В письменный стол были скрытно вмонтированы два автомата, пристрелянные с таким расчетом, чтобы буквально прошивать смертоносными очередями все пространство кабинета. Стоило только Шелленбергу нажать кнопку, и автоматы открыли бы убийственный огонь. Нажав на вторую кнопку, Шелленберг мог поднять на ноги всю охрану СД. Она немедленно блокировала бы все входы и выходы…

Но теперь Шелленберг чувствовал себя в своем кабинете скорее комендантом осажденной со всех сторон крепости, капитуляция которой была лишь вопросом времени — ведь в пропасть тотальной катастрофы сползал весь нацистский рейх!

— Вашим основным противником скорее всего будут русские и их люди в подполье. Действуйте крайне осмотрительно, не торопитесь, не спугните их преждевременно. Но и не упустите. Звено ко всей цепочке вы должны найти в Пенемюнде. Там был наш особый концентрационный лагерь, Его почему-то вдребезги разбомбили англичане. Ваша миссия — не одиночная акция. Предстоят следующие, тесно связанные друг с другом. О результатах вашей работы в Пенемюнде непрерывно информируйте лично меня. Хайль Гитлер!

Когда, четко повернувшись через плечо кругом, Кройцер щелкнул каблуками и, печатая шаг, вышел из кабинета, Шелленберг в изнеможении откинулся на спинку кресла. Теперь ему предстояло обдумать вторую часть приказа Бормана — Гиммлера — съемку на микропленку и укрытие в надежном месте чертежей всего производственного комплекса сверхсекретного оружия.



Выйдя из кабинета Шелленберга, хауптштурмфюрер Кройцер расписался в получении секретного досье «Пенемюнде» в специальном журнале.

Кройцер проставил дату и точное время, когда он взял досье: документы он обязан был сдать в специальное хранилище, перед тем как покинет здание имперской службы безопасности, вторично расписавшись при этом в журнале чиновника, ведавшего приемом и выдачей секретной документации от сотрудников VI отдела СД.

Пройдя в свой кабинет, хауптштурмфюрер распорядился на отвлекать его абсолютно ничем, разве только его вызовет сам шеф. Кройцер отключил телефоны и удобно расположился за небольшим письменным столом, окруженным со всех сторон стеллажами с книгами. Это была преимущественно справочная литература: словари, последние выпуски толстых сборников «Ху из ху?» («Кто есть кто?») на английском языке, содержавшие биографические подробности наиболее крупных политических и государственных деятелей всех стран мира, экономические обзоры, специальные публикации ведущих академий наук Старого и Нового Света и масса других изданий. Они помогали опытному разведчику быстро ориентироваться в сложнейших политикоэкономических проблемах, в особенности же облегчали заочное знакомство с дипломатами, промышленниками, военными, которые, собственно, и делают политику на своей отечественной и международной арене.

Пробежав взглядом стеллажи и не найдя нужные ему книги, Кройцер отметил в своей записной книжке: «Ракетостроение в Англии, США, Советской России?»

Хауптштурмфюрер собирался запастись соответствующими справочниками и закрытыми рефератами германских институтов, работающих по заданиям РСХА, и проштудировать их во время командировок в Пенемюнде. Это был его испытанный метод «подключения» к главному направлению поиска предполагаемого противника и операций его разведывательных служб в той сфере, где предстояло вступить в дело его группе.

Кройцер не пренебрегал при этом никакими мелкими деталями, в особенности когда речь шла о высказываниях ученых, компетентных специалистов, их личных взаимоотношениях, соперничестве, в особенности же межведомственных интригах и тайных пороках. Часто именно такие неприметные мелочи давали ему возможность подобрать ключ к решению сложнейших вопросов, а нередко заставляли заново и круто повертывать острие удара, наносимого по заранее намеченной цели.

Кройцер никогда не повторялся в своих продуманных и коварных действиях. Он любил внушать подчиненным древнее, как человечество, изречение: «Добро везде и всюду одинаково, зло же бесконечно многообразно». И никогда слепо не копировал приемы гитлеровских разведчиков, пусть даже самых авторитетных, озаренных ореолом блестяще проведенных операций. Это качество являлось одним из самых опасных для противников, которым приходилось сталкиваться с Кройцером и как с гитлеровским контрразведчиком и как с прирожденным провокатором.

…Тщательно перечитав все документы, подшитые в досье, Кройцер отобрал несколько донесений, рапортов и сводок, отправленных из Пенемюнде в Берлин вскоре после бомбежки секретного полигона английской стратегической авиацией.

Красным карандашом хауптштурмфюрер поставил большой вопросительный знак перед абзацем в донесении начальника охраны полигона, где в графе «Потери личного состава СС» наряду с цифрами убитых и раненых во время бомбардировки значились и двое пропавших без вести нижних чинов СС.

Второй вопросительный знак Кройцер поставил на рапорте службы морской пограничной охраны, доносившей в Берлин командованию ВМС — в штаб адмирала Деница (копия была направлена в РСХА).


«…На рассвете 14 августа катером береговой охраны был обнаружен в 15 милях от района Пенемюнде вельбот, шедший курсом норд-вест. На приказ остановиться с вельбота по катеру был открыт автоматный огонь, после чего вельбот предпринял попытку скрыться в тумане. В результате нашего орудийного огня вельбот затонул. На борту вельбота было замечено несколько человек в полосатых куртках (возможно, заключенные), Из команды вельбота удалось подобрать лишь одного тяжело раненного, одетого в форму солдата СС, прочие утонули. Никаких документов при задержанном обнаружено не было. Несмотря на принятые меры, подобранный неизвестный ничего на допросе не сказал. Он скончался и был захоронен на берегу сразу же по возвращении катера на базу…»


«Идиоты!» — мысленно выругался Кройцер.

И еще один знак вопроса, обведенный двумя красными кругами, Кройцер поставил на полях сводки в РСХА из концентрационного лагеря особого назначения Трассенхейде. Извещая о потерях среди заключенных в результате ночной бомбардировки, лагерное начальство доносило, что при последовавшей проверке наличного состава цифры «прихода» (наличия заключенных перед налетом) и «расхода» (наличие заключенных после налета) сходились с точностью до одного заключенного. Столько-то было убито, столько-то ранено и ни одного пропавшего без вести.

«Н-да, — Кройцер даже присвистнул от удивления. — Хотят выскочить чистенькими и спрятать концы в воду! Нет уж, этой тыловой сволочи придется на брюхе ползти по следу «пропавших без вести» эсэсовцев, и тех, кто их прикончил…» Хауптштурмфюрер взглянул на настольный календарь. Со времени августовского налета английских бомбардировщиков на Пенемюнде прошло уже несколько недель. «Медлить нельзя, — озабоченно подумал Кройцер. — Затеряются последние следы…»

— А, черт! — хауптштурмфюрер, что случалось с ним крайне редко, громко выругался: в последней серии подшитых к досье документов он натолкнулся на копию приказа, отданного груп-пенфюрером СС Каммлером о «полной эвакуации всех иностранных рабочих из района Пенемюнде».

«Из моих рук выбит главный козырь, — подумал хауптштурмфюрер, — на допрос кацетников ведь я возлагал основные надежды».

Кройцеру было ясно, что ликвидация концентрационного лагеря Трассенхейде влекла за собой переброску заключенных кацетников в другие спецлагеря «А-4». Часть из этих заключенных во время транспортировки могла быть ликвидирована охраной, что случалось нередко при следовании узников из одного фашистского застенка в другой. Разыскивать потом среди них нескольких возможных участников подпольной лагерной организации было все равно, что искать иголку в стоге сена.

«Остается один выход — лагерный архив», — решил Кройцер.

Хауптштурмфюрер вставил телефонный шнур в розетку и заказал экстренный разговор с начальником охраны СС всего секретного объекта Пенемюнде.

Когда на другом конце кабеля зычный, раскатистый бас отрапортовал «берлинскому начальству», что весь архив КЦ Трассенхейде упакован, но еще не отправлен в центральный берлинский архив РСХА, Кройцер облегченно вздохнул.

Хауптштурмфюрер осведомился, не задержался ли кто-нибудь из бывших кацетников на территории полигона.

— Яволь! — прогрохотало в трубке с такой звенящей силой, что Кройцер на секунду даже отстранил от уха теплую мембрану телефона. — Один тяжело раненный люксембургский кацетник лежит в госпитале. Его посадили в лагерный карцер накануне налета англичан по доносу нашего осведомителя. Бомбежкой карцер разрушен. Состояние люксембуржца таково, что врачи не советуют применять обычные методы допроса — кацетник может испустить дух в любую минуту, герр хауптштурмфюрер…

— Вы лично отвечаете мне головой за этого заключенного. Какой у него лагерный номер? — Кройцер быстро занес в свою записную книжку восьмизначную цифру. — Примите все меры, чтобы состояние кацетника резко улучшилось… Разумеется, дело не в жратве, — с раздражением перебил пенемюндского эсэсовца Кройцер. — Предоставьте дело врачам: пусть колют глюкозу, витамины… Они знают, что вводить в кровь… Обеспечьте надежную охрану раненого. Все. Хайль Гитлер!

Сделав еще несколько выписок из досье, Кройцер сдал документы в спецхранилище, получил командировочные бумаги, подписанные самим Шелленбергом, и, не заезжая домой, прямо из РСХА служебной машиной выехал на аэродром Темпельгоф.

В дорожном саквояже рядом с пижамой, несессером, аккуратно завернутыми в целлофан сандвичами (привычку к бутербродам Кройцер приобрел еще со студенческой скамьи) лежало несколько книг и публикаций по ракетной технике, которые ему подготовили в специальной библиотеке РСХА. В их чтение и углубился хауптштурмфюрер, как только под колесами трехмоторного «юнкерса» стремительно побежала бетонная взлетная полоса…

ГЛАВА VI. ТАЙНИК

В Пенемюнде Кройцера встретил постоянный представитель главной имперской службы безопасности лейтенант СС фон Борзиг, прибывший сюда на другой же день после ночного налета британских «Ланкастеров».

По дороге в специальный отель для высокопоставленных гостей секретного полигона, где для Кройцера был отведен один из самых комфортабельных номеров (Шелленберг предупредил Кройцера, что отель постоянно находится под негласным наблюдением гестапо, и порекомендовал не вступать там в слишком откровенные беседы с его посетителями и теми учеными и инженерами, которые, несомненно, захотят встретиться с берлинским гостем), представитель РСХА проинформировал хауптштурмфюрера о наиболее важных результатах проведенного им расследования обстоятельств исчезновения во время бомбардировки двух нижних чинов СС.

— Установлено, господин хауптштурмфюрер, что оба они сопровождали автомашину, выехавшую за кацетниками в лагерь Трассенхейде в самый разгар налета…

— Машина, конечно, не вернулась на полигон, — не скрывая усмешки, проронил Кройцер.

— Грузовик перевернулся в нескольких сотнях метров от внешней ограды полигона…

— И оба парня с перепугу прямо поднялись на небо? — иронически спросил Кройцер.

— Когда я прибыл к месту катастрофы, оставленный там фельдфебель доложил: их колонну грузовиков остановил вооруженный автоматом эсэсовец, которого командир фельдфебеля — обер-лейтенант взял в свою машину. Фельдфебелю приказали караулить у разбитого грузовика, где оставались трупы погибших при катастрофе эсэсовцев и несколько тяжело раненных кацетников.

— Почему в донесениях к нам, в РСХА, ничего не было сказано об этом случае? — резко спросил Кройцер.

— К сожалению, господин хауптштурмфюрер, на месте аварии я обнаружил одни только трупы…

— Я вас не понимаю! — Кройцер повернулся всем корпусом к фон Борзигу.

— Видите ли, фельдфебель признался мне, что он пристрелил раненых кацетников, чтобы они не попытались сбежать…

— Но ведь тяжело раненные кацетники были не способны даже двигаться?

— Господин хауптштурмфюрер, приходится учитывать состояние наших солдат той ночью: нервы у них были на взводе, к тому же вид погибших товарищей и уцелевших, хотя и раненых, врагов рейха извиняет излишнюю горячность фельдфебеля, по-своему расквитавшегося с кацетниками за смерть солдат фюрера!

— Глупее поступить было нельзя. Хотя в ваших объяснениях есть своя логика. Фельдфебель мог опасаться, что английской очередной бомбой его так стукнет по тупоумной башке, что тяжело раненные кацетники и впрямь уползут в кусты. И тогда бы наш бравый фельдфебель оказался нерадивым лопоухим олухом, подлежащим немедленнному преданию военно-полевому суду и смертной казни через повешение, пусть даже посмертно! А вместо бравого Железного креста на грудь его мундира сослуживцы водрузили бы березовый на могиле…

— Заметил ли фельдфебель хотя бы какие-нибудь приметы у того эсэсовца, что остановил их автоколонну? — оставив насмешливый тон, спросил Кройцер.

— Была ночь…

— Ну, а вам хотя бы известно, что один из «пропавших без вести» эсэсовцев пытался бежать на вельботе с группой кацетников? — Кройцер чуть скосил глаза в сторону фон Борзига.

Лейтенант чувствовал, как тяжелые тучи все больше сгущались над его до того безоблачным служебным горизонтом. Ему уже начинала мерещиться роковая отправка на восточный фронт, от которого его до сих пор ограждала высокая протекция там, в Берлине, в РСХА… Но теперь столько промахов! И вдобавок еще этот дотошный «ясновидец» в чине майора СС, вооруженный до зубов полномочиями самого Шелленберга.

«Черт бы его побрал вместе с его полномочиями!» — со страхом и злобой подумал фон Борзиг. Ответил же Кройцеру с понимающей, льстивой улыбкой:

— Господин хауптштурмфюрер изволит шутить… Того мерзавца кацетника мы похоронили, разумеется, не в украденной негодяем форме войск СС, а в чем сукина мать родила!

— Почему вы решили, что он кацетник?

— На правой руке отсутствовала татуировка арийской крови,[16] зато на запястье правой руки была лагерная метка!

— Надеюсь, хоть номер-то вы записали?

— Не только номер кацетника, герр хауптштурмфюрер. У меня есть фотографии этой грязной скотины. Не хотите ли взглянуть? — И, не дожидаясь ответа, эсэсовец торопливо извлек из кармана мундира целую пачку снимков.

Схваченного фашистской пограничной охраной тяжело раненного узника — это был Франц Штайнер — фон Борзиг сфотографировал в фас и профиль, даже с затылка. В эсэсовской форме, в которой Штайнер дал свой предсмертный бой преследовавшим вельбот гитлеровцам, и раздетым догола, перед тем как умерший под зверскими пытками Штайнер был закопан гитлеровцами в вырытой тут же на берегу глубокой яме.

— Недурно сработано, — процедил сквозь зубы Кройцер, спрятав всю пачку снимков в свой саквояж.

Фон Борзиг не мог понять, относится неожиданная похвала хауптштурмфюрера к фотографиям, или Кройцер попросту издевается над его неудачей с допросом вытащенного из воды кацетника. Но предпочел промолчать.

— Немедленно отыщите в лагерном архиве все данные, относящиеся к этому кацетнику, — приказал Кройцер. — Там же подберите все и о раненом люксембуржце. А теперь быстрее в госпиталь! — неожиданно приказал Кройцер, когда их машина притормозила у подъезда подземного бункера, где размещался отель.

…Набросив белый халат, Кройцер в сопровождении дежурного врача и охранника-эсэсовца быстро прошел к палате, где лежал тяжело раненный люксембуржец.

Кройцер, оставаясь невидимым для лежавшего на койке заключенного, внимательно рассматривал его в специальное зеркало, установленное над матовой половиной стеклянной стены, отделявшей палату от коридора.

— Каков характер ранения? — спросил Кройцер врача.

— Осколочное. В голову, грудь, ноги…

— Очень хорошо, — медленно произнес Кройцер.

— Но малейшее сотрясение или психическая нагрузка могут повести за собой быстрый и непоправимый фатальный исход, герр хауптштурмфюрер, — недоуменно пожал плечами врач, как и другие его коллеги по госпиталю получивший строжайшую инструкцию «поднять на ноги раненого в кратчайший срок».

— Когда я смогу приступить к его допросу, разумеется, без риска вызвать смертельный исход? — быстро спросил Кройцер.

— Не раньше чем через неделю.

— Но и не позже, герр доктор, — тоном приказа, не подлежащего дискуссии, ответил Кройцер.

Перед тем как покинуть госпиталь, хауптштурмфюрер провел четверть часа с глазу на глаз с главным врачом, поставив у двери его кабинета часового и приказав никого не впускать.



Фон Борзиг нетерпеливо поглядывал на циферблат настенных часов старинной кузнечной чеканки, выполненных в форме огромной медной сковороды. Это была точная копия кухонной утвари, на которой жарили свиные котлеты — швайнцбратен еще тевтонские псы-рыцари.

В соседней с холлом шпейзехалле официанты в белых фраках сервировали стол на шесть персон. Судя по целой батарее коньячных и ликерных бутылок, пестревших этикетками знаменитых подвалов Франции, изысканной закуске — черной икре, семге, салатам из креветок и другой снеди, с большим вкусом и мастерством украшенной зеленью, ягодами и всевозможными сладкими и солеными кремами, на ужин ожидались высокопоставленные господа.

Фон Борзига все больше раздражал тихий перезвон серебра и хрустальных бокалов. Лейтенанту не терпелось выложить перед Кройцером результаты его поиска в лагерном архиве и как-то сгладить то неприглядное впечатление, которое вынес берлинский эмиссар Шелленберга, ознакомившись с более чем жалкими итогами предварительного расследования, проведенного фон Борзигом. Он не знал, что Кройцер прямо из госпиталя отправился в главное конструкторское бюро, где встретился с Вернером фон Брауном и другими ведущими специалистами германского ракетостроения. Не знал фон Борзиг и того, что командир полигона и высшие офицеры СС пригласили хауптштурмфюрера «поужинать по-солдатски» в отеле, где они принимали не раз самого фюрера, Гиммлера и Шелленберга…

Когда, наконец, Кройцер появился — в холле отеля, одновременно служившего и бомбоубежищем, защищенным многометровой железобетонной толщей от самых тяжелых и разрушительных бомб, фон Борзиг чуть не бегом устремился к нему навстречу.

— Вы чем-то взволнованы, лейтенант? — сразу же осадил фон Борзига хауптштурмфюрер. — На нас обращают внимание…

— Я разыскал все, что вам нужно, господин хауптштурмфюрер…

— И даже «пропавшего без вести» однополчанина? — Кройцер не смог отказать себе в удовольствии поддеть этого отпрыска кичливой юнкерской семьи.

Еще со студенческой скамьи Кройцер в глубине души мучился непоборимой завистью к студентам, не скрывавшим своего сословного превосходства над ним — сыном бюргера, мещанина. И, как ни стремился выработать в себе Кройцер философски-стоическое, презрительное отношение к архаичному, как он был глубоко убежден, в XX веке чванливому дворянству, все же недосягаемая для нациста «из мещан» Кройцера частица «фон» оставалась предметом его тайных мечтаний…

— Сейчас, господин хауптштурмфюрер, для РСХА важны не эти остолопы, позволившие себя так бездарно ухлопать, а кацетники, поднявшие руку на СС!

— Ого! Вы уже даете мне советы, — иронически заметил Кройцер.

— Я заинтересован в нашем успехе не меньше, чем вы, герр хауптштурмфюрер! — чувствуя, что он взял верную ноту по отношению к эмиссару Шелленберга, продолжал фон Борзиг.

— Докладывайте, — сухо, подчеркнуто официальным тоном приказал Кройцер фон Борзигу, когда они прошли в номер, отведенный хауптштурмфюреру.

Лейтенант раскрыл блокнот и, помечая карандашом пункт за пунктом в своих записях, быстро прочел:

«Франц Штайнер, заключенный КЦ-А4 Трассенхейде, персональный номер 18037. Год рождения — 1912. Национальность — австриец… Уроженец Вены. Член Австрийской компартии с 1937 года. Воевал в Испании в составе интернациональной бригады. В 1939 году был интернирован и помещен в лагерь под Марселем. Бежал и нелегально вернулся в Остмарк. До ареста в марте 1942 года работал по своей профессии механиком по электроприборам на заводе в Винер-Нойштадте, Возглавлял подпольную группу, занимавшуюся саботажем и пораженческой пропагандой. Холост. Приговорен к 20 годам каторжных работ. С мая 1942 по январь 1943 года находился в КД Маутхаузен. Оттуда переброшен в КЦ-А4 Трассенхейде…»

— Особые пометки? — спросил Кройцер штурмфюрера.

«…Дисциплинирован, исполнителен, включен во вспомогательную «брандкоммандо».

— Кто рекомендовал?

— В архивных документах об этом нет данных.

— Хорошо. Продолжайте…

— «Люсьен Бенуа, лагерный номер 14596, 1920 года рождения. Холост. Партийная принадлежность не установлена. Подданный Люксембурга. Уроженец местечка Мату. Профессия — радиотехник. По мобилизации был направлен летом 1941 года в рейх. Арестован гестапо осенью 1942 года за участие в саботаже на заводе «Телефункен» в Берлине. В КЦ-А4 Трассенхейде поступил в декабре 1942 года».

— Что сказано в доносе агента-осведомителя на Бенуа?

— «…После отбоя я слышал, как Бенуа шепнул своему земляку: «Томми очень довольны последним письмом. Обещали скоро прислать рождественские подарки…»

— И это все?

— К сожалению, да, герр хауптштурмфюрер.

Негромко, но явственно прострекотал зуммер телефона.

— Хауптштурмфюрер Кройцер у аппарата…

Фон Борзиг с напряжением ждал, чем закончится этот внезапный телефонный разговор.

— Благодарю, зиг хайль! — явно с удовлетворением громко произнес в трубку телефона хауптштурмфюрер, многозначительно посмотрев в сторону фон Борзига.

— «Пропавшие без вести» солдаты объявились!

— Что? Живые? — от неожиданности фон Борзиг даже вскочил с кресла.

— Мертвые не воскресают, господин лейтенант. Неподалеку от места автокатастрофы, в дюнах найдены трупы обоих эсэсовских солдат. К счастью, кацетники вынуждены были захоронить их в песке, а это, как вам должно быть известно, отличный материал для бальзамирования. Оба трупа сличены с прижизненными фотографиями и опознаны сослуживцами. Врачебная экспертиза установила причину смерти: в обоих случаях они были убиты кацетниками…

— Кто обнаружил могилы?

— Не могилы, а закопанные трупы. Нам приходится адресовать комплименты гестапо, герр фон Борзиг. Мой же шеф любит сам получать комплименты!

Кройцер сел за изящный секретер лимонного дерева, достал блокнот и, вырвав лист, набросал шифровку в главное управление имперской безопасности:

«Срочно, на месте, в местечке Мату (Люксембург) уточните семейные обстоятельства Люсьена Бенуа. Результаты немедленно сообщите лично мне, в Пенемюнде:

— Направьте в Берлин немедленно! — приказал Кройцер фон Борзигу, протянув шифровку.



В тот день фон Борзигу пришлось вторично посетить отель. Портье, стоявший за стойкой в холле, сообщил ему, что хауптштурмфюрер вместе с господами ужинает в шпейзехалле.

Лейтенант предпочел бы встретиться с Кройцером у него в номере. Но шифрованная телеграмма, только что принятая из Берлина, вынуждала его незамедлительно доложить об этом хауптштурмфюреру.

Обер[17] провел лейтенанта к тому самому столу, который фон Борзиг заприметил еще днем.

Пиршество было в самом разгаре. Покрасневшие физиономии генерала и нескольких офицеров СС свидетельствовали об изрядном количестве выпитых ими спиртных напитков.

Заметив появившегося вслед за обером фон Борзига, несколько охмелевший Кройцер удивленно поднял брови. Лейтенант щелкнул каблуками и, извинившись перед господами, попросил Кройцера на пару слов.

Кройцер сдернул салфетку, прикрывавшую его парадный мундир, и прошел в холл.

Лейтенант достал записную книжку и вынул из нее вчетверо сложенный небольшой листок. Кройцер подошел к торшеру, мягко освещавшему холл оранжевым полусветом, и осторожно развернул записку.


«Ставлю вас в известность, что Луи Бенуа связан с «Интеллидженс сервис». Из достоверных источников сообщили, что он и еще один люксембуржец — заключенные лагеря Трассенхейде систематически информировали британскую разведку об объекте Пенемюнде.
Шелленберг».


— Знаете, лейтенант, — изобразив нечто подобное улыбке, обратился к фон Борзигу Кройцер, — у вас есть большие шансы заработать Железный крест!

Лейтенант вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к неожиданным и язвительным репликам хауптштурмфюрера. Он не мог понять, что же имел в виду Кройцер: восточный фронт или ту операцию, к которой он был подключен.

— Да, Железный крест и, быть может, первой степени, — продолжал тихо Кройцер.. — Вы принесли добрую весть. Спокойной ночи.



Полученная Кройцером из Берлина депеша была не та, которую ожидал хауптштурмфюрер в ответ на свою шифровку. Внимательно изучив донос тайного лагерного агента на люксембуржца Луи Бенуа, Кройцер еще до этого пришел к выводу, что Бенуа должен был работать на англичан.

Берлинская шифровка уточнила его предположение и облегчила ему в известной степени выполнение плана операции, которую он задумал провести в отношении раненого кацетника-люксембуржца.

Примерно на третий день после прибытия Кройцера в Пенемюнде Берлин, наконец, ответил на его запрос: Луи Бенуа действительно проживал до своего ареста в маленьком местечке Мату, приблизительно в четырех-пяти километрах от столицы княжества. У Бенуа были еще живы мать и сестра шестнадцати лет. Опрошенные соседи рассказали, что Луи был единственным сыном вдовы старого почтового служащего, которая души не чаяла в своем сыне. Об их взаимной нежности и исключительном отношении друг к другу говорили во всей округе как о примере образцовой и добродетельной семьи. Через подставных лиц, говорилось далее в шифровке, направленной Кройцеру из Берлина, СД вошла в контакт с матерью Луи. Безмерно тосковавшей по пропавшему без вести сыну женщине сообщили, что Луи Бенуа «жив, здоров, но его возвращение задержалось по непредвиденным служебным обстоятельствам».

Матери Луи намекнули, что она во многом могла бы ускорить возвращение сына на родину, если бы повлияла на Луи в том смысле, чтобы он проявил больше рвения в той работе, которая была его профессией, — в радиотехнике.

Старушке подсказали, что она могла бы повлиять на прилежание сына в пользу рейха, сообщив о слабости своего здоровья, о трудностях в доме и о том, что нужно помочь его младшей сестренке.

Наконец, берлинская депеша информировала Кройцера — в ближайшее время он получит, возможно, письмо, адресованное матерью Луи ее сыну по адресу, проставленному на конверте в Берлине.

Сделав несколько пометок в своем блокноте, Кройцер перечеркнул почти все вопросительные знаки, поставленные им против выписок из досье «Пенемюнде». Невыясненным оставалось лишь одно обстоятельство, а именно — исчезновение второго кацетника, переодевшегося в форму убитого солдата СС. Никакие самые тщательные и энергичные меры, предпринятые Кройцером на полигоне, не дали пока ощутимых результатов. Казалось, что второй кацетник растворился в песках прибрежных дюн.

Поручив фон Борзигу продолжать поиск, Кройцер стал проводить большую часть суток, запершись в своем номере. На все вопросы посетителей отеля, желавших видеть «господина хаупт-штурмфюрера», портье отвечал невразумительным поднятием широких плеч, с которых, казалось, только вчера был сброшен кожаный гестаповский плащ.



Подходил к концу жесткий срок, отведенный Кройцером врачам на «приведение в годное для допросов состояние» раненого люксембуржца. Луи Бенуа уже мог сидеть на койке, облокотившись на заботливо подложенные медсестрой подушки. Он чувствовал, как силы возвращаются в его молодой организм. Сознательно отгоняя от себя тревожный вопрос, чем вызвано столь необычно гуманное отношение к нему, кацетнику, со стороны гитлеровцев, аккуратно глотал таблетки, терпеливо сносил чередовавшиеся друг за другом уколы и усердно налегал на еду, которая сейчас казалась по сравнению с лагерным рационом пищей богов. Не заглядывая в завтрашний день, знал: предстоят тяжелые, быть может, смертельные испытания. Гитлеровцы ничего не делают зря. Быть может, послезавтра он увидит оборотную сторону медали их подозрительного «добросердечного» отношения к нему, раненному осколками британской бомбы кацетнику. А для этой встречи ему нужно встать на ноги! Он, как боксер, брошенный нокаутом на пол ринга, хотел встретить новую атаку во весь рост. И потому целеустремленно помогал врагам «ремонтировать свою коробку», как про себя он шутливо называл свое искромсанное осколками тело.

На шестой день после посещения Кройцером госпиталя в палату, где лежал Луи Бенуа, поместили только что доставленного в госпиталь обгоревшего летчика, извлеченного из обломков английского самолета-разведчика, сбитого над Пенемюнде огнем зенитной артиллерии. Об этом Бенуа узнал из коротких реплик, которыми полушепотом обменялись санитары-эсэсовцы, укладывавшие летчика на койку рядом с постелью Бенуа.

Сердце люксембуржца взволнованно забилось. Рядом с ним оказался неизвестный боевой товарищ, соратник по общей борьбе с ненавистными фашистами! Узник уже не чувствовал щемящего душу одиночества. Кольцо психической блокады, замкнутое вокруг его койки гитлеровцами, оказалось прорванным вот этим забинтованным, как египетская мумия (был виден лишь кончик носа да закрытые глаза), парнем. Пусть хрипло дышавшим, что-то бессвязно бормотавшим в горячечном бреду, но с живым сердцем бойца, только что державшего штурвал фронтового оружия, нацеленного и на его, Луи Бенуа, врага! Теперь их было двое в этой нацистской тюрьме под красным крестом. А значит, и силы их сопротивления удвоятся!

В первые сутки летчик так и не очнулся от бреда. Не помогли и уколы, которые ему делали дежурные врачи. Бенуа взволнованно вслушивался в тяжелые стоны, проклятья, слова каких-то приказов, целые монологи с неизвестными лондонскими генералами, торопливо, скороговоркой произнесенные реплики, вырывавшиеся из потрескавшихся от жара, пересохших губ летчика. Сперва Бенуа поразило, а потом несказанно обрадовало, что этот английский летчик говорит на его родном французском языке. «Должно быть, он из тех парней, кто не капитулировал перед бошами и улетел за Ла-Манш — под знамена сражающейся Франции…» — подумал Бенуа, мучаясь, что ничем не может облегчить страдания обгоревшего парня…

Под вечер раненого летчика увезли в операционную. Бенуа до утра не смыкал глаз. И когда в палату вкатили высокие, на колесах носилки, на которых, как на катафалке, безжизненным трупом лежал перебинтованный «француз» (так летчика про себя окрестил Бенуа), Луи в изнеможении закрыл глаза и тотчас провалился в пучину долгого, без сновидений сна.

Очнулся Бенуа от какого-то неосознанного, но крайне неприятного ощущения, точно что-то холодное и скользкое прикасалось к его лицу. Он открыл глаза, повернулся на бок.

В упор, не моргая, враждебно и подозрительно, его буравили шрапнельными черными зрачками два серовато-стальных глаза летчика.

— Wer bist Du?[18] — с трудом шевеля губами, спросил он Бенуа по-немецки.

— Бенуа, Луи. Из Люксембурга. Заключенный КЦ Трассенхейде, — стараясь придать голосу как можно больше приветливой выразительности, дружелюбно ответил Бенуа по-французски.

— Коллаборационистская свинья, вот кто ты! — с неожиданной силой и ненавистью выдохнул летчик и отвернулся к белоснежной стене.

Бенуа опешил. «Вот тебе и союзник!» — с горечью и обидой пронеслось в его голове. Но вскоре он овладел собой, «Только так он и должен был подумать, — рассуждал Бенуа. — Кацетников-антифашистов гитлеровцы не балуют образцовым госпитальным уходом. Газовые камеры, петля, пули в затылок, в лучшем случае — подземный, ледниковый карцер-одиночка — вот и весь набор их «лекарств» для таких, как я. Здесь же я «привилегированный больной», за которым ухаживают, как за самим фюрером! Чертовщина какая-то! Но как ему все объяснить? Чем доказать, что я свой?»

Бенуа искал и не находил выхода. А летчик не очень его и расспрашивал, лежал, все так же отвернувшись к стене.

— Послушай, друг, — наконец собрался с духом Бенуа, — нас, наверное, по ошибке разбомбили в лагере. Мне стукнуло в голову в карцере, куда швырнули по доносу какого-нибудь капо.[19]

Летчик повернул голову, и вновь Бенуа почувствовал на себе его цепкий, все еще враждебный и подозрительный взгляд.

— Там я и потерял сознание… Как сюда попал и почему со мной так носятся боши — сам никак не пойму.

— Врешь ты все, провокатор! — судорога боли скривила рот летчика. И он снова отвернулся к стене.

Бенуа был в отчаянии. Он понимал, что чем больше он будет пытаться добиться доверия у «француза», тем больше будет навлекать на себя его подозрение, болезненно обостренное его физическими страданиями. «С бедняги, наверное, огонь содрал всю кожу», — с жалостью представил себе Бенуа, как должно выглядеть сейчас лицо пилота.

Прошло еще несколько дней, и началось то, о чем старался не думать заключенный КЦ-А4 люксембуржец Луи Бенуа, Рано утром, вскоре после того, как летчика увезли на перевязку, в палату вошли два эсэсовца.

— Одевайся, пойдешь с нами, — прозвучал холодный, бесстрастный приказ.

Бенуа накинул халат и, опираясь на костыли, заковылял к выходу. Эсэсовцы провели его длинным и совершенно пустым коридором к лестнице, спускавшейся в подвал, служивший одновременно госпитальным бомбоубежищем. Пройдя сквозь несколько толстых бронированных дверей, они вошли в комнату, напоминавшую тесный трюмный отсек. В лицо Бенуа ударил сноп яркого света от мощной лампы, установленной на столе, за которым в глубокой полутьме чернела фигура незнакомого эсэсовца. Это был хауптштурмфюрер Кройцер…



С допроса, длившегося несколько часов, Бенуа вернулся потрясенным. Он буквально рухнул на койку, испытывая неимоверную усталость.

Направляясь на допрос, Бенуа готовился к побоям, пыткам, издевательствам — это было для него уже знакомо и испытано в гестаповских застенках, там, в Берлине, на Принц-Альберт-штрассе. Но этот эсэсовец нанес Бенуа совершенно неожиданный удар. Уготованная им словесная пытка была в стократ мучительней физической, ибо она буквально разорвала душу и сердце люксембуржца воспоминаниями и тоской по родине, дому, любимой матери…

«…Ваша бедная мать все еще надеется и ждет возвращения своего сына, — вспомнились ему слова, услышанные там, в отсеке бомбоубежища. — Вы так нужны матери и вашей сестре… Подумайте и взвесьте, что важнее в их и вашей жизни, бессмысленная агония уже проигранной вами лично борьбы против нас или возвращение в родной дом, к матери, к сестре…»

Кройцер с первых же слов дал понять Бенуа, что гестапо и СД известно о его связях с английской разведкой, что за одну только его работу на «Интеллидженс сервис» его могут расстрелять в двадцать четыре часа.

— Знаете, Бенуа, как англичане отплатили и вам, и вашему напарнику Дюбуа, и сотням ваших товарищей по КЦ? — язвительно спросил хауптштурмфюрер. — 240 «ланкастеров» проложили «бомбовый ковер», или, как английские пилоты любят говорить, «отутюжили» всю территорию Трассенхейде…

— Не может быть! — помимо желания вырвалось из уст Бенуа.

— Вы в этом убедитесь сегодня же… А пока припомните, незнакома ли вам вот эта личность? — хауптштурмфюрер протянул фотографию размером восемнадцать на двадцать четыре сантиметра.

На снимке улыбался, видимо, подвыпивший эсэсовец в обнимку с двумя гитлеровцами в морской форме, поддерживавшими под руки позировавшего перед объективом эсэсмана.

«Да ведь это же Франц Штайнер!» — обожгла страшная догадка мозг Бенуа. И хотя он не произнес ни звука, наметанный глаз Кройцера зафиксировал нервную судорогу, исказившую на мгновение лицо узника.

«Я буду с вами вполне откровенен, Бенуа, — вновь всплыла в памяти люксембуржца финальная сцена этого мучительного допроса. — Ваша работа на англичан интересует меня лишь как сыгранная шахматная партия, где вы выполняли роль проходной пешки. К ее разбору мы вернемся позже, перед вашим отъездом к любимой матушке. Разумеется, — тут хауптштурмфюрер сделал паузу, — если вы поможете нам разобраться кое в каких деталях подпольной лагерной организации, общая картина которой нам хорошо известна. Не в последнюю очередь благодаря господину, портрет которого у вас в руках…»

— Что, здорово встряхнули? — впервые за эти дни обратился к Бенуа лежавший напротив него летчик-«француз» без всякой неприязни и нескрываемого презрения.

— Я им ничего не сказал, — устало ответил Бенуа.

— И правильно сделал! — сочувственно и вместе с тем одобряющие, как показалось Бенуа, произнес летчик.

Долго неподвижно лежал на своей койке люксембуржец, устремив взгляд в белый квадрат потолка. На нем, словно на экране немого кино, ему виделись сменявшие друг друга кадры лагерной жизни, их каторжного труда на полигоне, лица товарищей по подпольной организации. А в ушах звучал монотонно, настойчиво, неотвязно голос хауптштурмфюрера;

«Собственно говоря, вам, Бенуа, не придется испытывать свою совесть: весь состав вашей лагерной подпольной организации во главе с русским капитаном Загорным уничтожен… английскими бомбами! Наш общий друг Штайнер сообщил почти все, что представляло для нас интерес. Увы, немного поздновато. Но смертный приговор, который вы столь доблестно заслужили, великолепно привели в исполнение английские пилоты! Помиловали же вас не ваши хозяева — надменные британцы, а мы — немцы, вылечившие ваши раны и даже сообщившие о блудном сыне вашей матери…»





— Ты знаешь, чего добиваются гестаповцы от меня? — неожиданно спросил летчика Бенуа.

— Предательства…

— Не совсем. Они просят, чтобы я уточнил, какая цель была поставлена перед вспомогательной лагерной «брандкоммандо».

И тут вместе с «французом» Бенуа вновь проанализировал все перипетии допроса, от первой до последней фразы.

— Провокатор, как его, Штайнер, должен был раскрыть эту цель, ведь он же состоял в команде? — предположил летчик.

— Он мог и не знать. Дюбуа как-то мне сказал, что русский капитан Загорный — мастер конспирации. Не думаю, чтобы Штайнер мог его обмануть…

— Почему же боши так заинтересовались именно этой командой?

— В ее составе было легче проникнуть в закрытые для кацетников зоны секретного объекта.

— Молодцы, здорово придумали! Видимо, головастый был этот русский капитан, — восхищенным шепотом подхватил летчик.

— Представляешь, Жан, как бы это было здорово, если бы нашим парням удалось во время бомбежки проникнуть в главный конструкторский корпус… — воодушевляясь вместе с летчиком, мечтательно сказал Бенуа.

— Наши парни, вернувшиеся той ночью с бомбежки, рассказывали: фугаски и зажигалки кучно легли точно по цели…

— …И по нашему лагерю! — посуровел люксембуржец.

— Бывает и такое. На то и война, — с сочувствием произнес «француз», — Вот и я вместо своей базы попал сюда, прямо в их лапы…

— А все-таки напрасно вы посылали этих ребят из вспомогательной команды на верную смерть, — с сожалением добавил летчик.

— Почему же напрасно? — удивился Бенуа, — И почему на верную погибель?

— Наши контрразведчики там, на островах, рассказывали: боши ликвидируют всех кацетников из таких лагерных команд после наших налетов. Чтобы кацетники не сообщили нам точных данных о результатах бомбежек.

— И все же у них остается несколько шансов из ста успеть передать раздобытую на объекте информацию за колючую проволоку.

— Гестапо и хочет, чтобы ты навел их на след этой «тайной почты», — убежденно сказал летчик.

— Но ведь они не требуют от меня никаких имен подпольщиков. Говорят, все они погибли при бомбежке, — возразил Бенуа.

— Смотря в какое время и от чего все они погибли, от бомбы или от пули… — сердито прошептал летчик. — Эта сволочь Штайнер ведь не погиб. А он тоже был в «брандкоммандо»!

— Но я не знаю, где у русского капитана был «почтовый ящик», — так же шепотом признался Бенуа.

— А твой разве был раскрыт?

— Дюбуа мне сказал, что он предлагал русскому переправлять информацию через нас. Но я не знаю, передавали ли они все, или только частично.

— Разумеется, не все, — твердо сказал пилот.

— ???

— Это же элементарное правило конспирации.

— Пожалуй, ты прав.

— Эх! Вырваться бы отсюда да прихватить с собой все, что раздобыли этой ночью ваши славные парни, тогда бы мы с тобой, Бенуа, здорово отплатили бы проклятым бошам, — мечтательно сказал летчик, повернувшись на спину.

— Вспомнил, — настороженно прислушиваясь к шагам эсэсовского часового в коридоре перед палатой, зашептал Бенуа, прильнув к самому уху Жана. — Дюбуа как-то сказал мне, что русский просил его поинтересоваться фальшивыми бараками на окраине полигона. Но не сказал, для чего они ему нужны. А Дюбуа там монтировал электропроводку: боши этими бараками имитировали сборочные цехи для маскировки…

— Ну, знаешь ли, — разочарованно сказал летчик, — рыться в подвалах шести бараков боши, сдается мне, нам не позволят. Самим бы впору выкарабкаться. Ведь твоя голова — это уже целый набитый интересными штуками тайник! Верно говорю, Бенуа?

В ответ Луи лишь с благодарностью улыбнулся. Он не знал, что у него не будет уже ни завтра, ни соседа по госпитальному заключению — летчика-«француза», ни возвращения в родный дом, к дорогой матери и сестре…



Фон Борзиг терпеливо ждал, когда хауптштурмфюрер примет ванну. Дверь в ванную комнату была раскрыта и в номер вместе с всплесками воды проникал аромат шампуня и хвойного экстракта.

— Докладывайте, лейтенант! — крикнул хауптштурмфюрер из ванны фон Борзигу, наслаждаясь взбитой душистой пеной, которая, пузырясь и шипя, обволакивала плечи и руки Кройцера.

— Согласно вашему приказу, господин хауптштурмфюрер, я посмотрел все до одной истории болезней, заведенные на раненых, поступивших в госпиталь начиная с ночи английской бомбежки. Подозрение вызвал эсэсман Вандермюле. У солдата оказалось пулевое ранение.

— Какой степени? — поинтересовался офицер.

— Тяжелое: в грудь, руку и в голень.

— Ого! — воскликнул хауптштурмфюрер. — Должно быть, покушавшийся на жизнь вашего эсэсмана был опытным стрелком… Или, быть может, неудачливый солдат попал под обстрел английских авиационных пулеметов?

— Это исключено, господин хауптштурмфюрер. При обработке ран, проведенной вскоре после того, как эсэсмана доставили в бессознательном состоянии в госпиталь, из спины и голени раненого были извлечены две пули, точно соответствующие тем, которые загоняют в обойму парабеллумов, находившихся на вооружении охраны полигона.

— Очень, очень любопытно, — комментировал Кройцер доклад фон Борзига, продолжая нежиться в ванне.

— Я допросил эсэсмана, он уже на пути к выздоровлению, — докладывал между тем фон Борзиг. — Эсэсман дал мне обстоятельные ответы, каким образом под бомбежкой его угораздило наткнуться на пули! Оказывается, на рассвете той самой ночи, когда англичане отбомбились над Пенемюнде, эсэсман и его напарник прочесывали местность на северо-восточной окраине полигона, поблизости от фальшивых бараков.

— Где-где? — переспросил, насторожившись, Кройцер.

— Фальшивыми на полигоне называют шесть нежилых бараков, построенных специально в целях дезориентации авиаразведки противника, — пояснил лейтенант.

— Ну-ну, продолжайте, — поощрительно, как показалось фон Борзигу, фыркнул в ванне хауптштурмфюрер.

— Так вот, этот эсэсман рассказал: у подъезда барака номер шесть — он хорошо запомнил число, потому что подсвечивал фонарем номера на бараках, — их патруль неожиданно натолкнулся на человека в форме СС, который выползал из проема лестницы, ведущей в подвал котельной. Налет давно прекратился. Притаившийся в бараке эсэсовец показался подозрительным. Патрульные приказали ему встать и предъявить документы. К тому же лицо незнакомца показалось эсэсману похожим на лицо одного узника, которого за несколько дней до налета он лично конвоировал из концлагеря на объект Пенемюнде, в распоряжение пожарной команды полигона.

— Не померещилось ли все это вашему бравому солдату? — настороженно спросил Кройцер.

— Нет, он утверждает, что обладает отличной памятью на лица. В ответ на их приказ, — продолжал фон Борзиг, — неизвестный эсэсовец выхватил пистолет и в упор застрелил его напарника, тяжело ранив самого эсэсмана.





— Почему в таком случае он промолчал и не сообщил об этом чрезвычайном происшествии своему начальству? — сросил Кройцер.

— Эсэсман объяснил мне это так: накануне налета он снова проиграл своему напарнику крупную сумму денег, почти все месячное жалованье. В казарме было несколько свидетелей, его крупного проигрыша… После налета напарника сочли погибшим при бомбежке и похоронили вместе с остальными убитыми, солдатами и офицерами эсэсовской охраны со всеми воинскими почестями. Если бы он сразу признался, что стал объектом нападения со стороны неизвестного в форме СС, то наверняка его заподозрили бы в том, что, воспользовавшись бомбежкой, он попросту разделался со своим напарником, избавляясь от карточного долга…

— Почему же он признался сейчас вам? — спросил Кройцер фон Борзига.

— Я пригрозил ему военным трибуналом и штрафной ротой.

— Да, — задумчиво протянул Кройцер, — кажется, цепь замыкается…

Фон Борзиг услышал, как хауптштурмфюрер спустил воду из ванны и открыл душ. Через несколько минут Кройцер вышел, запахиваясь в пушистый купальный халат. Легким жестом он пригласил лейтенанта к столику, сервированному к вечернему чаю. Хауптштурмфюрер в отличие от многих своих сослуживцев по VI отделу СД следовал старым английским традициям — после пяти часов пополудни пил крепкий и ароматный цейлонский напиток.

— Несмотря на все допущенные вами оплошности, я буду рад доложить в Берлин о вашем старании, фон Борзиг. Вам остается сделать еще один шаг на пути к заслуженной награде. Вы произведете самый тщательный обыск в этих фальшивых бараках. Если понадобится, в каждом. И не возвращайтесь без тайного «почтового ящика».

Заметив, как удивленно поднялись брови лейтенанта, Кройцер, усмехнувшись, добавил:

— Видите ли, фон Борзиг, иногда самые интересные вещи имеют самую заурядную упаковку. Когда будете прощупывать подвалы и котельную, не упускайте из виду никакой, даже самой мелкой, детали. Буду рад поздравить вас с успехом, с находкой и с Железным крестом, фон Борзиг!

Отпустив лейтенанта, хауптштурмфюрер погрузился в глубокое раздумье. Успех его плана сейчас висел на волоске — удастся или нет фон Борзигу обнаружить предполагаемый тайник подпольной лагерной организации? А ведь чтобы напасть на его след, самому Кройцеру пришлось сыграть психологически трудную и физически весьма напряженную роль в госпитале.

Кройцер пришел к выводу, что в общем он удачно справился со своей «маской» сбитого летчика-«француза». Психологический расчет Кройцера оказался верным. Чем глубже уходил в себя на допросах Луи Бенуа, тем больше он раскрывался в задушевных беседах с глазу на глаз с пилотом, не подозревая, что доверялся… хауптштурмфюреру, которого с утра забинтовывали в кабинете главного врача, превращая в ходячую мумию… Кройцеру удалось спровоцировать на откровенность истосковавшегося по своим товарищам — борцам антифашистам, солдатам одного антигитлеровского фронта, заключенного Луи. Самое же главное — Кройцеру удалось выудить тонко подстроенными диалогами и наводящими вопросами предполагаемое место нахождения тайника лагерной подпольной организации. На этот тайник, как подсказывал ему многолетний опыт своей собственной работы в подпольных антифашистских организациях, должны были обязательно выйти курьеры нелегальных антифашистских организаций в самом рейхе, а может быть, даже связные советской агентуры.

…На следующее утро резкий телефонный звонок разбудил Кройцера. Взволнованным, торжествующим голосом фон Борзиг сообщил хауптштурмфюреру, что его поиск увенчался полным успехом.

— Через десять минут я буду у вас, — отрапортовал лейтенант.

Кройцер приветливо и, как никогда, любезно встретил фон Борзига, предложив ему позавтракать вместе с ним.

Лейтенант поблагодарил и положил на стол рядом с чашками кофе, дымившегося нежным ароматом, солдатскую, чуть поржавевшую флягу.

Кройцер с интересом взял ее в руки и даже понюхал. Потом осторожно отвинтил пробку и сунул туда указательный палец.

Он нащупал внутри какой-то круглый и продолговатый металлический предмет, осторожно на ладонь перевернул флягу. Оттуда выпал обыкновенный металлический футляр, который применяют для хранения градусника.

Открыв металлическую капсулу, хауптштурмфюрер нашел свернутый в тонкую трубку лист бумаги. Когда он пробежал глазами первую строку машинописного текста, его лицо отразило целую гамму внезапно проявившихся чувств — удивления, радости и в то же время оттенков неожиданно возникшего затруднения.

Содержание спрятанного в солдатскую флягу документа было таково, что Кройцер понял: необходимо срочно проконсультироваться с Берлином. Он заказал экстренный разговор по прямому проводу, и уже через минуту телефонистка соединила хауптштурмфюрера с кабинетом Шелленберга.

Доложив шефу о найденной копии сверхсекретного документа и в общих чертах об итогах своей уже подходившей к концу операции, Кройцер предложил возвратить тайник с его содержимым на старое место, в котельную фальшивого барака № 6, и установить за бараком тщательно замаскированное, круглосуточное, непрерывное наблюдение.

— Я уверен, господин группенфюрер, — немного волнуясь, подавляя нервозность в голосе, убеждал Кройцер, — что на тайник обязательно выйдет связной подпольщиков, не исключено — и по заданию русского резидента.

Шелленберг приказал Кройцеру немедленно переправить фотокопию найденного документа к нему в РСХА и ждать этим же вечером дальнейших указаний. Приказ действительно пришел в Пенемюнде около полуночи. Он гласил:


«…Завершать операцию согласно вашему предложению. Сами немедленно вылетайте в Берлин».


Подписал приказ Шелленберг.

ГЛАВА VII. ПЕРВЫЙ РАУНД

Артур быстро мчался на своем юрком, обтекаемом «ханомаге», не останавливаясь, миновал Санкт-Пельтен и переехал по мосту на другую сторону Дуная. Здесь начиналась знаменитая придунайская долина Вахау, где австрийские крестьяне испокон веков выращивали лучшие сорта винограда. В довоенное время сюда стекались тысячи туристов, чтобы отведать прославленные дюрнштайнские вина и полюбоваться великолепной природой. Слева медленно нес свои воды величавый Дунай, справа зеленели покрытые виноградниками склоны невысоких гор и курились белыми кирпичными трубами небольшие уютные города с домиками под красной черепицей. Все почему-то напоминало сказки братьев Гримм.

Вот здесь на скале видны остатки древнего замка. Когда-то в средневековом бурге отсиживались рыцари с весьма разбойничьими наклонностями. Однажды они, перекрыв русло Дуная длинной цепью, даже захватили в плен доблестного английского короля Ричарда Львиное Сердце, возвращавшегося из очередного крестового похода; и бедный король тосковал в замке, пока рыцари-разбойники не получили за него выкуп…

Артур проехал Перзенбойг, Дюрнштайн, Санкт-Николас. Но сейчас ему было не до красот природы. Мысли Артура были заняты новым испытанием. Ему не в первый раз предстояло въезжать в мрачные ворота концлагеря, увенчанного каменным орлом с фашистской свастикой в когтях. В свои тридцать три года он иногда чувствовал себя стариком… Бухенвальд, Заксенхаузен, Дахау — посещение каждого из этих лагерей смерти оставило незаживающие рубцы в сердце. Как хорошо он теперь понимал нетленные слова Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце»! И вот теперь — Маутхаузен!

Долина Вахау кончилась, Артур свернул по дороге вправо, в сторону от Дуная. Машина с трудом взбиралась по крутому песчаному подъему на почти безлесную гору. Здесь, на небольшом плато, гитлеровцы и создали в 1938 году, после оккупации Австрии, лагерь смерти Маутхаузен. Вначале в нем находились коммунисты и социалисты, арестованные еще до 1938 года австрофашистами. Потом в концлагере оказался и кое-кто из австрофашистов, недальновидно сделавших ставку на Муссолини, а не на Гитлера. Теперь, осенью 1943 года, здесь находились бывшие участники Сопротивления из разных стран, военнопленные, среди которых было много офицеров и генералов.

Артур медленно проехал мимо двух постов охраны, которые взыскательно проверили его документы, и остановился на мощеной площадке перед служебными помещениями.

Было уже довольно поздно. Заключенных только что пригнали с работ, и все лагерное начальство ушло на аппельплац, где проходила вечерняя перекличка, В служебном корпусе остались только технические работники — писари, машинистки, учетчики и прочая тыловая шушера, укрывавшаяся здесь от фронта, — все те, кого солдаты-фронтовики презрительно называли «дрюккебергер».

Миновав еще одного часового, стоявшего у входа в здание, Артур неторопливо пошел по длинному коридору, внимательно читая прикрепленные на дверях таблички с фамилиями.

У одной из дверей он остановился и, не постучавшись, вошел в небольшую комнату. Сидевший за письменным столом пожилой грузный фельдфебель быстро вскочил и замер, вытянув руки по швам.

— Фельдфебель Клемпнер при исполнении служебных обязанностей, — четко доложил этот, судя по всему, видавший виды старый армейский чиновник.

— Хайль Гитлер! Садитесь, — приказал Артур.

Артур протянул фельдфебелю тоненький листок папиросной бумаги. Клемпнер несколько раз прочитал содержание листка и тут же сжег его в пепельнице. После этого он встал, открыл сейф, достал оттуда небольшой конверт и передал его Артуру.

— Здесь списки, которые вас интересуют, и донесение одного новенького, — сказал фельдфебель и, заметив неодобрительный взгляд Артура, добавил: — Конверт находится в сейфе только пятнадцать минут. Я ждал вас сегодня вечером, а до этого все хранил в тайнике.

— Спасибо. Дальнейшая связь как обычно, — Артур встал, крепко пожал руку Клемпнеру и вышел в коридор.

(Окончание в следующем выпуске)

Сергей СНЕГОВ

ВТОРОЙ ПОСЛЕ БОГА

Рисунки В. НЕМУХИНА



— В английском морском уставе записано, что на судне в плавании капитан — второй после бога, — сказал мне матерый морской волк Виктор Николаевич Гордин, безбородый, невысокий, подвижной человек лет чуть поболе тридцати. — А так как, естественно, в бога я не верю, то делайте отсюда сами вывод, кто есть я на судне. А говоря конкретно, каков капитан в рейсе, я впервые понял не так давно, в феврале шестьдесят шестого у скалистого мыса Фанзи-Несс, на который меня несло в бурю.

Мы сидели с Виктором в первом салоне, потягивая после обеда крепчайший кофе, специально для нас сваренный буфетчицей Галочкой, или Галиной Фоминичной, как мы ее называли в глаза, ибо ей недавно исполнилось двадцать два года и она обижалась, если не замечала должного к себе почтения.

Я рассматривал Виктора, стараясь это делать так, чтобы его не беспокоил мой взгляд. Вначале Гордин, ныне старпом на плавучей рыбоперерабатывающей базе «Северная Слава», показался мне разбитным парнем, весельчаком и кинопоклонником, «травилой», старающимся задурить мне голову страшными морскими россказнями, столь же правдивыми, как и охотничьи. После первого разговора я даже решил, что интересного в этом человеке не найду, слишком уж весь он был на поверхности. Второй разговор меня заинтересовал больше, третий увлек. Теперь я старался ловить каждую возможность, чтоб потолковать с Гординым о том, о сем, а чаще всего ни о чем. Меня интересовали не столько его истории, сколько он сам. Он был подобен айсбергу — поверхность открыта любому обзору, очень красочный вид, ничего не скажешь, но, кроме красот пейзажа, есть еще и темная глубина и в той подспудной глубине — девять десятых содержания.





Лицо его во время разговора быстро менялось, и так временами выражения были одно на другое не похожи, словно не один, а два человека разговаривали с тобой: добрый, насмешливый паренек, выглядевший до неприличия моложе своих лет, вдруг превращался в жесткого, сурового моряка, властного и быстрого; салатного цвета глаза темнели, он впивался ими так пронзительно, что не всегда я выносил их блеск, хотя в общем виноват перед ним не был и выговоры мне не грозили. Увлеченный, он уже не видел меня, он не просто передавал подробности происшествия, «снабжал информацией», как говорят газетчики и кибернетики, а сам заново переживал пережитое — события разворачивались перед ним живой картиной. В эти минуты я скорее ощущением, чем мыслью, понимал, почему этого человека в двадцать четыре года назначили капитаном и выпустили в океан, хотя, очевидно, многие анкетно-инструкционные рогатки стояли на этом его океанском пути, и почему в трудовой его книжке взысканий пока не имеется, а благодарностей — не одна.

— С шестидесятого по шестьдесят четвертый год я капитанил на танкере «Весьегонск», есть такой старенький водолей. Мотался на нем по всей Атлантике, снабжая суда водой. Назову Юго-Западную Африку, Джорджес-Банку, неподалеку от Нью-Йорка, Большую Ньюфаундлендскую банку, Норвежское море — это все районы, где промышляют наши суда, — так начал он свой рассказ. — А в шестьдесят четвертом меня переводят на «Буран», производственный рефрижератор, строили в Штральзунде, отличный, между прочим, пароход, водоизмещение 3200 тонн, грузоподъемность 1000 тонн, морозилка на 80 тонн в сутки, все механизировано, многое автоматизировано, бытовые условия отличные — можно и поработать крепенько и отдохнуть прилично. Жаль, что в серию было заложено всего два судна такого типа, им бы бегать и бегать по морям.

За год плавания на «Буране» один недостаток все же нашли — цилиндрические втулки у главного двигателя оказались неважные, вскоре потребовалось их менять. Вначале на берегу решили, что молодой капитан придирается. Штральзунд — фирма, мол, солидная, брака у них не бывает. Но я стою на своем, задание в дальний рейс не принимаю, хоть списывайте меня немедленно с корабля. Начальник управления успокоил — заказали новые втулки, месяца через два прибудут, не раньше, а пока сбегай в Бремен, отвезешь заказанную кормовую муку, а кстати кое-что закупишь у нашего агента, надо разжиться там запчастями для судов. Я прикидываю — рейс коротенький, за пару недель обернусь туда и обратно, погод скверных пока не предвидится, а набежит циклон — портов и укрытий навалом, на берегу отстоимся. В общем побежали в Бремен.

А в Бременгафене — рождество, все магазины закрыты, гавань замерла, и религиозные и неверующие — все под хмельком, и ничего от них не добьешься. Делать нечего, подождали, потом разгружаемся, кое-что прикупаем из заказанного и спешим назад в Приморск. В дороге меня настигает радиограмма с берега: из Норвежского моря сигналы тревоги — рыбы невпроворот, а баз не хватает, сутками простаивают промысловики. Как там у вас с цилиндрами, запрашивает начальство, не помогли бы товарищам, если, конечно, есть такая возможность? Посовещались на партбюро, потолковали с командой, механики между собой раскинули мозгами — есть, отвечаем, такая возможность, поможем товарищам, тем более втулки в Приморск еще не пришли, а стоять на приколе в самую горячую промысловую пору обидно, И тут же, на выходе из Везера, заворачиваем на север.