Главный редактор снял трубку, поднес к уху и тут же отодвинул ее подальше, потому что голос в трубке был очень громкий и резкий. Хотя и женский.
— Газета «Помойка»? — гаркнул этот голос.
— «Мойка», — привычно возразил Бурнус.
— Не важно. С вами говорит следователь Камнеломова. Мне поручено дело об убийстве в этом… как его… в общем, в музее. Поэтому хочу вас предупредить — никаких публикаций без моего ведома, и самое главное — никаких фотографий.
— Но наши читатели ждут информацию…
— Подождут. Дело серьезное, так что имейте в виду — все согласовывать лично со мной! Поняли?
— Понял… — вздохнул Бурнус. — Это всё?
— Нет, не всё. Вчера в этом… музее была ваша сотрудница Сорочинская…
— Вороновская, — машинально поправил Бурнус.
На этот раз собеседница приняла его слова к сведению:
— Как? Вороновская? Ага, значит, пропуск нужно переписать… так вот, ей предписывается явиться ко мне на дачу…
— На дачу? — удивленно переспросил редактор. — За город?
— Какой загород? На дачу показаний! Сталепрокатный проспект, дом двадцать семь, кабинет номер двести семнадцать… явиться немедленно… не-мед-лен-но!
Продиктовав Бурнусу адрес, собеседница отключилась.
Редактор тяжело вздохнул и повернулся ко мне:
— Планы меняются. Сейчас вам придется вместо Михайловского замка ехать совсем в другой замок… вас вызывают на дачу показаний к следователю Камнеломовой…
Он продиктовал адрес, но под конец добавил:
— Когда освободитесь, все же поезжайте в музей и постарайтесь что-то разузнать. Так сказать, приватно…
— С Порфирьичем?
— Порфирьич отменяется. Фотографий не будет. Но статью на десять тысяч знаков я все же жду.
Однако когда я вышла из кабинета Бурнуса, Порфирьич перехватил меня.
— К следователю вызывают? — спросил он вполголоса.
Надо же, уже вся редакция в курсе!
— Имей в виду, не говори следователю ничего лишнего! Отвечай на вопросы односложно: да — нет, ничего не видела, ничего не знаю.
— Но я действительно ничего не видела и ничего не знаю…
— Вот-вот, такой линии и держись! Еще скажи, что если что и видела, то ничего не помнишь. Все забыла. Отшибло память у тебя после стресса, ясно?
— Ясно… А тебя тоже вызывают?
— На допрос нет, велели просто все снимки сдать. У них, понимаешь, фотограф в отпуске, вместо него — стажер, а у него техника фиговая. Так эта Камнеломова решила моими руками жар загребать. Отдай, дескать, все снимки. Да сейчас, спешу и падаю! Дал ей парочку, остальные, сказал, засветил с перепугу.
— Неужели она поверила?
— Да нет, — вздохнул Порфирьич, — это такая баба… ты с ней поосторожнее.
Я быстро собралась и отправилась на Сталепрокатный проспект. Настроение у меня было хуже некуда — меня еще ни разу в жизни не вызывали на допрос. Или на дачу показаний — вряд ли одно от другого сильно отличается.
Говорила уже, что я робкая, боязливая, плохо схожусь с людьми, теряюсь, когда со мной разговаривают грубо. А если еще загнать меня в маленькое душное помещение, то вообще могу потерять сознание. А уж ничего путного точно не расскажу этой самой… Камнеедовой, то есть тьфу! — Камнеломовой. Впрочем, без разницы.
Нужный мне дом оказался мрачной каменной махиной конца девятнадцатого века. При входе у меня потребовали паспорт, нашли мою фамилию в списке и выписали одноразовый пропуск.
Я поднялась на второй этаж, нашла двести семнадцатый кабинет и постучала.
Из-за двери донесся резкий голос:
— Обождите!
Возле двери стоял одинокий стул. Я села на него и приготовилась к длительному ожиданию.
Впрочем, особенно долго ждать не пришлось.
Дверь распахнулась, оттуда вышла заплаканная женщина средних лет. Бросив на меня сочувственный взгляд, она сказала: «Заходите!» — и понурясь удалилась по коридору.
Я осторожно вошла в кабинет и по привычке огляделась. Помещение оказалось не таким маленьким, как я ожидала, и довольно много света попадало сквозь чисто вымытое окно. На окне стоял даже цветок в горшке. Это был кактус, но все же я порадовалась, что в этом месте мне не станет плохо.
Радость моя продержалась недолго — до тех пор, пока я не увидела хозяйку кабинета.
За большим столом, перед высокой стопкой картонных папок, сидела женщина лет сорока с лишним и что-то писала. При моем появлении она не оторвалась от своего занятия и ничего не сказала. Я же использовала это время, чтобы как следует ее разглядеть.
Что вам сказать? Черты лица у нее были крупные, а глаза, наоборот, меленькие и очень колючие. Волосы уложены тугими скрученными прядями, чувствовалось, что она держит их в ежовых рукавицах, чтобы не смела вылезти ни одна прядка. Спина у следователя была не то чтобы прямая, но какая-то монолитная. В общем, следователь Камнеломова полностью соответствовала своей фамилии.
Она писала еще несколько минут, наконец закончила, убрала исписанный лист в картонную папку и открыла следующую папку из стопки.
Только после этого она подняла на меня колючий взгляд и строго проговорила:
— Нехорошо! Очень нехорошо! Вы должны были знать, что нарушаете закон!
— Нарушаю закон? — испуганно пискнула я. — Какой закон я нарушила?
— Вот только не надо дурочку валять! Можно подумать, вы не знаете, что нанесение тяжких телесных побоев противозаконно! Конечно, свекрови всякие бывают, вас где-то можно понять, но тяжкие телесные побои — это уже перебор!
Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног, что я попала в фильм абсурда.
— Не понимаю, о чем вы… у меня и свекрови-то нет… я вообще не замужем…
— Как — нет? — женщина недоверчиво уставилась на меня. — Вы ведь Пантелеева?
— Нет, я Вороновская!
— Вороновская? Не может быть…
— Да честное слово, Вороновская! Вот мой паспорт, посмотрите, если не верите!
Я положила на стол свой паспорт. Хозяйка кабинета брезгливо взяла его двумя пальцами, как опасное насекомое, открыла на первой странице, взглянула, потом перевела взгляд на меня — должно быть, сличила с фотографией, затем хмыкнула:
— Что-то вы на себя не похожи!
— Это фотография такая, — заторопилась я, — у меня тогда волосы длинные были…
— Действительно, Вороновская… значит, это не та папка…
Она отложила одну папку, взяла другую, третью… наконец, лицо ее посветлело, она кивнула:
— Ага, действительно, Вороновская… вы, значит, у нас пока проходите как свидетель по делу об убийстве в музее!
— Что значит — пока? — удивилась я.
— Пока — значит, пока! — отрезала женщина, взяла со стола карандаш и что-то подчеркнула в папке.
Затем она строго взглянула на меня и проговорила ледяным начальственным голосом:
— Итак, вы были первой, кто нашел труп гражданина Верещагина.
— Но я там была не одна! Нас было несколько человек! Мы все его видели!
— Может быть, и все… и мы всех непременно опросим. Но все остальные — сотрудники музея, они там находились по служебной надобности, в отличие от вас…
— Я тоже по служебной. Я там находилась по заданию редакции, мне поручили написать заметку об этой инсталляции.
Камнеломова сделала пометку в своей папке и продолжила с того же места:
— Значит, в свое время мы всех опросим. А сейчас я опрашиваю вас, так что извольте отвечать.
— Да я и отвечаю…
— Что конкретно вы увидели на месте преступления?
— Несколько восковых фигур, воссоздающих сцену убийства Павла Первого.
— Убийство! — повторила следователь, округлив глаза. — Что вам известно об этом убийстве? Оно произошло там же, в музее? Виновные найдены? Понесли наказание?
— Нет, они легко отделались.
— Почему?
— Во-первых, это убийство произошло двести с лишним лет тому назад…
— Двести лет… срок давности… — пробормотала Камнеломова вполголоса. — Ладно, с этим потом… так что это за сцена?
— Заговорщики… то есть их восковые фигуры стоят над телом императора Павла… который оказался вовсе не Павлом, а сотрудником музея…
— Что-то вы, Вороновская, путаетесь в показаниях!
— Но так и есть… в общем, все было очень натуральное, поэтому сразу мы не поняли, что труп настоящий, а когда поняли…
— Ага, вот тут свидетель сообщает, что вы очень эмоционально реагировали на этот труп, сломали и уронили на себя ценный музейный экспонат…
Интересно, какой это свидетель? Небось, тот противный тип, замдиректора. Неужели хочет на меня все свалить? То есть не убийство, а порчу имущества. Тоже мне, ценный экспонат, балдахин пыльный!
— А как я должна была реагировать? Я труп увидела! Вот если бы вы увидели этот труп…
Тут я перехватила презрительный взгляд Камнеломовой и поняла, что сказала ерунду. Она этих трупов повидала столько… трупом больше, трупом меньше — ей это нипочем.
— Кроме того, я страдаю клаустрофобией… — неохотно призналась я.
— Чем? — переспросила следователь и машинально отодвинулась от меня.
— Клаустрофобия — это боязнь тесного, замкнутого пространства. Я не могу находиться в тесном помещении, даже в лифте не могу ездить… у меня начинается сердцебиение, головокружение, одышка…
Камнеломова еще немного отодвинулась и опасливо спросила:
— Это не заразно?
— Наука на этот счет еще не определилась! — ответила я мстительно.
Надо же — кажется, эта железная женщина боится заболеть! Да ее ни один вирус не возьмет! И любая бактерия у нее в организме вымрет!
— Так вот, — продолжила я немного бодрее, — мне и в спальне императора было нехорошо, а когда на меня свалился балдахин, у меня началась настоящая паническая атака…
Камнеломова поморщилась, потом снова сверилась с папкой и продолжила:
— Свидетель показывает, что после того, как вы обрушили музейный экспонат, вы уединились в соседней комнате. Что вы там делали?
— Пыталась привести себя в порядок. Дело в том, что на меня упало ведерко с клеем, волосы слиплись, я была в таком ужасном виде, и хранительница впустила меня в туалетную комнату. Там я попыталась привести себя в приличный вид, но ничего не вышло…
Камнеломова выслушала меня, внимательно оглядела, и тут глаза ее сверкнули, она снова придвинулась ближе, забыв о своих страхах перед моей клаустрофобией:
— Вот там… свидетель показывает, что вы заявили, будто там, в туалетной комнате, вы кого-то увидели. Кого именно? Расскажите об этом подробно.
— Да никого я там не видела! — отмахнулась я.
— А свидетель показывает, что вы говорили… вы знаете, Вороновская, что за дачу ложных показаний полагается срок, и довольно большой? Если вы кого-то или что-то видели, вы должны мне немедленно об этом сообщить! Возможно, это важная деталь! Возможно, вы видели там убийцу!
— Да говорю же вам — никого я не видела! Мне просто показалось! Я же вам сказала, что была не в себе после приступа, да там вообще душно, у меня голова кружилась, вот и померещилось что-то.
— Что именно?
— Ну… мне померещилось, что у меня за спиной стоит мужчина в старинной одежде, со свечой в руке…
— А вы можете дать его подробное описание? Можете составить его фоторобот?
— Да нет, конечно! Я же говорю — мне померещилось, и то мельком! Вы лучше хранительницу спросите, эту… Леокадию Львовну. Она говорит, что там, в музее, многие видят привидение императора… вот они вам и дадут описание, и фоторобот составят!
Тут я вспомнила о кольце, которое нашла в туалетной комнате, и собралась рассказать о нем следователю.
— Спросим, непременно спросим! — Тут Камнеломова опомнилась, сломала карандаш и бросила его обломки на стол.
— Что вы такое говорите? Что вы несете? Какое привидение? Мы в двадцать первом веке живем! Я вас предупреждала об ответственности за ложные показания!
Казалось, сейчас она набросится на меня с кулаками.
Я тут же передумала рассказывать ей про кольцо — черт ее знает, что ей придет в голову. Еще обвинит меня в сокрытии важной улики. А то еще в краже… нет, правильно говорил Порфирьич — не надо говорить ничего лишнего!
— Больше я ничего не видела! — ответила я как можно тверже и решила на этом стоять. До конца. Вот пускай хоть в камеру сажает — больше ничего не скажу!
Камнеломова успокоилась, видимо, сама поняла, что слишком разошлась. А возможно, она все же хорошо разбиралась в человеческой природе и решила, что раз я ушла в несознанку, то ничего она у меня не узнает. Хотя, если честно, то и узнавать-то нечего.
— Ладно, — сказала она сухо. — Давайте ваш пропуск. Можете быть свободны, но никуда не уезжайте из города. Вы нам можете еще понадобиться.
Я вылетела из кабинета, вышла из здания, сдав пропуск, и направилась в редакцию.
Там я первым делом встретила Порфирьича, который отирался у двери, карауля меня.
— Ну что? — спросил он, отведя меня в уголок. — Как все прошло? Как тебе следователь?
— Суровая тетка! — ответила я честно. — Велела мне из города никуда не уезжать.
— Ну, это обычная практика. Ты, главное, ничего лишнего не сказала?
— Да нет… да мне и говорить-то нечего было.
Тут я хотела рассказать Порфирьичу о кольце, но его отвлек звонок телефона.
Я прошла в свой уголок в надежде пересидеть там в тишине до конца рабочего дня и спокойно подумать над статьей, которую ждет от меня Бурнус. Вот что мне писать? С чего начинать? Как пришли мы с Порфирьичем в музей? И что там увидели? Я даже не знаю, кто такой был убитый, вроде бы фамилия его Верещагин, зовут Александр Павлович, а дальше…
Тут рядом зазвонил редакционный телефон. Натэлла Васильевна сняла трубку, послушала и недовольным голосом окликнула меня:
— Вера, тебя просят! Вообще, отвечай сама на звонки своих знакомых! Я не твой секретарь!
— Как вы себя чувствуете? — спросила я. — Протез не беспокоит?
И обомлела: что я делаю? Зачем говорю человеку гадости? Никогда за мной такого не водилось раньше. С другой стороны, Натэлла уже всех достала своим ворчанием, даже Порфирьич с ней поругался. А уж он-то со всеми умеет ладить.
Было очень забавно наблюдать, как изменилось выражение ее лица. Обычно злое и недовольное, теперь же на нем проступила обида, а потом не то чтобы страх, но некоторая затравленность.
«То-то же», — сказала я ей глазами и отвернулась.
Я взяла трубку в недоумении: у меня и знакомых-то раз-два и обчелся, и никому из них я не давала номер редакции. Если я кому-то нужна, мне звонят на мобильный.
Голос сперва показался мне незнакомым. Тихий шелестящий голос пожилой женщины спросил:
— Это Вороновская?
— Да, это я. А с кем я разговариваю?
— Это Леокадия Львовна. Мы с вами встречались в Инженерном замке, когда… когда там нашли… когда там случилось сами знаете что.
Ну, она могла бы и не уточнять. Не так часто мне попадаются люди с таким именем, чтобы забыть ее.
— Да, Леокадия Львовна, — ответила я вежливо. — Конечно, я помню. Слушаю вас…
— Извините, что беспокою вас… вы оставили визитную карточку, я нашла там этот телефон… мне нужно вам кое-что рассказать… кое-что важное…
— Что именно?
— Извините, но это не телефонный разговор. Лучше бы нам встретиться…
Я вспомнила, как Порфирьич мне говорил, что главное в работе репортера — уметь слушать, вылавливать любую информацию, не отказываться от встреч и разговоров, даже если они не кажутся важными и перспективными. Тем более что Бурнус ждет от меня статью, а я не знаю, с чего ее начать.
— Ладно, — сказала я, — я подъеду к вам в музей.
— Ой, нет! — испуганно возразила Леокадия Львовна. — В музее нельзя, здесь и стены имеют уши!
Вот еще новость. То у нее призраки по дворцу расхаживают, то у стен уши растут! Я подумала, что у старушки развивается паранойя. Но не стала с ней спорить.
— Хорошо, тогда где?
Она понизила голос — хоть и так говорила еле слышно.
— Давайте встретимся через час в Михайловском саду, на скамейке против пруда.
— Через два!
Я выключила компьютер, собралась и отправилась на встречу, бросив попавшемуся в дверях Порфирьичу, что иду разговаривать со своим источником. Он усмехнулся и пожелал мне ни пуха ни пера.
Лишний час я использовала для того, чтобы пройтись по магазинам. Мне нужна была помада и еще кое-что из косметики. Мой новый образ требовал подтверждения.
Скажу честно: кажется, впервые за всю жизнь я получила удовольствие от похода по магазинам. Обычно мы посещали их вместе с мамой, она сама все выбирала, сама разговаривала с продавцами, а я мечтала только об одном: чтобы эти мучения поскорее закончились. Мерить одежду я не могу — в тесной кабинке сразу становится плохо, и мысль только одна — поскорее отсюда уйти. Так что мама иногда сама покупала мне то, что считала нужным.
Сейчас же я выбрала большой магазин с кондиционером и вежливыми продавщицами. Девушка любезно принесла мне штук десять тюбиков, и я выбрала два цвета. Один — для вечера, как она сказала, можно поярче. Я не стала объяснять, что почти никуда не хожу вечером, так что вряд ли понадобится эта помада. Но мне сделали скидку, так что пришлось взять две помады, да еще тени в подарок дали.
Глянув напоследок на себя в зеркало, я заметила некоторый диссонанс. То есть к новой прическе и макияжу совершенно не подходила моя прежняя одежда.
Эта блеклая курточка вполне уместна была на мымре с зализанными в кичку сивыми волосиками, но теперь… откуда она вообще взялась в моем гардеробе? Мама принесла… серенькая такая, в глаза не бросается… И джинсы какие-то старомодные, сейчас такие не носят.
Жанка пробовала мне что-то на эту тему говорить, но я отмахнулась. С мамой спорить — себе дороже, она всегда права и желает мне только хорошего. Как же иначе? Ведь она же моя родная мать, я у нее единственная, у нас больше никого нет, как она повторяет мне частенько.
И это правда: к тому времени, как умер отец, его родители тоже были мертвы, я не помню своих бабушек и дедушек. Мама же говорила, что порвала с семьей, потому что они очень плохо приняли ее решение выйти за отца замуж. Братьев-сестер у нее нету, отец с матерью давно в разводе, так что и порывать-то особенно было не с кем. Я интересовалась этим вопросом в детстве, потом перестала.
И с Жанкой не обсуждала ни свою мать, ни свою одежду, ни вообще нашу жизнь. Кстати, надо бы ей позвонить, спасибо сказать.
Тут я вспомнила, что собиралась купить для ее братика игрушку, и поднялась на третий этаж торгового центра, где были детские магазины. Я выбрала для Кешки шикарную пожарную машину, там если нажать кнопку, то включались фары, и громко гудела сирена, и выпускалась лестница, и даже пять фигурок пожарных поднимались по ней с крошечным шлангом наперевес. Вот сама бы играла, до чего интересно!
Тут я взглянула на часы и поняла, что опаздываю на встречу с Леокадией Львовной. Нехорошо заставлять пожилого человека ждать.
И я побежала вниз. В этом торговом центре лестницу никогда не найти, посетители пользуются эскалаторами. Я спустилась на второй этаж, обежала кругом и когда спускалась на первый, то на параллельном эскалаторе, идущем наверх, увидела очень знакомое лицо. И не только лицо, но и фигуру и одежду. Это была моя мама… ну да, ее летний костюм, который ей очень шел, ее тщательно уложенные волосы и ее духи, запах которых настиг меня мимолетом. Я уже открыла рот, чтобы позвать ее, но тут мы разминулись, и я, вытянув шею, успела только увидеть, что, сойдя с эскалатора, мама, оглянувшись по сторонам, вошла в сетевое кафе, что располагалось на втором этаже. Вот бы здорово сейчас к ней подсесть, выпили бы кофе, поболтали… Но часы в холле первого этажа показывали, что я этого сделать никак не могу, только-только успею на встречу. К тому же меня несколько удивило, что мама оглянулась, войдя в кафе, как будто опасалась, что ее увидят. Но возможно, мне просто показалось.
Михайловский сад был полон гуляющей публики. Мамочки с колясками, влюбленные парочки, одинокие старушки прогуливались по дорожкам.
Я нашла скамейку возле пруда, но на ней не было Леокадии Львовны. Вместо музейной старушки на скамье сидел представительный старик с густой седой шевелюрой, который с важным и сосредоточенным видом кормил голубей.
Я огляделась по сторонам, и вдруг услышала из-за кустов приглушенный голос:
— Я здесь!
Я пошла на этот голос, свернула с дорожки и увидела за кустом персидской сирени Леокадию Львовну. Старушка манила меня к себе. Узнала я ее с трудом, потому что на Леокадии были темные очки и панама защитного цвета, которую она надвинула низко на лоб.
Надо же, до чего глазастая старушенция! Запросто узнала меня с новой прической! Вот что значит старая гвардия!
— Занял, понимаете, нашу скамейку! — проговорила она обиженным тоном. — Но это ничего, здесь даже лучше, здесь нас никто не заметит и не подслушает.
Она показала на скамейку, укрытую среди кустов.
Ну точно, у старушки паранойя! В шпионов на старости лет играет! Не зря темные очки надела и шляпу эту жуткую! Конспирация, значит…
Я решила подыграть ей, опасливо огляделась по сторонам и только после этого села на скамейку.
Леокадия примостилась рядом со мной, сняла очки, проницательно взглянула на меня и проговорила:
— Вы, небось, думаете, что я свихнулась на старости лет?
Надо же, она мысли, что ли, читает?
— Нет, — поспешно возразила я, — конечно, нет! У меня и в мыслях такого не было!
Получилось фальшиво.
— Да ладно вам, я все понимаю. И правда, кому нужно за мной следить?
Действительно, кому?
Я это только подумала — но Леокадия снова как будто услышала мои мысли и ответила на них:
— Ему, Попеляеву!
— Кому? — переспросила я.
— Попеляеву! — повторила Леокадия. — Это наш заместитель директора, вы его видели!
Я вспомнила человека, который привел нас в спальню императора. Пренеприятный тип… Вроде бы Иваном Антоновичем он представлялся. Значит, Попеляев. Фамилия какая-то скользкая…
— Зачем это ему?
— Хороший вопрос… Наш директор… Анна Ивановна Сергеева — ученый с мировым именем, но сейчас она в Канаде, читает лекции в университете Торонто. А Попеляев в ее отсутствие забрал всю власть в свои руки и разошелся. А в музее стали происходить странные вещи…
Она вдруг замолчала, словно к чему-то прислушиваясь.
— Странные вещи? — повторила я ее последние слова, чтобы поторопить Леокадию.
— Тс-с! — она прижала палец к губам.
— Что такое?
— Там кто-то есть! — она показала на кусты позади нашей скамейки.
— Кто там может быть?
Но тут кусты и правда зашевелились, и оттуда выбежала собака — джек-рассел-терьер с красным мячиком в зубах.
— Ах, вот это кто! — Леокадия Львовна облегченно вздохнула. — Собачка…
Терьер остановился перед нашей скамейкой, положил мячик на землю и выразительно посмотрел на нас.
Леокадия Львовна наклонилась, подняла мяч и бросила его подальше. Терьер с радостным лаем бросился за ним и вскоре исчез за кустами.
— Итак, вы говорили, что в музее стали происходить странные вещи, — напомнила я. — Какие именно?
— В музее стали появляться незнакомые люди…
— Незнакомые? Но в музее бывают посетители!
— Что, вы думаете, я не отличу посетителя? Во-первых, они ходят только по той части замка, где расположен выставочный комплекс, а эти люди появлялись в служебных помещениях. Во-вторых… ну, это просто видно!
Она ненадолго замолчала, к чему-то прислушиваясь.
— Но вы говорили, что в замке время от времени появляется привидение. Так, может, это было оно?
— Ох, что вы, девушка! Вы что, считаете, что я не отличу привидение от живого человека? Уж как-нибудь отличу! Привидение ходит бесшумно, оно как бы и не ходит, а плывет над полом, и может просочиться даже сквозь закрытую дверь. А эти люди ходили как все, пол под ними скрипел, и двери они открывали…
— И что — только вы их замечали?
— Да нет, конечно! Почти все наши сотрудники. Я даже сказала как-то Попеляеву — Иван Антонович, у нас в музее появляются посторонние люди! Но он так на меня зыркнул, что отбил всякую охоту задавать вопросы.
— А с другими сотрудниками вы это не обсуждали?
— Покойный Верещагин… он незадолго до смерти так и сказал мне — Леокадия Львовна, у нас в замке что-то происходит! Я спросила его — что именно? А он мне ответил, что пока не хочет что-то говорить, не хочет бросаться обвинениями, сначала должен сам убедиться. И тут-то с ним и случилось… вы сами видели что.
— То есть вы считаете…
— Я считаю, что Верещагин что-то узнал, и его за это убили!
— Так, может, нужно рассказать об этом полиции?
— Ой, нет, что вы! — Леокадия Львовна замахала руками. — Я же ничего толком не знаю, одни разговоры и намеки! В полиции меня и слушать не станут! К тому же там эта женщина…
— Камнеломова…
— С ней вообще невозможно разговаривать!
Я представила, как Камнеломова сидит за своим столом и слушает рассказы Леокадии о привидении в замке, и невольно пожалела старушку.
Тем не менее мне хотелось спросить ее — а от меня-то вы чего хотите?
А она снова как будто прочитала мои мысли:
— Вы ведь журналист, репортер. Выяснять всякие сомнительные обстоятельства — это ваша работа.
Ну, в общем, она права… тем более что Бурнус поручил мне написать статью, а материалов для нее никаких нет.
Но ввязываться в такое запутанное дело мне не очень хотелось…
— Я хочу вам кое-что показать! — проговорила Леокадия взволнованно.
— Но вы же говорили, что не хотите появляться со мной в музее, — напомнила я ее слова. — Говорили, что там и у стен есть уши.
— Да, но только в рабочее время, — ответила она, — а если вы придете вечером, там почти никого нет, и я могу провести вас в служебные помещения замка и показать вам странные вещи…
Что-то мне в ее предложении не нравилось. Приключения — это не для меня, во всяком случае так говорит мама. Опять же шляться по пустым помещениям замка… поймите меня правильно, в то, что там бродит призрак покойного императора, я, конечно, не верю, но не помню, говорила я или нет, что я ужасно боюсь темноты. То есть умом-то я опять-таки понимаю, что никакие монстры не выскочат на меня из темного угла, но ничего не могу с собой поделать. Как только я остаюсь в помещении без света, на меня тут же нападает страх. Такой, что сердце с размаху ухает вниз, желудок сводит судорогой, как будто я проглотила комок колючей проволоки, руки становятся ватными, а ноги невозможно оторвать от пола, поскольку к каждой привязано ядро, как у каторжников в Средние века.
Так что никакого желания бродить с Леокадией Львовной вечером по музею я не испытывала.
Но с другой стороны… Бурнус ждет статью, а тут хоть будет что описать! Да и потом — что может случиться со мной в музее? Ну не царит же там кромешная тьма, все же какое-то освещение есть…
Правда, с Верещагиным-то случилось, и случилось самое плохое… но эту неприятную мысль я постаралась отогнать от себя.
— Ладно, — сказала я, — когда и куда мне прийти?
— Приходите к девяти вечера к боковому фасаду со стороны Михайловского сада. Там стоит такая полосатая будка, так я вас буду ждать возле нее… к этому времени в музее уже никого не должно быть.
На том мы и распрощались до вечера. Леокадия отправилась в музей, а я не спеша прогулялась по Михайловскому саду в раздумьях, куда мне идти. Если в редакцию, то скоро конец рабочего дня, и к тому же главный редактор, который раньше в упор меня не видел, отчего-то начал испытывать ко мне интерес, так что вполне возможно, что он снова вызовет меня в кабинет и спросит, как продвигается статья. А мне сказать нечего. Так что лучше в редакцию не ходить. А идти домой.
Правда, мама обязательно спросит, куда это я намылилась вечером, но можно сказать, что к Жанке. Кстати, я позвонила Жанке на предмет подарка, она сказала, что будет в салоне только завтра, чтобы я занесла и оставила у заведующей. Василиса уволилась, и теперь в салоне все тихо и спокойно. Или же завтра она будет с утра, у нее клиентка попросилась к девяти.
Дома я застала только домработницу Валентину, которая удивилась, что я так рано, а также оценила мой обновленный вид.
— Давно пора! — сказала она. — А то ходила, как мымра какая-то, кто тебя бы такую замуж взял?
— Да я замуж не собираюсь… — привычно отмахнулась я.
— А зря! — припечатала Валентина. — Потом спохватишься, да поздно будет. Тебе сколько, двадцать семь?
— Ну да…
— Самое время!
Забыла сказать, что Валентина работает у нас уже много лет и всегда знает, как лучше. Удивительно только, как они ладят с мамой.
Вот кстати…
— Валь, а мама говорит, что я на отца похожа, это точно?
— Ну… — Она посмотрела искоса, потом пошла в мамину спальню и вернулась с фотографией. Это был портрет моего отца в серебряной рамке. Портрет не слишком удачный, какой-то официальный.
Отец смотрел прямо в объектив очень серьезно, без намека на улыбку. То ли освещение было неудачное, то ли фотограф плохой, но видно было, что отец очень устал.
И если вы думаете, что это фото стояло у матери на тумбочке возле кровати, то глубоко ошибаетесь. Где уж нашла его Валентина, я не знаю, но серебряная рамка потемнела от времени.
Я внимательно рассмотрела отцовский портрет и не нашла никакого сходства со мной. Немолодой усталый человек, волосы седые, заметные залысины на лбу.
Я прислушалась к себе и не нашла никаких ростков дочерней нежности. Когда отец умер, мне было шестнадцать лет, но я не помню, чтобы в детстве он проводил со мной много времени. На море мы ездили только с мамой, в выходные его тоже не было. Он много работал, мало бывал дома.
Возможно, я и пыталась в очень юном возрасте как-то приласкаться к отцу, но, судя по всему, эти попытки мои быстро пресекли, и я не настаивала.
Так что смерть отца я восприняла довольно спокойно. Мама, кстати, тоже; во всяком случае, я не помню, чтобы она плакала.
— Тут, конечно, ничего не понять, — сказала Валентина, переводя взгляд с меня на портрет, — тут он немолодой уже. Нужно ранние снимки найти, где он в юности. Вроде бы на антресолях альбом есть…
С этими словами она засобиралась домой, напоследок налив мне тарелку куриного супа. Она варит не бульон, а густой наваристый суп с картошкой и вермишелью, так что получается вместе первое и второе. Вкусно…
Я съела полную тарелку и захотела добавки. Просто удивительно, какой у меня в последнее время аппетит.
Тут в кухню вошла мама, а я и не слышала ее прихода.
Мама, видно, привыкла уже к моему новому образу, поэтому только слегка поморщилась.
— Тебе тарелку поставить? — спросила я, чтобы отвлечь ее.
— Я не хочу есть, — ответила она и налила себе стакан минеральной воды.
— Ах, ну да, ты же в кафе была… — Я отвернулась было, но тут же подскочила на месте, поскольку бутылка воды выскользнула у нее из рук и покатилась по полу, облив мне ноги.
— Что такое?
Мама даже не обратила внимания на то, что уронила бутылку и что вода из стакана льется на стол. Она смотрела на меня… глаза у нее были просто дикие.
— Мам, ты что? — я подбежала к ней. — Тебе плохо?
— Отстань! — Она вырвала свой локоть. — Не трогай меня! Как ты посмела за мной шпионить!
— Что-о? — Я отскочила, потому что испугалась, что она меня ударит. — Да вовсе я за тобой не шпионила, я просто случайно видела тебя, когда мимо проезжала на эскалаторе в торговом центре…
— Да? А что ты там делала днем? Может быть, ты уже давно работу бросила? Может быть, ты уже зарабатываешь чем-то другим, в таком-то виде?
Голос у нее был какой-то чужой — визгливый, надрывный. И сама она выглядела непривычно — вроде бы костюм тот же самый, и макияж ее, но некрасиво кривился рот, и глаза совсем дикие, и смотрят на меня с самой настоящей ненавистью.
Если бы такое случилось раньше, буквально позавчера, то я бы испугалась, забилась в угол, потом постаралась спустить все на тормозах и сама же еще просила у мамы прощения. Характер у нее не то чтобы взрывной, но трудный; бывало, что она срывалась и кричала на меня. Но чтобы с такой ненавистью…
Мимоходом я прислушалась к себе и поняла, что нисколько перед ней не виновата, а значит, и скандал устраивать незачем.
— Успокойся, мама, — сказала я строго, — возьми себя в руки. И не надо на меня кричать. Меня вовсе не касается, с кем ты была в кафе, я за тобой не следила…
Тут я заметила, что она меня не слышит, что мои слова просто до нее не доходят, потому что она продолжала орать, накручивая себя:
— Намазалась, как потаскуха дешевая! А все эта твоя Жанка. Все зло от нее, все твои проблемы! Это она тебя с толку сбивает! Работает в паршивом салоне, там и денег-то кот наплакал, так она… — Дальше пошли неприличные слова.
В первый момент я удивилась, потому что никогда такого от мамы не слышала. Потом я разозлилась, схватила тарелку и бросила ее на пол. Тарелка со звоном разлетелась на множество осколков. Мама смотрела на них, открыв рот. Тогда я бросила на пол другую тарелку. И мама отступила к дверям.
— Никогда! — раздельно произнесла я. — Никогда не смей говорить о Жанне такими словами. Она мне жизнь спасла! Если бы не она, меня бы уже не было, ты понимаешь?
— Да брось ты! — Мама осторожно переступила через осколки тарелок и собиралась выйти, но меня уже понесло.
— А может быть, ты именно этого и хотела? Иначе зачем ты послала меня в этот дурацкий лагерь? Может быть, тебе было бы лучше, если бы меня не было?
— Не болтай глупостей! — Мама пришла в себя и выглядела вполне обычно.
— Нет, послушай, — не успокаивалась я, — если я тебя раздражаю, если я мешаю тебе, может быть нам лучше пожить отдельно? Разменяем эту квартиру, продадим дачу…
Скажу сразу, я вовсе не собиралась так делать, просто болтала, что в голову взбредет, поскольку очень рассердилась на маму за Жанку. Не стоило ей награждать мою подругу такими эпитетами. Тем более что все это неправда.