Среди обступавшего его леса восточное крыло выглядело особенно величественно. Его окаймляли терраса и сад. Под деревьями вместо желтых нарциссов, которые Уэксфорд привык видеть в кингсмаркхэмском саду и на городских клумбах, драгоценными россыпями поблескивали маленькие колокольчики. Но сад еще не проснулся от зимнего сна. На цветочных бордюрах, розовых клумбах, аллейках, кустарниковых изгородях, лужайках лежал отпечаток заботливой руки и повседневного ухода, но чувствовалось, что все это ждет своего часа. Высокая живая изгородь из тисса и кипарисов темной стеной отделяла от взора жильцов дома подсобные помещения, даря полное уединение.

Постояв несколько минут, Уэксфорд направился к припаркованным машинам. Следственный штаб разместился в одном из помещений, которое, по всей вероятности, когда-то служило конюшней и пустовало уже лет пятьдесят. Оно было слишком роскошным для лошадей, сейчас на окнах даже висели жалюзи. Позолоченные часы с синим циферблатом показывали без двадцати одиннадцать.

Его машина стояла рядом с машиной Бердена и еще двумя фургонами. Внутри помещения техник подсоединял компьютеры, а Карен Мэлахайд устанавливала небольшой помост и микрофон; чуть впереди полукругом стояли стулья. Его пресс-конференция была назначена на одиннадцать.

Уэксфорд сел за предназначенный ему стол. Его тронула забота Карен, ведь все это — дело ее рук, в этом он не сомневался. На столе он увидел три новенькие шариковые ручки, латунный нож для разрезания бумаги, который вряд ли ему пригодится, два телефона, хотя переносной телефон всегда при нем, компьютер и принтер, которыми он не умел пользоваться, и кактус в сине-коричневом, покрытом глазурью горшке. Большой, серый, пушистый кактус сферической формы скорее походил на животное, чем на растение, на пушистое симпатичное животное, которое хочется взять на руки, но когда он дотронулся до него, то в палец вонзился острый шип.

Уэксфорд потряс пальцем и тихо выругался. Он понимал, что ему оказана честь. Совершенно очевидно, что все предметы на столе — свидетельство положения, и хотя на соседнем столе, вероятно предназначенном для Бердена, стоял еще один кактус, он как по размерам, так и по волосатости существенно уступал его кактусу. Бэрри Вайну досталась лишь африканская фиалка, на которой даже не было цветов.

Констебль Леннокс звонила в штаб вскоре после того, как приняла дежурство. Сообщить ей было нечего. Все в порядке. Что это означает? Имеет ли для него значение, жива Дэйзи или умерла? Молодые девушки умирают повсюду, от голода, в войнах, во время мятежей, от жестокости, от плохого медицинского обслуживания. Так почему же эта девушка должна заботить его?

Он вынул радиотелефон и нажал номер Энн Леннокс.

— Она чувствует себя хорошо, сэр.

Он, наверное, ослышался.

— Как она себя чувствует?

— Чувствует себя хорошо, гораздо лучше. Хотите поговорить с доктором Лей, сэр?

На другом конце воцарилось молчание, вернее, констебль отложила трубку. В трубке слышались шум больницы, шаги, какие-то металлические и свистящие звуки. Затем ответил женский голос.

— Это из полиции Кингсмаркхэма?

— Старший инспектор Уэксфорд.

— Доктор Лей. Чем могу помочь вам?

Ему показалось, что голос звучит печально. Он уловил в нем скорбные нотки. Их, наверное, учат так разговаривать, особенно если произошла трагедия. Такая смерть стала бы известна всей больнице. Он просто назвал имя, зная, что этого будет достаточно.

— Мисс Флори. Дэйзи Флори.

Неожиданно печальные нотки в голосе доктора пропали. Возможно, они ему почудились.

— Дэйзи? Да, она хорошо себя чувствует, идет на поправку.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказала, что она поправляется и чувствует себя хорошо.

— Она чувствует себя хорошо? Мы говорим об одном и том же человеке? Молодая женщина, которую доставили вчера ночью с огнестрельными ранами?

— Ее состояние вполне удовлетворительно. Сегодня ее переведут из палаты интенсивной терапии. Думаю, вы захотите повидать ее? Не вижу причин, почему вы не могли бы подъехать днем. Но только совсем недолго, конечно. Скажем, минут десять.

— В четыре часа дня подходит?

— Так, в четыре часа, да. Только сначала поговорите со мной, хорошо? Моя фамилия Лей.

Представители прессы приехали рано. Уэксфорд, направляясь к помосту, заметил в окно телевизионный фургон и решил, что ему надо быть осторожным.

Глава 6

При слове «владение» он всегда представлял домов восемьдесят — девяносто, близко расположенных друг к другу и скученных на небольшой территории. «Поместье» же выражало только земельную собственность, не включая домов и сооружений. И Берден, у которого вдруг разыгралось воображение, подумал, что слово «усадьба» — единственное подходящее слово. Да, это была усадьба Тэнкред, маленький замкнутый мир, а в реальности — населенный пункт: огромный дом с конюшнями, каретными сараями, надворными постройками и жилищами для слуг — прошлых и теперешних. Сюда входили сад, лужайки, живые изгороди, новые сосновые и лиственные насаждения и леса.

И все это, возможно за исключением лесов, надо будет тщательно осмотреть. Необходимо знать, с чем они имеют дело, что это за место. Конюшни, где теперь располагался их следственный штаб, составляли лишь небольшую часть усадьбы. Берден стоял сейчас на террасе, протянувшейся вдоль всей задней половины дома; отсюда он не мог видеть надворных построек и подсобных помещений. Искусно посаженная живая изгородь скрывала от глаз все нежелательное, виднелись только верхушка черной крыши и флюгер, который сейчас бездействовал, поскольку стояло полное безветрие. Когда придет весна, то деревья своей листвой полностью скроют от посторонних глаз и сад, и террасу.

Длинная лужайка, окаймленная цветочными бордюрами, плавно переходила в розовый сад с расположенными в виде часового циферблата клумбами, затем простиралась дальше и после низкой изгороди соединялась с большой поляной. Да, вероятно. Такая возможность существовала, хотя отсюда расстояние было слишком большим. Сад был спланирован таким образом, что он как бы перетекал в парк с редкими огромными деревьями, вплотную подступавшими к кромке синеватого леса. В мягком, словно пронизанном дымкой свете последних дней зимы он казался синим. Синий цвет прерывался лишь на западе, где виднелись сосновые насаждения, вторгавшиеся в синеву смесью желтого и дымчато-черного, темно- и светло-зеленого, переливами аспидно-черного в синевато-серый и жемчужный со вспышками тускло-медного.

Даже днем отсюда невозможно было разглядеть дома, где жили Гаррисоны и Гэббитас. Берден спустился по каменным ступеням и, пройдя по дорожке через калитку в живой изгороди, вышел к конюшням и каретным сараям, откуда они начали осмотр, затем направился вдоль небольших домиков, обветшавших и неухоженных, но не бесхозных, в которых, несомненно, когда-то жило множество слуг, обеспечивавших в викторианскую эпоху удобство и порядок своим хозяевам.

Дверь одного из них была распахнута. Внутри двое констеблей в форме открывали дверцы шкафов и буфетов. Глядя на это, Берден почему-то подумал о жилье, о том, что его всегда не хватает, задумался о всех бездомных, которых уже довольно много сейчас даже на улицах Кингсмаркхэма. Жена, обладавшая социальным сознанием, приучила его думать так. До женитьбы подобные вещи никогда не приходили ему в голову. Он понимал, что избыток жилья в Тэнкред-хаусе, в сотнях и сотнях подобных усадеб, которых, должно быть, немало в Англии, не решает проблемы. Нет, не решает. Он не представлял, как можно заставить сегодняшних флори или коплендов отказаться от этих пустующих домиков и отдать один из них нищенке, которая спит на паперти церкви Святого Петра, даже если нищенка этого захочет. Поэтому, оборвав такие мысли, он еще раз обошел заднюю половину дома и направился к кухне, где должен был встретиться с Брендой Гаррисон, чтобы та провела его по дому.

Арчболд и Милсом осматривали площадку около стены, надеясь обнаружить отпечатки шин. Сегодня утром, когда он приехал сюда, они уже исследовали большую каменную площадку перед домом. Первые дни весны стояли сухие, последние дожди прошли несколько недель назад, поэтому отпечатков шин могло и не оказаться.

Перегнувшись через бортик, он заглянул в неподвижные воды бассейна. Медленно и спокойно двигаясь концентрическими кругами, там плавали две большие золотые рыбки. Белые с ярко-красными головкаами.



Белое и ярко-красное… Пятна и брызги крови так и лезли в глаза, хотя скатерть и другие предметы, упакованные в пластиковые пакеты, были отправлены в Мирингэм, в лабораторию судебно-медицинской экспертизы. Позже, уже ночью, туда привезли для анализа другие вещи, тоже в пластиковых пакетах — лампы, подушки, столовые салфетки, тарелки и приборы.

Не задумываясь о том, что миссис Гаррисон может увидеть в зале, — к тому времени подножие лестницы и угол, где стоял телефон, были закрыты простынями и он решительно вел Бренду мимо столовой, когда она вдруг шагнула в сторону и открыла дверь. Двигалась она быстро, и ему не следовало бы спускать с нее глаз.

Со спины эта маленькая худая женщина выглядела как девушка. Под брюками едва проглядывали очертания бедер, но лицо было изрезано глубокими морщинами, а оттого, что она постоянно поджимала губы, они превратились в нитку и казались втянутыми. Ломкие сильно редеющие рыжеватые волосы указывали на то, что лет через десять миссис Гаррисон придется носить парик. Казалось, эта женщина никогда не пребывала в состоянии покоя. Вероятно, она всю ночь вертелась с боку на бок, пытаясь уснуть.

На улице, возле окна с нишей, уставясь в него широко раскрытыми глазами, стоял ее муж. Накануне ночью сломанную раму заделали, но штора все еще была поднята. Быстро взглянув на мужа, Бренда резко обернулась и тоже заглянула в комнату. Глаза ее на мгновение задержались на том месте, где стена была сильнее всего забрызгана кровью, и чуть дольше — на пятне, окрасившем ковер там, где сидела Наоми Джонс. Арчболд срезал окровавленную часть ковра и вместе с четырьмя найденными гильзами отправил ее в лабораторию. Берден ожидал, что Бренда скажет что-нибудь по поводу того, что полиция испортила хороший ковер, что его можно было бы отдать в чистку, но она промолчала.

Ожидаемое замечание произнес, вернее, по движению его губ Берден заметил, что он что-то произнес, Кен Гаррисон. Берден открыл окно.

— Я не расслышал, мистер Гаррисон.

— Я говорю, что здесь было специальное толстое стекло, вот что.

— Конечно, его можно заменить.

— Стоит денег.

Берден пожал плечами.

— А задняя дверь была даже не заперта! — воскликнул Гаррисон тоном солидного домовладельца.

Бренда, которая тем временем впервые увидела всю комнату, побелела. Застывший взгляд и бледность могли быть предвестниками обморока. Ее глаза встретились с глазами Бердена.

— Пойдемте, миссис Гаррисон, не надо здесь оставаться. Вы хорошо себя чувствуете?

— В обморок я не упаду, если вы об этом.

Но он не сомневался, что такое возможно, так как в зале она села на стул и голова ее бессильно упала на грудь, ее била дрожь. Берден чувствовал запах крови. Он надеялся, что она не поймет, что это такое — смесь рыбной вони и запаха металлических опилок. Бренда неожиданно резко поднялась, сказала, что все в порядке и не пройти ли им наверх. Она довольно резво перешагнула через простыни закрывавшие ступени, где еще недавно лежал Харви Копленд.

Бренда провела его по верхнему этажу, где находились чердаки, которыми, вероятно, никогда не пользовались. Комнаты на втором этаже он уже видел, две чистые комнаты, принадлежавшие Дэйзи и Наоми Джонс, туда преступники не заходили. Пройдя почти весь коридор, ведущий к западному крылу, Бренда открыла дверь и сказала, что это спальня Копленда.

Бердена это удивило. Он предполагал, что Дэвина Флори и ее муж имели общую спальню. Он ничего не сказал, но Бренда поняла, о чем он подумал. Она бросила на него взгляд, удивительным образом сочетавший напускную стыдливость и некий намек.

— Как вы знаете, она была на шестнадцать лет старше. Очень старая женщина. Конечно, по ней не скажешь, если вы понимаете, что я имею в виду, она как-то не вязалась с возрастом. Была просто сама собой.

Берден понимал, что она имела в виду. Он не ожидал от нее такой проницательности. Бренда обвела взглядом комнату. Никто не заходил сюда, все было на своих местах. Копленд спал на узкой кровати. Несмотря на темную красного дерева мебель, ее теплый насыщенный цвет, комната выглядела просто, чуть ли не аскетически — гладкие кремовые шторы, кремовый ковер, а репродукции старых карт графства служили единственным украшением стен.

Похоже, состояние спальни Дэвины Флори произвело на Бренду большее впечатление, нежели столовая. По крайней мере, она дала выход своим чувствам.

— Какой беспорядок! Посмотрите на постель! Из ящиков все вытряхнуто!

Она быстро прошлась по комнате, подбирая вещи. Берден не пытался остановить ее. У них есть фотографии, запечатлевшие комнату после вторжения преступников.

— Миссис Гаррисон, я хочу, чтобы вы сказали мне, чего не хватает.

— Взгляните на шкатулку для драгоценностей!

— Вы помните, что в ней было?

Бренда, худая и подвижная, как подросток, сев на пол, принялась подбирать разбросанные вокруг предметы: брошь, щипчики для бровей, кошелечек для ключей, пустой флакон из-под духов.

— Брошь, например, почему они ее не взяли?

Фыркнув, она коротко рассмеялась.

— Она ничего не стоит. Это я подарила.

— Правда?

— На Рождество. Мы все дарили друг другу что-то, ну и мне надо было что-то подарить. А что можно подарить женщине, у которой все есть? Она носила ее, может, она ей даже нравилась, но цена ей всего три фунта.

— Что пропало, миссис Гаррисон?

— Знаете, у нее не было много драгоценностей. Я сказала «женщина, у которой есть все», но ведь бывают вещи, которые можно позволить себе и не хотеть, верно? Например, мех, даже если можешь его купить. Наверное, это жестоко, да? Она могла купить массу бриллиантов, но это не ее стиль.

Встав с пола, она подошла к комоду и начала проверять ящики.

— Большая часть из того, что было здесь, пропала. У нее был хороший жемчуг. Нет колец, которые подарил ей первый муж, она их никогда не носила, но они были здесь. Пропал золотой браслет. На одном кольце было несколько крупных бриллиантов. Одному Богу известно, сколько оно стоило. Вы полагали, что она хранила его в банке, да? Она поговаривала, что думает подарить его Дэйзи, когда той исполнится восемнадцать.

— Когда это будет?

— Скоро. На следующей неделе или еще через неделю.

— Только «думает подарить»?

— Я говорю то, что она сказала, а она сказала точно так.

— Миссис Гаррисон, не могли бы вы составить список пропавших драгоценностей?

Кивнув, она с грохотом задвинула ящик.

— Подумать, еще вчера я была здесь и убирала комнату, по вторникам я всегда убираю спальни, и она, Дэвина, вошла и так радостно заговорила о поездке во Францию вместе с Харви и о какой-то программе на французском телевидении, очень важной программе о ее новой книге. Понятно, по-французски она говорила как француженка.

— Как вы думаете, что произошло здесь вчера вечером?

Она спускалась впереди него по лестнице.

— Я? Откуда мне знать?

— Но вы что-то предполагаете? Вы знаете дом, и вы знали этих людей. Мне было бы интересно узнать, что вы думаете.

Внизу они заметили большую кошку такого цвета, который Берден назвал бы «голубой-авиа». Выйдя из двери напротив, кошка не спеша шла по коридору. Увидев их, она остановилась, глаза ее расширились, уши прижались к голове, а плотная дымчатая шерсть начала вставать дыбом, пока кошка не превратилась в большой пушистый шар. Отважное создание вело себя так, словно ему угрожают охотники или опасный хищник.

— Не валяй дурака, Куини, — ласково сказала Бренда. — А то ты не знаешь, что, пока я здесь, он тебя не тронет!

Берден даже немного смутился.

— Там, на задней лестнице, тебя ждет куриная печенка.

Взмахнув хвостом, кошка убежала. Бренда Гаррисон последовала за ней, открыв дверь, куда Берден еще не заходил, затем они прошли по коридору и оказались в залитой солнцем оранжерее. В ней было тепло, как летом. Берден помнил, что накануне ночью уже побывал здесь. Днем все выглядело по-другому. Оранжерея представляла собой застекленное помещение со сферической крышей, выходившее в центр террасы, где он недавно стоял, глядя на лужайку и дальний лес.

Запах гиацинтов чувствовался сильнее, сладкий и одуряющий. Нарциссы раскрыли белые лепестки, подставив солнцу оранжевые венчики. Воздух был теплый и ощутимо влажный, насыщенный ароматами, такой, какой бывает в лесу сразу после дождя.

— Она не разрешала мне иметь дома животных, — неожиданно произнесла Бренда.

— Простите, не понял.

— Дэвина. Я говорю, что ее трудно было понять, все мы были равны — так она говорила, а животных мне держать не разрешала. Я бы завела собаку. «Заведите хомяка, Бренда, или птичку», скажет. Но мне это не по духу. Держать птиц в клетках жестоко, как, по-вашему?

— Да, я бы не смог, — ответил Берден.

— Одному Богу известно, что с нами теперь станет, со мной и с Кеном. У нас ведь другого дома нет. А цены на недвижимость такие, что о покупке и думать нечего, смешно, правда? Дэвина говорила, что дом, в котором мы живем, наш навсегда, но когда все будет закончено, то окажется, что он часть усадьбы.

Она нагнулась и подняла с пола засохший лист. Лицо ее выражало смущение и задумчивость.

— Нелегко все начинать сначала. Я знаю, что не выгляжу на свои годы, все так говорят, но, когда все закончится, мы ведь не станем моложе, ни я, ни Кен.

— Вы хотели рассказать, что, по-вашему, произошло вчера вечером.

Бренда вздохнула.

— Что произошло? Ну что происходит в таких случаях? Это ведь не первый, верно? Они пробрались в дом и поднялись наверх, они знали про жемчуг, а может, и про кольца тоже. В газетах постоянно пишут о Дэвине. Я хочу сказать, всем известно, что у нее есть деньги. Харви услышал их, пошел наверх, они спустились и застрелили его. Они должны были убить и всех остальных, чтобы те не сказали, как они выглядят.

— Возможно.

— А что еще? — произнесла она так, словно никаких сомнений быть не может. И тут же, удивив его, очень живо: — Теперь я смогу завести собаку. Что бы с нами ни случилось, никто не может мне запретить завести собаку, верно?

Берден вернулся в зал и задумчиво посмотрел на лестницу. И чем больше он думал, тем меньше находил логики в том, что произошло.

Пропали драгоценности. Они могли быть очень дорогими, даже стоить сто тысяч фунтов, но убивать за это трех человек и пытаться убить четвертого? Берден пожал плечами. Он знал, что людей убивают и за пятьдесят пенсов: столько стоит рюмка спиртного.



Все еще испытывая некоторый дискомфорт при воспоминании о своем выступлении по телевидению,

Уэксфорд тем не менее внутренне радовался, что ему удалось дать минимум информации о Дэйзи Флори. Он больше не относился к телевидению как к чему-то загадочному и пугающему. Он начинал привыкать. Третий или четвертый раз он выступал перед камерой и, хотя не мог сказать, что не замечал ее, но, по крайней мере, чувствовал себя уверенно.

Беспокоило лишь одно: выступление никак или почти никак не было связано с убийствами в Тэнкред-хаусе. Что, на его взгляд, произойдет быстрее: поимка совершивших преступление в Тэнкред-хаусе или виновных в убийстве в банке? Он ответил, что уверен: оба преступления будут раскрыты и стрелявший в сержанта Мартина пойман, так же как и преступники, проникшие в Тэнкред-хаус. При этом на лице задавшего вопрос появилась легкая улыбка, но Уэксфорд, стараясь сохранить спокойствие, не обратил на нее внимания.

Этот вопрос задал ему не «забойный» корреспондент одной из общенациональных газет, представители которых находились в зале, а репортер «Кингсмаркхэм курьер», очень молодой темноволосый человек, довольно красивый, и держался он вызывающе. Он говорил как выпускник частной привилегированной школы, без намека на лондонский или местный акцент.

— Инспектор, со времени убийства в банке прошел уже год.

— Десять месяцев, — ответил Уэксфорд.

— Статистикой установлено, что чем дольше идет следствие, тем меньше вероятность…

Тут Уэксфорд сделал знак поднявшей руку журналистке, и ее вопрос заглушил слова репортера «Кингсмаркхэм курьер». А как себя чувствует мисс Флори? Дэвина, или Дэйзи? Они ей звонили?

На этом этапе Уэксфорд хотел как можно меньше говорить о Дэйзи. Он ответил, что она находится в палате интенсивной терапии, что в тот момент было вполне вероятным, а потому — правдой, что состояние ее стабильное, но пока серьезное. Она потеряла много крови. Этого ему никто не говорил, но это тоже было правдой. Журналистка спросила, числится ли девушка в списке лиц, чья жизнь находится под угрозой, и Уэксфорд ответил, что ни в одной больнице такого списка нет и, насколько ему известно, никогда не было.

Он поедет к ней один. Он не хотел, чтобы при первой беседе с ним находился кто-то еще. Районный уполномоченный Гэрри Хинд, чувствовавший себя в родной стихии, вводил в свой компьютер массу информации, на основе которой, как он загадочно сообщил, он составит базу данных и перекинет ее на каждый компьютер в следственном центре, располагавшемся в конюшне. Некоторое время назад привезли сандвичи, купленные в супермаркете Черитона. Разрезая пакет ножом для бумаг и отмечая, что он все-таки пригодился, Уэксфорд подумал, какой долгий путь пришлось проделать человечеству, пока оно не изобрело пластиковые пакеты для сандвичей. Заслуживают того, чтобы быть в списке самых ценных изобретений, решил он, бросая неодобрительный взгляд на Гэрри Хинда, по крайней мере, на уровне факса.

Он уже собирался уходить, когда пришла Бренда Гаррисон со списком пропавших драгоценностей Дэвины Флори. Быстро пробежав его глазами, Уэксфорд передал лист Хинду. Лакомый кусок для базы данных, будет ему что погонять «мышью» из компьютера в компьютер.

Выйдя из конюшни, Уэксфорд, к своему неудовольствию, увидел ожидающего его репортера из «Курьера». Он сидел на низкой каменной ограде, болтая ногами. Уэксфорд взял за правило разговаривать с прессой о делах только на специально организованных пресс-конференциях. Этот парень ошивается здесь, должно быть, не меньше часа, зная, что рано или поздно Уэксфорд все-таки выйдет.

— Нет-нет. Сегодня мне больше сказать нечего.

— Это несправедливо. Вы должны отдавать нам предпочтение. Оказывать поддержку местным властям.

— Это означает, что вы должны оказывать поддержку мне, — ответил довольный собой Уэксфорд, — а не ожидать, пока я представлю вам факты. Как вас зовут?

— Джейсон Шервин Корам Сибрайт.

— Длинновато, а? Я хочу сказать, для подписи.

— Я еще не решил, как подписывать материалы. В «Курьере» работаю только с прошлой недели. Дело в том, что у меня явное преимущество перед остальными. Понимаете, я знаю Дэйзи. Она учится в моей школе, вернее, в той, где я учился. Я очень хорошо ее знаю.

Все это он произнес уверенно-нахально, что не принято даже сегодня. Джейсон Сибрайт держался абсолютно раскованно.

— Если вы собираетесь навестить ее, не забудьте пригласить и меня, — сказал Уэксфорд. — Буду надеяться на эксклюзивное интервью.

— В таком случае, мистер Уэксфорд, можете оставить свои надежды.

Отделавшись от Сибрайта, Уэксфорд постоял еще минутку, наблюдая, как тот садится в свою машину. Доналдсон повез Уэксфорда по основной подъездной дороге, по которой они ехали вчера. Маленький «фиат» Сибрайта держался сзади. Спустя полкилометра, проезжая мимо участка, где было много поваленных деревьев, они увидели Гэббитаса, орудовавшего, как показалось Уэксфорду, какой-то пилой для разделывания бревен на доски. Ураган трехлетней давности нанес здесь большие разрушения. Уэксфорд заметил расчищенные участки с недавними насаждениями. Молодые, меньше метра, деревца, были привязаны к палкам и огорожены, чтобы их не обгладывали животные. Здесь тоже стояли навесы с досками дуба, платана и ясеня, которые были уложены в штабели и укрыты брезентом.

Они подъехали к воротам, и Доналдсон вышел, чтобы открыть их. На левой опоре лежали цветы. Уэксфорд опустил стекло, чтобы рассмотреть их получше. Это был не обычный букет из цветочного магазина, а корзинка с глубоким вырезом по одной стороне и искусно подобранными цветами. Золотистые фрезии, небесно-голубые колокольчики и нежные своей восковой белизной тропические цветы на вьющихся стеблях изысканно свисали над позолоченной кромкой корзины. К ручке прикреплена карточка.

— Что там написано?

Доналдсон, начав читать, запнулся, откашлялся и начал снова: «Что же, смерть, гордись — Ты овладела женщиной, которой Подобных нет»
[2].

Оставив ворота открытыми для Сибрайта, который, как заметил Уэксфорд, тоже вышел из машины, чтобы прочитать надпись на карточке, Доналдсон свернул на шоссе В-2428, ведущее в Кэмбери-Эшез и Стоуэртон. Через десять минут они были в городе.



Доктор Лей, молодая, лет двадцати пяти, женщина с усталым лицом, встретила Уэксфорда в коридоре.

— Понимаю, что вам необходимо поговорить с ней, но постарайтесь, чтобы сегодня это заняло не больше десяти минут. Если все будет хорошо, то вы сможете приехать завтра, но для начала не больше десяти минут. Этого достаточно, чтобы выяснить главное, не так ли?

— Как скажете, — ответил Уэксфорд.

— Она потеряла много крови, — сказала доктор, подтверждая сказанное Уэксфордом на пресс-конференции. — Пуля не повредила ключицу. Более того, она не задела легкое. Просто чудо. Дело не столько в ее физическом состоянии, сколько в том, что она очень страдает морально. Она очень, очень опечалена.

— Меня это не удивляет.

— Вы не могли бы зайти на минутку в офис?

Уэксфорд прошел за ней в маленькую комнатку с табличкой «Старшая медсестра» на двери. В пустой комнатке было накурено. Почему больничный персонал, который должен знать больше о вреде и опасности курения, курит намного больше, чем все остальные? Это была загадка, над которой он не раз ломал голову. Доктор Лей поцокала языком и открыла окно.

— Пуля была извлечена из верхней половины грудной клетки. Сквозному проникновению помешала лопатка. Вам нужна пуля?

— Конечно. В нее стреляли один раз?

— Только один раз. В верхнюю половину груди с левой стороны.

— Так. — Он завернул свинцовый цилиндрик в носовой платок и положил в карман. Сознание того, что пуля была в теле девушки, неожиданно вызвало у него легкий приступ тошноты.

— Вы можете пройти к ней. Она в боковой палате, там больше никого нет. Девушка очень страдает. Сейчас ей лучше быть одной.

Доктор Лей проводила его. Стены коридора, вдоль которого располагались одноместные палаты, были сделаны из матового стекла. У двери палаты с номером «2» сидела Энн Леннокс и читала книгу. При появлении Уэксфорда она вскочила.

— Я нужна вам, сэр?

— Нет, спасибо, Энн. Пожалуйста, сидите.

Из палаты вышла сестра, оставив дверь открытой. Доктор Лей сказала, что подождет его и еще раз повторила просьбу не оставаться дольше десяти минут. Уэксфорд прошел в палату и закрыл за собой дверь.

Глава 7

Она сидела на высокой белой кровати, обложенная множеством подушек. Левая рука покоилась на перевязи, а плечо плотно забинтовано. В палате было так тепло, что вместо больничного халата она набросила белую накидку, обнажавшую правое плечо и предплечье. В эту же руку была введена и капельница.

Ему вспомнилась фотография из «Индепендент он санди». Перед ним словно сидела Дэвина Флори, только семнадцатилетняя.

Вместо копны коротко остриженных кудрей лицо обрамляли длинные волосы. Густые, без единого завитка, необычайно красивого темно-каштанового оттенка, они свободно падали на плечи. Как и у бабки — высокий лоб, большие, яркие, глубоко посаженные глаза, нет, не карие, а цвета лесного ореха с черным обрамлением вокруг зрачков. Кожа, пожалуй, слишком белая для шатенки, довольно тонкие и очень бледные губы. Нос, в отличие от бабки, совсем не походил на клюв, а был чуть вздернут. Уэксфорд вспомнил мертвые руки Дэвины Флори, узкие, с длинными пальцами; у Дэйзи — точно такие же, только кожа мягкая и по-детски нежная. Колец на руках не было. Проколы для серег на нежно-розовых мочках ушей выглядели как крохотные розовые ранки.

Взглянув на него, она не произнесла ни слова, а лишь беззвучно заплакала.

Вынув салфетку из коробочки, стоявшей рядом на столике, он молча протянул ее девушке. Она вытерла лицо и, опустив голову, зажмурила глаза. Тело ее вздрагивало от сдерживаемых рыданий.

— Мне жаль, — произнес Уэксфорд, — мне очень жаль.

Она кивнула, и здоровая рука ее сжала мокрую салфетку. Ведь прошлой ночью она потеряла мать, а у него это как-то отошло на второй план. Она потеряла и бабушку, которую, должно быть, любила не меньше, и человека, ставшего для нее дедом, когда ей было всего пять лет.

— Мисс Флори…

— Называйте меня Дэйзи.

Голос прозвучал глухо, так как она вновь прижала салфетку к лицу. Уэксфорд видел, что слова давались ей с усилием. Она сглотнула и подняла голову.

— Пожалуйста, называйте меня Дэйзи. Не надо «мисс Флори». Ведь моя фамилия Джонс. И я должна перестать плакать!

Уэксфорд выждал минуту-другую, помня, как мало у него времени. Он понимал, что сейчас она пытается отогнать от себя воспоминания прошлой ночи, стереть их из памяти, уничтожить эту жуткую видеопленку и вернуться в сейчас. Девушка глубоко вздохнула.

Он помолчал еще немного, но ждать дольше он не мог. Еще одна минутка, чтобы она могла вздохнуть, смахнуть с лица слезы.

— Дэйзи, — начал он, — вы знаете, кто я, не так ли? Я полицейский, инспектор Уэксфорд.

Она быстро закивала в ответ.

— Мне сегодня разрешили поговорить с вами только десять минут, но я приду завтра, если вы позволите. Мне бы хотелось, чтобы вы ответили на один-два вопроса, я постараюсь причинить вам как можно меньше боли. Можно?

Она медленно кивнула и беззвучно всхлипнула.

— Нам придется вспомнить события прошлой ночи. Я сейчас не буду спрашивать вас, что в точности произошло, это потом, только скажите: когда вы услышали, что в доме посторонние, и откуда послышался шум?

Она молчала так долго, что он непроизвольно взглянул на часы.

— Просто скажите, в котором часу вы услышали шум и откуда он шел…

Она заговорила неожиданно и торопливо.

— Они были наверху. Мы обедали, как раз ели второе. Первой их услышала мама. Она сказала: «Что это? Похоже, наверху кто-то есть».

— Так. А что дальше?

— Дэвина, моя бабушка, ответила, что это кошка.

— Кошка?

— Да, большая кошка, ее зовут Куини, голубая персидская. Иногда по вечерам она носится по дому. Просто удивительно, сколько шуму она может наделать.

Дэйзи улыбнулась. Это была чудесная улыбка, улыбка юной девушки. Несколько секунд она освещала ее лицо, потом губы задрожали и улыбка исчезла. Уэксфорду захотелось взять ее руку, но, конечно, этого сделать он не мог.

— Вы слышали, как подъехала машина?

Она покачала головой.

— Я ничего не слышала, только шум наверху. Какие-то глухие удары и шаги. Харви, муж бабушки, вышел из комнаты. Мы услышали выстрел, затем второй. Они прозвучали ужасно громко, было действительно жутко. Мама закричала. Мы все вскочили. Нет, я вскочила и мама, а потом я уже хотела выйти, а мама закричала: «Нет, не выходи», и потом вошел он. Он вошел в комнату.

— Он? Был только один человек?

— Я видела только одного. Я слышала, что был и второй человек, но я не видела его.

Воспоминания вновь заставили ее замолчать. Уэксфорд увидел, как глаза ее наполнились слезами, и она потерла их здоровой рукой.

— Я видела только одного, — произнесла она сдавленным голосом. — У него был револьвер, и он вошел в комнату.

— Не волнуйтесь. Я должен задать вам вопросы. Скоро все закончится. Это необходимо, и так к этому и относитесь. Хорошо?

— Хорошо. Он вошел… — Голос ее затих. — Дэвина все еще сидела на стуле. Она так и не встала, просто сидела, повернув голову к двери. Я думаю, он выстрелил ей в голову. Он застрелил маму. Я не помню, что я делала. Это было так ужасно, просто невозможно представить, сумасшествие, кошмар, как во сне, только это был… ох, не знаю… Я постаралась опуститься на пол. Я слышала, как на улице второй завел машину. Первый, тот, что был в доме, с револьвером, он выстрелил в меня и… я больше не помню…

— Дэйзи, вы хорошо обо всем рассказываете. Поверьте мне. Вы, конечно, не помните, что произошло после того, как он в вас выстрелил. Но вы помните, как он выглядел? Вы можете описать его?

Поднеся здоровую руку к лицу, она покачала головой. Ему показалось, что она не то что не может описать человека с револьвером, а просто не в состоянии заставить себя сделать это. Затем, едва слышно, она произнесла:

— Я не слышала, чтобы он говорил, он не говорил.

И потом, хотя он и не спрашивал, она прошептала:

— Мы услышали их сразу же после восьми, а десять минут девятого они уехали. Десять минут, вот и все…

Открылась дверь, и в палату вошла сестра.

— Ваши десять минут прошли. Боюсь, что на сегодня это все.

Уэксфорд встал. Даже если бы их не перебили, он вряд ли стал бы продолжать разговор. Девушка была уже не способна отвечать на его вопросы. Не шепотом, но так, что было слышно, она произнесла:

— Вы можете прийти завтра. Я знаю, что вы должны поговорить со мной. Завтра я смогу.

Она отвела от него глаза и, закрыв рукой рот и подняв плечи — здоровое и раненое, невидящими глазами смотрела в окно.



Колонка в «Индепендент он санди» представляла собой образец, что называется, умного чисто женского восприятия. Уин Карвер не упустила ни единой возможности для насмешек, дала волю язвительности и ехидству. И все же это было хорошее эссе. Такова человеческая натура, признался себе Уэксфорд, ирония и легкий сарказм всегда лучше, чем лесть и фальшь.

Какая-нибудь журналистка из «Кингсмаркхэм курьер» могла бы весьма экзальтированно описать лесонасажденческие устремления Дэвины Флори, ее страсть к садоводству и коллекционированию редких пород деревьев. Мисс Карвер же представила все это в чуть странном свете, давая понять, что там не обошлось и без некоторого лицемерия. «Посадить» лес, намекала она, не совсем точное выражение того, что делают для тебя другие, в то время как ты стремишься извлечь из этого лишь деньги. Садоводство может быть очень приятным времяпрепровождением, если заниматься им только на досуге и в хорошую погоду. А землю-то копают здоровые молодые парни.

Дэвина Флори, продолжала она примерно в том же духе, была женщиной, достигшей потрясающего успеха и признания, но ведь ей не пришлось очень-то за это и бороться, не так ли? Учеба в Оксфорде уже сама по себе шаг, учитывая, что она была умна и имела папу профессора, и, кроме того, недостатка в деньгах также не наблюдалось. Да, она могла бы стать незаурядным парковым дизайнером, а земля и средства свалились ей в руки, когда она вышла за Десмонда Флори. То, что она овдовела в конце войны, печально, но огромный загородный дом и колоссальное наследство, безусловно, смягчили боль после смерти первого мужа.

Уин Карвер не преминула слегка поехидничать и по поводу недолго продолжавшегося второго замужества. Но в том, что касалось путешествий и книг Дэвины Флори, ее неообыкновенной способности проникновения в культуру Восточной Европы, глубоких политических и социологических исследований, при том, что происходило это в трудное и опасное для региона время, здесь ничего, кроме похвал, не было. Автор статьи писала о книгах по «антропологии», которые появились благодаря этим путешествиям. С очаровательной льстивой нотой она вспомнила и о своих студенческих днях двадцатилетней давности, о том, как читала два единственных романа Дэвины Флори — «Владельцы Мидиана» и «Частное лицо в Афинах». Свою оценку и восприятие она сравнивала с восприятием Китса произведений Гомера в переводах Чэпмена, а описание неудачной попытки шотландских поселенцев обосноваться в Дарьене на тропическом побережье Карибского моря произвело на нее неизгладимое впечатление.

И, наконец, она перешла к довольно подробному разбору первого тома автобиографии «Маленькая негодница большого семейства». Уэксфорду, предполагавшему, что названием послужила цитата из «Двенадцатой ночи», было приятно узнать, что его догадка подтвердилась. Дальше, следуя мемуарам Дэвины Флори, шло краткое изложение ее детства и юности и упоминание о встрече с Харви Коплендом; заканчивала мисс Карвер несколькими — в буквальном смысле — словами о дочери мисс Флори, Наоми Джонс, являющейся совладелицей кингсмаркхэмского художественного салона, и внучке, ее тезке.

В последних десяти строчках статьи мисс Карвер размышляла о возможности пополнения списка почетных званий Дэвины Флори присвоением ей звания кавалера ордена Британской империи 2-й степени, считая, что такая возможность весьма велика. Смысл размышлений сводился к тому, что должно было пройти еще год-два, прежде чем мисс Флори стала бы кавалером ордена. В большинстве случаев, писала она, «обычно ждут, когда тебе исполнится восемьдесят лет, потому что после этого жить остается совсем недолго».

Жизнь Дэвины Флори оказалась недостаточно продолжительной. Ее оборвала неестественная и насильственная смерть. Уэксфорд, который читал журнал в следственной комнате Тэнкред-хауса, отложил статью и прочитал приготовленную для него Гэрри Хиндом распечатку пропавших драгоценностей. Их было не так много, но все дорогие. Он встал из-за стола и через двор направился к дому.



Зала была убрана и вымыта. В воздухе стоял запах дезинфицирующего средства — смеси лизоля и какого-то цитрусового сока. Бренда Гаррисон переставляла неправильно расставленные после уборки столики, цветы, кресла. Ее преждевременно изрезанное морщинами лицо выражало крайнюю сосредоточенность, что достигалось, несомненно, все теми же морщинами. На лестнице, тремя ступеньками выше того места, где ковер был запачкан не поддающимися выведению пятнами и закрыт холстом, сидела голубая персидская кошка Куини.

— Вам приятно будет узнать, что Дэйзи поправляется, — сообщил Уэксфорд.

Она уже знала.

— Полицейский сказал мне, — ответила она без энтузиазма.

— Миссис Гаррисон, сколько времени вы с мужем работаете здесь?

— Уже десять лет.

Уэксфорд удивился. Десять лет — большой срок. Он ожидал большего проявления заинтересованности к этой семье, больше чувств.

— Мистер и миссис Копленд были вам хорошими хозяевами?

Она пожала плечами. Ее руки тем временем протирали красно-синюю сову из старинного фарфора сорта «краун-дерби» с маленькой фирменной короной над буквой «д», и, прежде чем ответить, она поставила ее на полированный столик. Затем произнесла задумчиво, так, словно этому предшествовали долгие размышления:

— Их трудно было понять.

Спустя секунду, поколебавшись, с гордостью добавила:

— Во всяком случае, нам.

Встав со ступеньки, кошка, потянувшись, медленно направилась в сторону Уэксфорда. Остановившись перед ним, она ощетинилась и сердито посмотрела на него, затем неожиданно сорвалась с места и взлетела вверх по ступеням. Несколько минут спустя они услышали шум. Звуки были такие, словно наверху скакал жеребенок: удары, толчки, грохот.

Бренда Гаррисон зажгла один светильник, затем другой.

— В это время Куини всегда так носится, — сказала она и чуть заметно улыбнулась.

Глядя на нее, Уэксфорд понял, что она относится к таким людям, которых забавляют выходки животных. За редким исключением они видят смешное лишь в обезьянках, играющих посудой, собаках, напоминающих хозяев, котятах, посаженных в корзинку. Именно благодаря таким и существует цирк.

— И всегда в одно и то же время?

Он взглянул на часы: без десяти шесть.

— Чуть раньше, чуть позже, но в общем — да. — Искоса посмотрев на него, она вновь усмехнулась. — Она очень умная, а вот время сказать не может, понимаете?

— Хотел бы спросить еще вот о чем, миссис Гаррисон. Здесь, поблизости, не встречались ли вам за последние дни или даже недели посторонние? Незнакомые люди? Кто-то, кого вы не ожидали бы увидеть поблизости от дома или усадьбы?

Она задумалась, затем покачала головой.

— Вам надо спросить у Джонни. У Джонни Гэббитаса, вот у кого. Он ходит по лесу, в доме почти не бывает.

— А сколько времени он здесь работает?

Ее ответ немного удивил Уэксфорда.

— Может быть, год. Не больше. Подождите-ка, думаю, что в мае будет как раз год.

— Если вы вспомните что-нибудь, что-то странное или необычное, вы ведь скажете нам об этом, не так ли?

К этому времени уже начинало смеркаться. Когда Уэксфорд обходил вокруг западного крыла, вспыхнули лампы, установленные в нише стены и включавшиеся от часов. Он остановился и обернулся на лес и выходившую из него дорогу. Прошлой ночью два человека наверняка добирались или этой дорогой, или проселочной, другого пути просто не было.

Почему же никто из четырех находящихся в доме людей не слышал, как подъехала машина? Возможно, они слышали. Трое из них уже ничего ему не скажут. Дэйзи не слышала, это все, что он знал. Но если один из троих и услышал шум мотора, то, во всяком случае, при Дэйзи никто об этом ничего не сказал. Завтра он, конечно, узнает от Дэйзи больше.

Эти двое в машине хорошо видели освещенный дом. К восьми вечера лампы в нише стены горели уже два часа, а свет в доме включили гораздо раньше. Основная дорога вела прямо к лужайке и проходила через проем с башенками в каменной стене. Но, предположим, машина не подъехала к дому, а свернула налево, еще не достигнув стены. Свернула налево и потом направо на дорогу, где он сейчас стоит, эта дорога шла вдоль западного крыла метрах в двадцати от дома, огибала задний двор, куда выходила задняя дверь, затем шла по краю сада вдоль высокой живой изгороди и углублялась в сосновые насаждения, за которыми стояли дома Гаррисонов и Джона Гэббитаса.

Чтобы выбрать этот путь, надо хорошо знать Тэнкред-хаус и его окрестности. Это также означает, что кому-то было известно, что вечером задняя дверь не запирается. Если машина с преступниками подъехала к дому именно этим путем и остановилась возле кухонной двери, то возможно, даже вероятно, что никто из сидящих в столовой и не услышал, как она подъехала.

Но ведь Дэйзи слышала, хоть и не видела того, второго, слышала, как он завел машину, которую она не видела, но слышала уже после того, как первый, кого она видела, выстрелил в нее, убив перед этим ее родных.

Возможно, второй вышел через заднюю дверь и подогнал машину к входной двери. Услышав шум наверху, он выскочил из дома. Человек, который стрелял в Дэйзи, тоже услышал шум наверху, поэтому он и не сделал второго выстрела, который был бы для Дэйзи смертельным. Шум произвела, конечно, кошка, Куини, но эти двое не знали про кошку. Вполне вероятно, что ни один из них никогда не бывал на третьем этаже, но они знали, что он есть. И они понимали, что там может находиться кто-то еще.

Такое объяснение подходило во всех отношениях — за одним исключением. Уэксфорд стоял у обочины и размышлял именно над этим исключением, когда вдруг на дороге, ведущей из леса, вспыхнул свет фар. Не доезжая до стены, машина свернула влево, и Уэксфорд увидел, что это «лендровер» Джона Гэббитаса.

Заметив Уэксфорда, он остановился и опустил стекло.

— Вы ищете меня?

— Да, мистер Гэббитас, я хотел бы переговорить. Вы можете уделить мне полчаса?

Вместо ответа Гэббитас молча открыл дверцу, и Уэксфорд сел рядом с ним.

— Не могли бы мы проехать к конюшням?

— Немного поздновато, а?

— Поздновато для чего? Для опроса в связи с убийством? У нас трое погибли и один серьезно ранен. А с другой стороны, почему бы не поговорить у вас дома? Так будет лучше.

— Ладно. Если вы настаиваете.

Во время этой короткой беседы Уэксфорд заметил то, на что не обратил внимания в ночь убийства. И речь лесника, и его манера держаться говорили, что он образованнее и культурнее Гаррисонов. К тому же исключительно хорош собой, типаж актера, которого могли пригласить на роль в фильме, снимающемся по мотивам произведений Томаса Харди или Лоренса — герой, прозябающий на какой-нибудь задрипанной ферме, но явно достойный большего. Романтический и в то же время открытый. Черные волосы и темно-карие глаза. Загорелые, покрытые черными волосками руки с длинными пальцами, сжимающими руль. Когда Уэксфорд попросил его проехать по проселочной дороге, он чуть улыбнулся, обнажив ряд очень белых ровных зубов. И вообще во внешности его было что-то отчаянное, такое, что всегда притягательно действует на женщин.

— Так когда, вы сказали, вы вернулись вчера домой?

— В восемь двадцать, восемь двадцать пять, точнее сказать не могу. Я не предполагал, что придется называть точное время. — В его голосе послышалось нетерпение. — Помню, что вошел в дом, когда часы пробили половину девятого.

— Вы знаете миссис Биб Мью, которая убирает в доме?

Похоже, вопрос развеселил его.

— Я знаю, кого вы имеете в виду. Просто не знал, что ее так зовут.

— Вчера вечером миссис Мью уехала на велосипеде без десяти восемь и приехала домой в Помфрет-Монакорум примерно в десять минут девятого. Если вы вернулись домой в двадцать минут девятого, то вполне вероятно, что вы встретили ее. Она тоже ездит по проселочной дороге.

— Я не встретил ее, — коротко ответил Гэббитас. — Я же сказал вам, что не встретил никого и никого не обгонял.

Проехав через сосновые насаждения, они остановились у его дома. Пригласив гостя внутрь, Гэббитас вел себя любезнее. Уэксфорд спросил его, где он был в день убийства.

— Прореживал подлесок возле Мидхерста. А почему вы спрашиваете?

Сразу было понятно, что здесь живет холостяк: все опрятно, вокруг только необходимые вещи, многие из них явно от прежних жильцов. В гостиной, куда Гэббитас провел Уэксфорда, преобладала обстановка, придававшая ей вид офиса, — письменный стол с компьютером, серый металлический шкаф, стеллажи с картотеками. Половину стены занимали книжные полки с энциклопедиями. Взяв со стула стопку папок и тетрадей, хозяин освободил место для Уэксфорда.

— И вы возвращались домой по проселочной дороге? — не отступал инспектор.

— Я уже говорил вам.

— Мистер Гэббитас, — произнес Уэксфорд довольно строго, — вы смотрите телевизор, и этого достаточно, чтобы понимать, даже если вы не знакомы с другими источниками: задавая дважды одни и те же вопросы, полицейский, откровенно говоря, преследует одну цель — подловить вас на чем-то.

— Извините. Согласен, мне это известно. Просто… понимаете, законопослушному гражданину не очень-то приятно сознавать, что о нем думают так, словно он совершил нечто такое, на чем его можно подловить. Надеюсь, я вправе ожидать, что мне верят.

— Полагаю, что так. Но это иллюзия, учитывая окружающий мир, в котором мы живем. Хотелось бы знать, размышляли ли вы сегодня над тем, что произошло. Пока вы работали в своем лесном уединении возле Мидхерста, например? Это было бы вполне естественно.

— Да, я думал об этом. Разве об этом можно не думать?

— Например, о машине, на которой приехали люди, совершившие это… учинившие эту бойню. Где она стояла, пока они находились в доме? Где она была в тот момент, когда вы возвращались домой? Они уехали не по проселочной дороге, иначе вы бы видели ее. Дэйзи Флори позвонила по 999 в двадцать две минуты девятого, через несколько минут после их ухода. Она позвонила, как только смогла доползти до телефона, потому что боялась, что умрет от потери крови.

Говоря это, Уэксфорд наблюдал за лицом Гэббитаса. Оно оставалось бесстрастным, только чуть плотнее сжались губы.

— Так что машина не могла уехать по проселочной дороге, иначе вы бы ее видели.

— Очевидно, они уехали по главной дороге.

— На шоссе В-2428 в это время находилась дежурная полицейская машина, и ей была дана команда блокировать дорогу и записывать все проезжающие автомашины, начиная с восьми двадцати пяти. По словам дежурных офицеров, до восьми сорока восьми там не проезжало вообще никаких машин, а в это время как раз прибыла наша «скорая помощь». Патруль также был послан на В-2428 в направлении к Кэмбери-Эшез. Возможно, слишком поздно. Может быть, вы мне скажете другое: есть ли отсюда еще какой-нибудь выезд?

— Вы хотите сказать, через лес? Возможно, джип и проедет, если водитель знает лес. Если он знает лес как свои пять пальцев. — Гэббитас произнес это с большим сомнением. — Уверен, что я бы не смог.

— Но вы ведь здесь не так давно работаете, верно?

Гэббитас ответил так, словно от него ожидали скорее не ответа, а объяснения:

— Раз в неделю я преподаю в сельскохозяйственном колледже в Сэвенгбери. Я также выполняю частные заказы. Помимо всего остального, я лечу и прививаю деревья.

— Когда вы поселились здесь?

— В мае прошлого года.