странный тягостный гул, тихий и быстрый, похожий на биение сердца. Гул разрастался, отражаясь эхом от тьмы. Было ощущение, как будто он скользит под водой. Где-то далеко наверху над ним нависал мир. Неожиданно Уилл вынырнул на поверхность. Его тащили по коридору лицом вниз. Ноги волочились по каменным плиткам. Мелькали вспышки факелов, полы плащей. Теперь он понял: гул — шаги тех, кто его тащил. Уилл испытывал такую слабость, что даже не мог поднять голову. С грохотом открылась дверь, дохнуло сквозняком. Его похитители остановились. Что-то громко заскрипело, и затем Уилла снова поволокли вниз по узкой, провонявшей прогорклым ладаном лестнице. Наконец в тускло освещенном помещении его усадили на табурет и, заломив назад руки, связали веревкой. После чего вылили на голову ведро ледяной воды.

Одну стену в комнате закрывала черная занавесь, у которой стоял человек, облаченный в плащ, сшитый из множества маленьких кружочков блестящего шелка. Он сбросил капюшон, и Уилл встретился с мрачным взглядом Гуго де Пейро. Время не пощадило лицо инспектора: появились морщины на лбу, у рта и вокруг глаз; некогда черная борода теперь поредела и поседела. Он рассматривал Уилла задумчиво и с некоторым любопытством.

Из тени к нему приблизился некто в простой белой мантии и маске в виде оленьей головы. Такие же маски были на тех, кто напал на него в роще. Человек что-то пробормотал. Гуго кивнул и посмотрел на Уилла.

— Поверить не могу — все эти годы ты находился в Париже. Робер давно об этом знает?

Уилл с трудом сглотнул. Запах ладана стал ощущаться острее.

— Что ты с ним сделал? — спросил он хрипло. — Где Робер?

— Как тебе удалось настроить его против меня? — Гуго шагнул вперед. — Как ты заставил Робера пойти на предательство?

— Ты говоришь о предательстве как о чем-то ужасном, но сам предаешь очень легко.

Тотчас на висок Уилла обрушился кулак в кольчужной рукавице, и он обмяк на табурете. Но лишь на пару секунд. Странно, но шок вернул его к жизни. Выплюнув кровь, он пристально посмотрел на инспектора.

— Я верил тебе, Гуго. Потому и призвал в братство. Верил, что ты понимаешь наши устремления. А ты извратил их.

Человек в маске снова замахнулся, но Гуго его остановил.

— Но не я, а ты, Кемпбелл, бросил братство. Если оно так много для тебя значило, почему ты сбежал? Впрочем, тем самым ты предоставил мне возможность сделать то, чего при твоем управлении никогда бы не случилось. Ты и Робер, вы оба видели не дальше своего носа. Вот Эврар, живи он дольше, мог бы привести нас к величию. Этот человек по-настоящему понимал значение «Анима Темпли».

— Ты ничего не знаешь об Эвраре и его устремлениях, — прохрипел Уилл, кипя гневом. Как посмел негодяй упомянуть его наставника и друга!

— Не знаю, говоришь? — Гуго подошел к сооружению, напоминающему алтарь, и что-то взял.

Когда он вернулся в круг света, Уилл увидел в его руках «Хроники» Эврара в кожаном переплете.

— Ты ошибаешься, я знаю его достаточно хорошо. — Гуго начал перелистывать пергаментные страницы. — «Стремясь достигнуть цели, надо идти на жертвы; свобода порой должна оплачиваться кровью» — вот его слова. Он считал, что «Анима Темпли» имеет право и должно, если это необходимо, устранить великого магистра, который препятствует его возвеличиванию. И Эврар верил в силу мифа. — Гуго покачал головой и вернул «Хроники» на алтарь. — Он написал «Книгу Грааля». Ты что-нибудь из нее постиг?

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! — ожесточенно выкрикнул Уилл. — «Книга Грааля» уничтожена за много лет до твоего приема в братство. Мне хорошо известны все писания Эврара. Он постарался донести в них смысл только для тех, кто читал «Книгу Грааля».

— Я ее не читал, но мне известно содержание. Я изучил историю братства, когда был принят в его ряды в Акре, и для меня большое значение имели беседы, в том числе с тобой, а также с Робером, братом Томасом из Англии и другими. Постепенно я собрал все по кусочкам, и, чтобы понять суть, этого оказалось достаточно.

— Но кусочки ты сложил неправильно, — прохрипел Уилл. — Исказил мысли Эврара. Рыцарь, пьющий кровь, плюющий на крест, — всего лишь аллегории.

— Они аллегориями и остались. Только теперь более мощными, приобретя подлинное значение.

— Написанные на бумаге, они не несли никакого зла, но, воплощенные в жизнь, превратились в ересь.

— Ересь! — произнес Гуго с издевкой. — Ты держишься за старое, как и Жак де Моле. Эврар пренебрежительно относился к одержимости Армана де Пейро историями о Граале, но старик знал, насколько мощные в них заложены идеи. Ему не довелось использовать данную мощь, он не имел возможности. А я продолжил дело, его и Армана. Теперь их идеи перестали быть фантазиями и помогают спасти орден.

— Скажи, Бога ради, как могут спасти орден юные впечатлительные рыцари, превращенные в грешников, пьющих кровь и плюющих на святой крест?

— Ты говоришь о символах нашего единства как братьев! — отрезал Гуго. — Именно поэтому Эврар использовал их в истории о Персивале. Я просто сделал шаг вперед и сплотил рыцарей. Вот они, — он простер руку в направлении тени, где Уилл различил фигуры в масках, — и есть настоящее братство.

— Да, с Мартином де Флойраном вы обошлись очень по-братски.

Лицо Гуго вытянулось.

— В тот вечер мои рыцари перестарались. Но они горячо преданы мне и друг другу, а Мартин нарушил клятву, глубоко их ранив. Я поторопился. Он не был готов к посвящению. Это доступно не всем.

— А Эскен?

— К сожалению, пришлось пойти на жертву. — Гуго тяжело вздохнул. — Мы не грешники, Кемпбелл, и не еретики. Я верую в Бога так же, как и ты. Люди, которых я выбирал для посвящения в «Анима Темпли», приходили сюда совершить путешествие Персиваля, и я служил им проводником. — Он указал на свой мерцающий плащ. — Король-рыбак,[26] ведущий через испытания. Им предлагали выбрать один из двух путей: разрушительный, под водительством великого магистра, путь крови, насилия и войны, или путь обновления — нелегкий, трудный путь. Вступивший на него отказывается от клятвы рыцаря, отказывается от старейшин и наставников и даже от своих родных. Следуя по этому пути, он должен доверять только мне, а я ему. Он плюет на крест, стремясь доказать свою преданность мне, доказать, что признает над собой мою власть. Эврар понимал силу этих символов, иначе бы не написал «Книгу Грааля». Вот почему он называл Акру своим Камелотом. Мистические идеалы действуют на людей гораздо сильнее, чем идеи спасения от сарацин клочка пыльной земли. Разве не так?

Уилл удивленно покачал головой.

— Так выходит, ты все время пополнял братство? А Робер говорил мне, ты ничего не делаешь, а братство вообще больше не собирается на встречи.

— Когда-то у меня теплилась надежда, что Робер будет с нами, но потом я понял — его со старого пути не свернешь. Он такой же, как ты и Жак. А сейчас пришло время обновить орден и создать новое братство. Крестовые походы закончились. Мамлюки завладели Акрой, тевтонцы двинулись в Пруссию завоевывать земли и обретать богатства, госпитальеры обосновались на Родосе, а наши старейшины слепо топчутся на Кипре, по-прежнему предаваясь бесплодным мечтаниям о возвращении Иерусалима. Пока ты пытался удержать от разрушения разваливающуюся империю на Востоке, мир на Западе изменился. Время священных войн миновало. Короли заняты укреплением собственных государств, и нам нужно делать то же самое, если мы хотим выжить. Мы тоже должны измениться и консолидировать нашу мощь. И со временем орден достигнет невиданного процветания. — Глаза Гуго вспыхнули. — Я давно понял, что могу изменить Темпл исподволь, и начал подбирать рыцарей, преданных мне, а не Жаку с его Крестовым походом.

— И что ты намерен делать? Воевать с ним?

— Нет. Король Эдуард обещал дать Темплу землю в Шотландии.

Уилл подался вперед.

— Если он ее завоюет!

— Завоюет, — уверенно ответил Гуго. — Армия Эдуарда теснит Роберта Брюса и победно идет на север. Король устроит им бойню похлеще, чем у Фолкерка. Шотландия падет, и братство получит место для базы вдали от беспокойных Франции, Англии, Италии и Германии.

— Какой же ты дурак, Гуго, — проговорил Уилл. — Эдуард потратил одиннадцать лет на завоевание Шотландии. Неужели ты искренне веришь, что он отдаст тебе какие-то земли? Ты ослеплен радужными фантазиями и нацелил на них братство. Не к этому стремились Эврар, мой отец, Илайя и Калавун, не за это они проливали кровь. Какая же это душа Темпла?

— Настоящая, Уилл, подлинная душа. Пока ты разбирался с королем Эдуардом — мышь, пытающаяся свалить льва, — я вел Темпл к золотому будущему.

— К золотому будущему? Вот сейчас, в данный момент, на Кипр везут послание, предписывающее великому магистру Моле прибыть на встречу с папой, дабы ответить на обвинения в ереси в твоем прицептории. Король Филипп и Гийом де Ногаре уже несколько лет вынашивают планы уничтожить орден, намереваясь завладеть его богатствами. Возможно, своими действиями ты погубил всех тамплиеров, до одного.

— Чушь! О моем братстве никто не знает.

— Ошибаешься — все известно Эскену де Флойрану, а он в руках короля.

— Ты лжешь. Только я имею власть освободить Флойрана. — Гуго вгляделся в Уилла, и его лицо осветилось догадкой. — Неужели Робер де Пари оказался большим предателем, чем я полагал?

— Но еще не все потеряно. Ты должен уничтожить все свидетельства ваших ритуалов и распустить «Анима Темпли». А я, пользуясь благосклонностью папы…

— Распустить? — Гуго подозрительно нахмурился. — Что за игру ты затеял со мной, Кемпбелл?

— Это не игра, клянусь…

— Довольно! Я не желаю больше слушать твои лживые измышления. — Гуго сделал жест людям в масках. — Уберите его с моих глаз.

— Бросив меня в Мерлан, ты не избежишь грядущего! — кричал Уилл, пока члены братства в масках развязывали ему руки и грубо ставили на ноги.

— Ты отправишься не в Мерлан, а в Англию. Такую цену запросил Эдуард за территорию для братства. Ты — в обмен на нашу базу в Шотландии.

— Остановись! — воскликнул Уилл. — Не делай этого, ради Бога!

Но Гуго отвернулся и опустил капюшон.

36

Дорога на Карлайл, королевство Англия 1 июля 1307 года от Р.Х.

Фургон качался и подпрыгивал на ухабах. Уилл сидел, сгорбившись, сбоку, истерзанным телом ощущая каждый толчок. Через ткань надвинутого на голову мешка он мельком видел яркие вспышки из открытой задней части фургона. Судя по вспышкам и изменению запахов, они ехали по лесу, но догадаться, в каком месте, не было никакой возможности.

Сразу после встречи с Гуго тамплиеры доставили его, связанного, с мешком на голове, к Сене и бросили в трюм небольшого судна. Спустя время, услышав крики чаек, он понял: рядом море, Онфлер. Там его пересадили на больший корабль, из-за шторма простоявший у причала несколько дней.

Он сидел в трюме, покачивался вместе с кораблем на волнах и размышлял. Больше всего о дочери. Скорее всего она по-прежнему во дворце. Думает, отец снова ее бросил. Эта мысль повергла его в такое неистовство, что он начал вертеться и вырываться из пут, выкрикивая проклятия и угрозы тюремщикам, пока в трюм не спустились двое и ударами сапог не заставили его умолкнуть. И весь остаток плавания в Англию прошел как в тумане. В Лондоне Уилла поместили в подвал в здании рядом с пристанью, где он провел примерно неделю, прикованный цепью, на хлебе и воде с привкусом морской, а потом впихнули в фургон.

По обрывкам разговоров он понял — его конвоируют около тридцати гвардейцев короля Эдуарда в Шотландию, с обозом, который везет дополнительные запасы продовольствия. Его повозку нагрузили бочками тошнотворно пахнущего вина. Стояла обычная в здешних местах летняя жара. Он жутко потел и мучился жаждой. Когда стражники совали ему миску с водой, он выпивал ее за несколько секунд.

Вспышки света сменило постоянное яркое сияние. Видимо, фургон выехал из леса. Запахло сухой травой, загудели насекомые. Через некоторое время повеяло дымом костров, и Уилл начал различать в отдалении несвязный гул множества голосов. Вскоре щебетание птиц заглушили собачий лай, ржание коней, возгласы и смех. Фургон остановился. Уилла вытащили, сдернули с головы мешок. Он стоял с минуту зажмурившись, ослепленный солнцем.

Обширную равнину перед ним, на сколько хватал глаз, заполняли сотни, а возможно, тысячи шатров. Повсюду развевались яркие знамена и флаги, многие из которых были знакомы со времен, когда он воевал в войске Уоллеса. Гвардейцы повели его через лагерь. Лорды и рыцари стояли группами или отдыхали в шатрах с открытыми стенами, оруженосцы и слуги суетливо двигались между ними подобно деловитым муравьям. Оружейники быстрыми умелыми руками ладили кольчуги, серебристые и гибкие, похожие на рыбью чешую. У очагов хлопотали повара в заляпанных фартуках. Дальше под внимательным взглядом капитана группы лучников проверяли маховые перья на стрелах. Гуго сказал, что войско Эдуарда теперь больше, чем прежнее, разбившее шотландцев у Фолкерка. Уилл подумал: его бывший друг, подонок, прав.

В отдалении рядом с несколькими величественными шатрами располагался самый великолепный, королевский. Уилл с отвращением скользнул взглядом по золотым львам на знамени. Он шел уже довольно долго, но до сих пор не понимал, в какой местности находится. Наконец гвардейцы завели его в тесную, сплетенную из прутьев клеть, охраняемую стражниками в королевских ливреях. Один открыл дверцу, и Уилл, вдвое согнувшись, повалился на жухлую траву. Клеть закрылась, и он смог разглядеть своих соседей. Их было четверо. Они, все избитые, в ссадинах, настороженно его разглядывали.



Деревня Бург-апон-Сендс, королевство Англия 3 июля 1307 года от Р.Х.

Уилл жадно откусывал куски жилистого мяса. Жевание причиняло боль, организм отвык от нормальной еды, но даже если это была его последняя трапеза, он был полон решимости ее вкусить. Смеркалось, в сиянии факелов и костров небо над головой казалось безмерно синим. С тех пор как его впихнули в клеть, солнце дважды поднималось и садилось. А войско Эдуарда продолжало расти.

За последние два дня прибыло еще подкрепление и обозы с продовольствием. Пешие воины с темными загорелыми лицами устало входили в лагерь, неся булавы и топоры, копья и щиты. Продолжали въезжать бароны с группами рыцарей. Вечером, после трапезы, Уилл слышал из лагеря смех и походные песни. Эти воины сражались с шотландцами многие годы. Они знали местность и тактику своих врагов и испытывали полную уверенность в победе. Приходили вести, что Роберт Брюс готовит отпор, но здесь это никто всерьез не воспринимал. Новый король Шотландии Роберт Брюс в самом начале добился кое-каких успехов, но вскоре Эдуард заставил его отступить. И вот теперь, почти через десять лет после ужасного поражения у Стирлингского моста, англичане пришли сюда, решив в последний раз собрать кровавую жатву. Покорить мятежное королевство навсегда.

Уилл поговорил с товарищами по плену. Все четверо оказались шотландцами, лазутчиками из войска Брюса, которых послали следить за продвижением англичан. Их пытали, чтобы выведать, где стоит шотландское войско. Пока они держались, но вряд ли их сил хватит надолго. Одного забрали сегодня утром, и он не вернулся. Уилл понимал — и его час не за горами, и, стараясь подавить страх перед предстоящими мучениями, предавался размышлениям. Он думал о Гуго, о его плаще Короля-рыбака, о рыцарях в масках, ожидающих в парижском прицептории, когда Молот Шотландцев бросит им подачку в виде куска земли. Думал о Робере, своем верном друге, который наверняка сейчас томится в тюрьме или убит. Думал о дочери, замурованной во дворце, и о послании папы Климента, отправленном на Кипр. Он думал также об Эскене де Флойране, сидевшем в башне какого-то королевского замка, с нетерпением ожидающем возможности отомстить своим тюремщикам.

— Кемпбелл.

Уилл проглотил последний кусочек мяса и поднял глаза. У клети стояли два королевских гвардейца. Один махнул ему.

— Выходи.

Уилл переглянулся с узниками-шотландцами и пополз к дверце клети, понимая, что сопротивляться тщетно. Гвардейцы выволокли его наружу и повели по лагерю. Сидящие у костров английские воины хмуро провожали пленника глазами. Один плюнул в его сторону. Уилл посмотрел вперед и понял — его ведут к алому королевскому шатру.

Несмотря на роскошь — ванна, кровать, обеденный стол, слуги, музыканты, — здесь было необычно тихо и как-то печально. Слуги неслышно двигались со встревоженным видом. Уилл успел прочувствовать мрачную атмосферу, прежде чем его ввели в личные покои короля, почти все занятые огромной кроватью с балдахином, поддерживаемым четырьмя резными шестами. От двух жаровен исходили тепло и дым, но очень мало света. В постели лежал король Эдуард.

Почти семьдесят исполнилось ему, и он носил свои годы как надоевшую выцветшую мантию, давящую на плечи. До Уилла донеслось его дыхание, потрескивающее как лист пергамента. Пахло мочой и застоялым потом. Надменность, волевой взгляд, царственная осанка — все исчезло. Хозяин жизни, король, перестал существовать. Перед Уиллом в постели лежал жалкий старик, страдающий недержанием мочи.

— Ты видел мое войско, Кемпбелл?

А вот твердость в голосе звучала прежняя. Уилл даже ощутил в тоне короля свойственные тому насмешливые нотки.

— Его трудно было не заметить, — ответил он и получил тумак от гвардейца за дерзость.

— Пойдешь назад, посмотри еще, — проскрипел король, блеснув покрасневшими глазами. — Ведь это последнее, что ты увидишь. Завтра я поступлю с тобой так же, как и с ублюдком Уоллесом. А когда твои внутренности еще будут дымиться в огне, я поведу мое войско в Шотландию и… — Эдуарда сразил приступ кашля. Один из гвардейцев двинулся к нему, но король его остановил, подняв дрожащую руку. Он отхаркался в тряпицу, вздохнул и зафиксировал взгляд водянистых глаз на Уилле. — Предатель Брюс и его банда оборванцев горько пожалеют о дне, когда вздумали подняться против меня. Шотландских воинов стащат с коней и втопчут в поле, они будут гибнуть сотнями, нет, тысячами! Истреблены будут и их сыновья и дочери, а на месте грязных шотландских лачуг встанут величественные английские города. Твоя родня, Кемпбелл, разделит их судьбу. — Эдуард подался вперед. — Я хочу, чтобы ты знал это, прежде чем я тебя казню. Я хочу, чтобы ты знал, как они будут страдать за твое предательство. Я хочу, чтобы ты…

Эдуард продолжал говорить, но Уилл больше ничего не слышал. Лицо деспота дергалось, с его серых губ слетала слюна, он источал сверхчеловеческую ненависть, горькую и черную как смола. А на Уилла вдруг снизошло озарение. Он неожиданно осознал — несмотря на все сопровождавшие его в жизни невзгоды и трагедии, он не потерял душу. Вот она — Уилл чувствовал внутри себя, как она пылает перед исходящим злобой Эдуардом. Как ни сильна в нем его жажда отмщения, он не позволил ей отравить себя.

Тираду Эдуарда оборвал жестокий приступ кашля, и слуги тут же ринулись к постели со свежими платками.

— Завтра, Кемпбелл! — прохрипел он присвистом. — Завтра!

Уилл вышел на шатра, ошеломленный снизошедшим на него откровением. Вдохнул вечерний воздух, пропитанный ароматом трав, и, понукаемый гвардейцами, направился обратно к свою клеть.

Лагерь спал. Воины отдыхали, набираясь сил перед предстоящей битвой. Рассыпанные по небу мерцающие звезды казались зеркальным отражением тлеющих костров. Отмахнувшись от вопросов товарищей-узников, Уилл опустился на колени и склонил голову в молитве. Он просил Господа помочь своей дочери, чтобы она наконец поняла — отец никогда от нее не отказывался, молился, чтобы она пошла к Саймону и чтобы тот помог ей сбежать от Филиппа. Он просил Господа дать прозрение Гуго, а Клименту сил и мужества, просил сохранить жизнь Роберу, а Жака де Моле отвратить от Крестового похода. Закончив, Уилл лег на теплую траву и закрыл глаза. Предстоящее его страшило, но он знал: боль рано или поздно прекратится и уступит место блаженству.

Завтра он снова увидит своих отца и мать. Обнимется с Эвраром, Хасаном и Илайей, пожмет руки Калавуну и Овейну. Завтра он наконец соединится с Элвин. Он встретится с ними со всеми, неся мир в своем сердце, сознавая, что он шел верным путем.

Однако пришло утро, но никто не явился вести его на казнь. Медленно ползло время, воины в лагере пробудились, поели, занялись своими делами. Постепенно спокойствие, какое ночью удалось приобрести Уиллу, улетучилось. Он хотел, чтобы все поскорее закончилось. Ожидание становилось мучительным. Но прошел день, за ним следующий, небо опять из золотистого стало темно-синим, а за ним не приходили. Шотландцев тоже не выводили на допросы, а стражники, бросавшие им еду, угрюмо молчали. В лагере больше не пели песен у костров, не слышалось веселых возгласов и смеха. А Уилл все ждал.

Утром на четвертый день над равниной прошла гроза. Уилл сидел промокший до нитки, облизывая с губ капли дождя, когда в лагере все пришло в движение. Он подполз к стенке клети и увидел, как несколько групп воинов вышли под ливень. Струи громко стучали по их щитам и шлемам. Вскоре воины начали покидать лагерь. Некоторые с опущенными головами, другие, казалось, с облегчением, но вряд ли они отправлялись на битву. В отдалении Уилл разглядел огромную толпу, собравшуюся у королевского шатра.

Наконец, когда гроза переместилась на север, а воины двинулись сплошным потоком, причем все взяли курс на юг, к клети приблизился воин, одетый проще, чем королевские гвардейцы. Он открыл дверцу и мотнул головой.

— Уходите.

Шотландцы ошеломленно переглянулись и быстро выползли из клети.

Воин направился прочь.

— Кто повелел нас выпустить? — крикнул ему вслед Уилл.

Тот оглянулся.

— Новый король.

Уиллу стало трудно дышать.

— Эдуард умер?

— Да, король отошел сегодня утром, — угрюмо ответил воин. — Корону надел его сын, наследник. Он повелел выпустить всех пленных, а войску возвращаться. Новый король не пожелал вести войну, задуманную его отцом.

Воин скрылся, а Уилл упал на колени в мокрую траву и долго наблюдал, как английское войско медленно двигается по равнине. Наконец, заставив себя подняться на ноги, он с трудом взошел на невысокий холм вдалеке от красного шатра, где по-прежнему застыла толпа. Достигнув вершины, Уилл увидел впереди болотистые берега в устье реки, над которой вздымались омытые золотистым светом горы Дамфрис. Там, за горами, были его родные. Только что случилось чудо — Господь подарил ему возможность продолжать жить. Так почему бы не провести остаток своих дней среди близких — Изенды, Дэвида, Маргарет, Элис, рыжеволосой красавицы Кристин? Соблазн огромный! Но колебался он недолго, прежде чем повернуть на юг, оставив позади окутанную пеленой летнего дождя Шотландию.

37

Францисканский монастырь, Пуатье 18 августа 1307 года от Р.Х.

— Приветствую вас, ваше святейшество, — прохрипел Жак де Моле, склоняясь над протянутой рукой Климента и целуя папский перстень.

Климент ласково улыбнулся:

— Это я должен опуститься перед вами на колени, магистр тамплиеров. Вы один из немногих отважных воинов, которые еще сражаются за освобождение Иерусалима. — Он поднял глаза на рыцарей, выстроившихся позади великого магистра.

Их насчитывалось примерно сорок, все с прямыми спинами, суровые, одетые в кольчуги. На поясах мечи, под мышками зажаты шлемы. Большинство — старейшины высокого ранга и командоры. Климент нескольких узнал. Рядом с магистром Франции стоял человек с тусклыми глазами и крючковатым носом. Жоффруа де Шарне, магистр Нормандии. Перед аудиенцией рыцарям предложили помыться и отдохнуть, но они отказались, предпочтя встретиться с папой сразу после прибытия. И потому выглядели так, будто пришли прямо с поля битвы.

Климента кольнула досада: он уступил требованиям Ногаре и вызвал этих людей, оторвав без особой надобности от дел. Но он был рад их видеть. Присутствие тамплиеров внушало надежду, что, несмотря на отсутствие энтузиазма у правителей Запада, борьба за освобождение Святой земли будет продолжена. Пошевелившись на подушке, положенной на кресло заботливыми монахами, он взмахнул рукой слугам у стены.

— Принесите нашим благородным гостям еды и вина.

Широкое лицо великого магистра, обрамленное жесткими с проседью волосами, продолжало оставаться мрачным и суровым.

— Ваше святейшество, мы провели много дней в путешествии, спеша на встречу с вами. В своем послании вы написали, что призываете нас по причине большой беды, случившейся в ордене. Поскольку мне об этом ничего не ведомо, то, прежде чем разделить с вами трапезу, я желал бы услышать, какая тяжелая беда подвигла вас призвать меня и моих старейшин с Кипра.

Климента напористость Жака, казалось, захватила врасплох. Он помолчал, затем кивнул слугам.

— Оставьте нас. Скажите братьям, мы сядем за трапезу позднее.

Дверь закрылась. Папа собрался с силами, пытаясь выглядеть невозмутимым. Его смущало угрюмое молчание рыцарей. Он чувствовал себя неумелым командиром перед своим войском.

— Вам известен рыцарь по имени Эскен де Флойран?

Жак отрицательно покачал головой.

— У меня много рыцарей. Я не знаю их всех по именам.

— Речь идет о бывшем приоре Монфокона, мессир, — произнес магистр Франции. — Несколько лет назад я получил от инспектора рапорт, где говорилось о его аресте за ересь. Он находится в тюрьме Мерлан.

Климент бросил взгляд на магистра Франции.

— Верно. Но теперь де Флойран бежал из тюрьмы и находится под защитой короля. Он твердит о своей невиновности и обвиняет рыцарей парижского прицептория в ереси и убийстве.

— Под защитой короля? — удивился великий магистр. — Почему де Флойрану оказана такая честь?

Климент помедлил с ответом. Он еще не решил, открывать или нет тамплиерам намерения Филиппа. Ему очень не хотелось лишаться последней надежды на Крестовый поход.

— Король встревожен и желает убедиться в огульности обвинений де Флойрана. Он весьма заинтересован в сохранении славы Темпла незапятнанной. Король Филипп требует начать дознание и убедил меня в необходимости вызвать вас со старейшинами с Кипра. Мы не желаем, чтобы хоть кто-нибудь в христианском мире имел сомнения относительно чести воинов Христа. Как известно, многие, к сожалению, винят тамплиеров в падении Акры.

После его слов великий магистр помрачнел еще сильнее, рыцари позади него беспокойно зашевелились. Он кивнул Клименту.

— Выдвинуто серьезное обвинение, и оно будет рассмотрено с особой внимательностью. Я поговорю с де Флойраном лично и оценю его свидетельства, а затем встречусь с теми, кто поместил приора в тюрьму, и выслушаю их объяснения.

— Я уверен, скоро все разъяснится. — Страстно стремясь не потерять доверие рыцарей и ободренный решительным ответом Жака, Климент сменил тему. — Другая причина, почему я вас призвал, магистр тамплиеров, это желание услышать о ваших успехах на Востоке. С Кипра давно не поступали вести, и мне почти ничего не ведомо о том, как продвигается Крестовый поход.

Великий магистр слегка расслабился, но выражение его лица оставалось угрюмым.

— Когда мамлюки захватили нашу последнюю базу на острове Руад, Крестовый поход остановился. Мы ждали поддержки Запада, но так и не дождались. Даже из Темпла мы получаем очень мало людей, продовольствия и прочего. Ну, это я улажу, пока буду находиться здесь. Объезжая королевства, я внушал каждому правителю, как важно объединение. Иначе Иерусалим не освободишь. Небольшие группы войска, порознь, без согласия, потерпят поражение.

Климент не смог скрыть разочарования.

— Я надеялся услышать более обнадеживающие новости, поскольку полон решимости помогать вам, магистр тамплиеров.

— Мы рады это слышать, ваше святейшество, — подал голос Жоффруа де Шарне. — Но остаемся по-прежнему уверены в том, что вернуть потерянные территории можно только сообща. Мы рассчитываем на помощь короля Кипра, а также на союз с монгольской империей, но это будет еще не скоро.

Жак тряхнул своей львиной гривой.

— Если Крестовый поход возглавит один из могущественных королей Запада, это сильно вдохновит людей, и тогда, я верю, мы победим. Может быть, король Эдуард? Или король Филипп?

— Увы, король Эдуард в июле умер. Мы получили весть всего несколько дней назад. Королем стал его наследник, принц Уэльский. — Климент поджал губы. — А его, я слышал, больше интересуют застолья и неприглядные фривольности.

Сообщив рыцарям печальную новость, папа откинулся на спинку кресла. Климент был расстроен и огорчен. Он-то думал, Жак там, на Востоке, готовится со своими воинами к решительному штурму крепостей сарацин. Теперь же стало ясно: это будет не скоро, а может быть, вообще никогда. А ведь он мечтал призвать христианский мир к новому Крестовому походу. Всю свою жизнь грезил об этом. Мечтал войти по стопам Бога в ворота золотого города. Неужели этому не суждено сбыться? И никого из христианских королей сейчас на священную войну не подвигнешь. Самый могущественный из них, Филипп, нацелился совсем на другое.



Королевский дворец, Париж 13 сентября 1307 года от Р.Х.

Роуз сидела, завернувшись в свой синий плащ. Большой зал гудел, французская знать пировала. За поставленными между мраморными колоннами огромными столами придворные жадно поглощали яства. Куда бы она ни бросала взгляд, всюду виднелись жующие рты. Один герцог, рыгнув, непристойно пошутил, и дамы вокруг пронзительно засмеялись. Министры и королевские советники жевали с застывшими лицами, епископы в украшенных драгоценностями сутанах пили из кубков вино. Повсюду стояли серебряные блюда с горами еды. В центре каждого стола красовалась жемчужина пира — огромный пирог с куропатками, перепелами, жаворонками и множеством воробьев.

Напротив Роуз лежал разрезанный пирог, и она не могла оторвать глаз от блестящих жиром темных тушек. Ее мутило от запахов розмарина и тимьяна. Сейчас все ее ощущения странно обострились. Ножом отрезали кусок сыра, а ей мерещилось, будто молот бьет по наковальне. Епископ рядом что-то бубнил, а Роуз казалось, словно гремит гром.

— Рози, ты должна поесть.

Она оглянулась. Рядом, улыбаясь добрыми глазами, стояла Бланш.

— Хотя бы немного. — Девушка нагнулась и прошептала с придыханием: — Ты должна думать о ребенке.

Роуз бросила взгляд на свой живот, спрятанный под столом и полами плаща. Думать о ребенке? Да она только о нем и могла думать.

Ее живот сделался тугим как барабан, и она знала — стоит ей встать, все начнут украдкой смотреть на нее. Придворные возьмутся перешептываться, обсуждать шлюху короля и ублюдка, которого она носит. Дамы будут вскидывать закрытые вуалью лица, а вельможи улыбаться и показывать своими липкими пальцами непристойные жесты. Она никогда не чувствовала себя во дворце уютно, но сейчас словно очутилась посреди своры злобных волков.

Однажды, вскоре после прибытия в Париж, Роуз видела, как двое слуг вынесли из конюшни подстилку с новорожденными котятами. Она остановилась, пытаясь рассмотреть милых маленьких слепых существ, шевелящихся на подстилке, а затем у нее перехватило дыхание. Слуги опрокинули котят в бадью с водой. Самое ужасное заключалось в том, что все, кто проходил мимо, этого даже не заметили. Потом Роуз прокралась тайком в конюшню и нашла кошку, которая лежала и жалобно мяукала, оплакивая своих деток. Она просидела с кошкой, наверное, целый час, бормоча слова утешения и гладя ее, пока та не заснула.

«А если ночью придут слуги Филиппа, заберут мое дитя и утопят, этого тоже никто не заметит?»

Перед Роуз возник образ отца. Обычно он являлся к ней в виде призрака, плохо различимого, будто в тумане. Теперь его лицо вставало перед ней пугающе отчетливо. Как жестоко обошлась с ним судьба! Она была уверена — отца убили по приказу Филиппа в тот вечер в мае. Спрашивала об этом короля, но тот отвечал, что отец сбежал, и обвинял в этом ее. Но Роуз знала: Филипп лжет, и Уилл Кемпбелл мертв. Ее даже не восхищало неистовое шевеление младенца в утробе. Она воспринимала его как наказание за свое предательство и мучилась, не зная, как искупить грех.

Роуз перевела взгляд на стол Филиппа. Король сидел на возвышении в дальнем конце Большого зала в окружении братьев и сыновей. Они все теперь выросли и стали красивыми юношами. Место напротив короля занимала его любимая Изабелла. Принцессе только исполнилось двенадцать, и ее тут же помолвили с новым королем Англии Эдуардом II. Свадьбу решили устроить в начале следующего года. По условиям соглашения Гаскония оставалась в руках англичан, но Филиппа это устраивало. После помолвки дочери он почти с ней не расставался, словно цепляясь за последние драгоценные мгновения ее уходящего детства. По одну сторону от короля сидел его исповедник, серолицый аскет Гийом Парижский, по другую — Ногаре.

Первый министр что-то сказал. Филипп кивнул и поднялся, небрежно откинув расшитую лилиями мантию. Паж ринулся отодвигать трон. Менестрели прекратили игру, все придворные за столами встали. Не глядя ни на кого, Филипп направился к резной двери, ведущей в королевские апартаменты. Ногаре семенил рядом, едва поспевая. Затем все уселись, и менестрели снова заиграли. Роуз продолжала стоять. Почувствовав в своей руке ладонь Бланш, она слегка ее сжала и поспешно двинулась через зал, глядя перед собой, не замечая устремленных на нее глаз.

С облегчением вдохнув свежий прохладный воздух, она быстро миновала галерею. В темном дворе по лужам стучали капли дождя. Он лил уже три дня подряд, без перерыва, и кругом было слякотно. Сена разбухла, угрожая вот-вот выйти из берегов.

У королевских покоев Роуз остановилась перевести дух и собраться с мыслями. Решимость, овладевшая ею в зале, исчезла. Она боялась. Последние несколько месяцев Филипп был с ней холоден и груб, и она уже не знала, как себя вести. Роуз не покидала надежда, что король отправит ее с Бланш в замок Винсеннес, где она родит и будет жить с ребенком вдалеке от дворцовых интриг и душегуба Ногаре.

За дверью можно было различить голоса.

— Климент сделал то, что ему было сказано? — спросил Филипп.

— Королевские чиновники уже должны отбыть в Пуатье.

— Должны отбыть? Я хочу знать наверняка, Ногаре.

— Я немедленно проверю, сир.

— Как только захватите прицепторий, сразу отделите старейшин от рядовых. Теперь, когда Моле прибыл во Францию, надо действовать быстро, пока они не пронюхали.

— Все идет по плану, сир. Папа и старейшины Темпла некоторое время будут заняты разбором обвинений Эскена де Флойрана, и мы успеем подготовиться. Жака де Моле можно будет вызвать, когда вы повелите.

Роуз чувствовала, как их слова впиваются в нее подобно острым ножам, напоминая, что это она помогала им, предав своего отца. Собравшись с силами, она постучала в дверь. Голоса смолкли.

Дверь открылась, выглянул Ногаре. Она скользнула мимо него к Филиппу, стоявшему у камина. Пламя освещало его застывшее лицо. На столе рядом были навалены черные кожаные футляры со свитками.

Она собралась с силами.

— Сир, меня мучит неизвестность. Скажите, мой отец еще жив?

Ногаре сзади чертыхнулся. Король молчал.

— Сир, я вас умоляю. — Роуз ринулась вперед и упала перед ним на колени. — Откройте мне правду о том, что случилось в ту ночь, и я больше никогда не буду ни о чем спрашивать.

— Не будешь спрашивать? — Ногаре подошел к ней. — Я почти уверен, это ты его предупредила, и он сбежал. Ты предупредила его? — Он больно сжал пальцами ее плечо. — Отвечай!

Не глядя на нее, король медленно взял со стола кубок с вином. Пальцы министра впились сильнее. Она охнула.

— Отпустите ее, Ногаре. — Филипп сделал глоток. — Она меня не предавала. И не предаст — ведь знает, какое возмездие ждет ее тогда. — Он осушил кубок и посмотрел на Роуз. — Верно?

Роуз потерла плечо и, с трудом поднимаясь на ноги, пробормотала:

— Жаль, я этого не сделала. Господи, почему я его не предупредила? Я ненавижу себя за это. — Ее слова становились все громче, она уже не могла остановиться. — И вас ненавижу — за то, что вы заставили меня его предать!

Ногаре подался вперед, но король поднял руку.

— Заставил? — Его рот злобно скривился. — Да ты сама дрожала от нетерпения. — Он двинулся к столу с футлярами и, повернувшись к ней спиной, кивнул Ногаре: — Утром разошлите всем сенешалям Франции.

— А как же ваш ребенок? — крикнула Роуз, прижимая руку к животу. — Он вам вообще безразличен?

Филипп развернулся.

— Ребенок? Разве то, что ты носишь в себе, ребенок? Нет! Там у тебя мерзкое отродье, не имеющее права жить! — Он отшвырнул кубок и направился к ней. Роуз попятилась. — Тебя следовало пронзить копьем, как только он зародился, чтобы ты не ходила теперь, выставляя напоказ свидетельство моего греха! — Он толкнул ее к двери. — Убирайся и жди, когда я решу, что с тобой делать.

Роуз выскользнула в коридор и, прислонившись к стене, сползла на пол, чувствуя, как внутри нетерпеливо шевелится младенец.

38

Темпл, Париж 14 сентября 1307 года от Р.Х.

Время было после полуночи. Дождь не стихал, превращая город в сплошную темную водяную кляксу. В окнах башен время от времени возникали вспышки факелов.

Надвинув на голову кожаный капюшон, Уилл присел на обочине. Ворота прицептория были хорошо отсюда видны. На караульной башне, как всегда, колыхался черный с белым флаг Темпла. Пламя факелов отражалось в блестящих кольчугах двух стражников у входа.

Он встал и, пригнувшись, прокрался в густые заросли кустов у стены. Дальше находился вход для слуг. Прежде Уилл добирался до него от главных ворот минут за пятнадцать, но сейчас на это у него ушел почти час. Ничего не поделаешь — темнота, дождь и возраст. Тяжело дыша, он остановился у ведущей к небольшим воротам дорожки.

Из Шотландии Уилл долго добирался в Лондон, питаясь по пути орехами и ягодами. Потом почти две недели пришлось ждать возможности попасть на корабль во Францию. Это была самая трудная часть путешествия. Пристань кишела ворами, шлюхами и нищими. Каждый пытался выжить любым способом. Он тоже добывал себе пропитание среди них, на грязных улочках рядом с тавернами и борделями.

Наконец после тяжелого и утомительного плавания судно, перевозящее лошадей, на котором Уилл бог весть какими судьбами оказался, бросило якорь в Онфлере, и он по берегу Сены дошел пешком до Парижа.

Уилл не брился много недель, и борода у него стала такой же, как в рыцарские времена. Сегодня утром, нагнувшись зачерпнуть воды из ручья, он ужаснулся своему отражению. На него смотрело незнакомое лицо: темное, опаленное солнцем, все изрытое шрамами. Картину дополняли сузившиеся зеленые глаза и седые космы.

Он вслушался в тишину и, пренебрегая усталостью, направился к воротам. Стояла глубокая ночь, большинство обитателей прицептория спали. Как и ожидалось, калитка в воротах оказалась заперта, и он не раздумывая зашагал к огромному каштану, простиравшему толстые ветви над стеной. Тому самому старому приятелю, который не раз его выручал, когда он, выполнив поручение Эврара, возвращался поздно ночью и не хотел объясняться со стражами. Но тогда ему было шестнадцать, а теперь под шестьдесят.

Собрав силы, Уилл забрался на самую нижнюю ветку. Оттуда на следующую, потом еще на одну. Оседлав четвертую, он медленно пробрался к стене, отдышался и начал высматривать внизу место помягче. Земля казалась где-то очень далеко, но времени на раздумья не было. Он стиснул зубы и прыгнул. Приземлился удачно, на ноги, и пару минут лежал на спине, подставив лицо дождевым струям, ожидая ударов боли.

К счастью, все обошлось, и Уилл, поднявшись, тихо побежал по слякотному огороду. Мимо пекарни, рыбных прудов, через полузатопленный сад к казармам слуг. Здесь все было знакомо. Прошли годы, а он находил путь даже в темноте. Впереди вздымались главные здания прицептория. Несколько окон были освещены факелами, а один раз ему даже пришлось прижаться к стене, когда кто-то торопливо прошел мимо, наклонив голову под дождем. Конюшня встретила его ржанием коней. В здании рядом жили конюхи. Правое крыло раньше здесь занимал главный конюх. Надеясь, что все сохранилось по-прежнему, Уилл толкнул дверь и вошел.

Вскоре темный коридор привел его в нижние покои, освещенные отблесками камина. У табурета на полу лежали несколько уздечек вместе с инструментами.

Уилл направился к деревянной лестнице. Скрипнула половица, он замер.

— Жерар, что там стряслось? — раздался сверху сонный голос.

— Саймон, это я.

В наступившей тишине прозвучали тяжелые шаги, и вскоре вниз спустился Саймон.

При виде друга Уилл не смог удержаться от улыбки. Всклокоченные волосы — седые, как и у него, — смятая ночная рубашка, расширенные глаза, в которых перемешались ужас, удивление и радость.

— А я уж тебя похоронил, — бормотал Саймон, крепко обнимая Уилла, хотя тот был мокрый и весь в грязи. — Подослал во дворцовые конюшни своего подручного разузнать насчет тебя. Ему сказали, ты пропал. Где же ты был, скажи Бога ради?

— В Англии. По воле моего бывшего друга Гуго де Пейро. Но сейчас нет времени объяснять. Если он меня здесь найдет, будет худо. Скажи, где Робер?

Саймон помрачнел.

— Гуго со старейшинами пять дней назад отправился в Пуатье. Его туда призвал великий магистр, прибывший на встречу с папой. У нас говорят, король обвиняет Темпл в ереси. Это связано с приором Эскеном де Флойраном? Он что, действительно отыскал в нашем ордене еретиков?

— Ты видел Робера после мая?

— Нет. Но знаю, где он.

— Где?

— В темнице. Я пытался узнать, в чем его обвиняют, но никто не говорит. И вообще, Уилл, все здесь идет не так. Старейшины отбыли и оставили нас без всякого понятия, что происходит. И некому помочь. Я думал о тебе день и ночь, молился за твое спасение. Да что там!.. — Саймон махнул рукой и отвел взгляд.

Уилл похлопал его по плечу.

— Ладно. Первым делом надо освободить Робера. Он мне очень нужен. И без тебя я как без рук, старый друг. Понимаешь?

— Зачем спрашиваешь?

— Хорошо. — Уилл слегка улыбнулся. — Теперь иди одевайся.

Через пару минут Саймон спустился в сапогах и черной сержантской тунике. Надев плащ, он последовал за Уиллом во двор и дальше к башне, где в подвалах находилась тюрьма. У входа не было никаких стражей. Видимо, из-за непогоды они сидели внизу, в караулке. Саймон направился туда, Уилл остался ждать, прижавшись к стене. Спустя какое-то время под дождь вышел молодой рыцарь.

— Наверное, ты заметил кого-то из слуг, брат, — произнес он, поежившись. — Как он, говоришь, выглядел?

Уилл быстро обхватил его шею рукой. Рыцарь закрутился, пытаясь вырваться. Уилл втащил его в башню и ударил лбом о стену. Тот как подкошенный повалился на пол.