На полянке мелькнуло что-то бронзовое, и из тени деревьев вынырнула смеющаяся, танцующая фигура. Человек был обнажен, да ему, казалось, и не нужна была никакая одежда. За ним последовали другие, и все они двигались в ритме какого-то танца.

— Дети, — прошептал Сарл. — Нет… юноши.

— Играют… — сказал сам себе Джек Грэхем.

Его голос был полон удивления. В тени величайшего города, который он когда-либо видел, играла молодежь. Дело рук их предков превращалось в развалины у них на глазах, а они занимались дурацкими играми и плясками, размахивая руками и раскачиваясь в солнечном свете, беззаботно-равнодушные к творениям многих поколений тружеников, которые ради них работали и мечтали.

А может быть, нет? Может быть, раса строителей вымерла, а эта молодежь принадлежала к другой расе, только еще нарождающейся, только начинающей медленно подниматься от дикости к цивилизации? Грэхем ничего не мог понять. Если это молодая раса, то как они могут играть, когда рядом высится этот могущественный город — он заставляет думать об утраченных секретах, побуждает любое живое существо, наделенное воображением, разгадать его тайны…

Сарл вышел из-за дерева и помахал танцорам, а Грэхем выругал его и поднял свой позитронный пистолет.

— Убери, — сказал Сарл, взглянув на оружие.

— Откуда ты знаешь, дружественно ли они настроены? — возразил Грэхем. — Я не собираюсь рисковать.

Танцоры остановились. Они как будто застыли, глядя на две странные фигуры, появившиеся так внезапно. Потом танцоры, приплясывая, бросились к ним через поляну, а Грэхем стиснул в руке пистолет, держа палец на спуске. Ему еще не попадалась такая форма жизни, которая не была бы враждебна всем остальным. Это был закон эволюции — угрюмый, седой, древний закон, пронесенный через тысячелетия борьбы за существование.

Но тут танцоры подбежали к ним, и воздух заполнился их щебетанием, в котором слышались нотки дружелюбия, но вовсе отсутствовало любопытство. Грэхем перестал давить на спуск и ждал.

Эти существа выглядели почти как семнадцатилетние юноши Земли. Их обнаженные тела были стройны, хорошо развиты и пропорциональны. У них были изящные конечности и большие улыбающиеся глаза. Держались они уверенно, и это говорило о многом…

Сарл стоял впереди Грэхема, улыбаясь, и пятеро юношей, пританцовывая, приблизились к нему футов на десять, а потом вдруг остановились. Глаза их расширились, улыбка исчезла. Она сменилась любопытством, а потом легким удивлением, в котором ощущался благоговейный страх.

— Мы думали…

Грэхем выронил пистолет. С ним говорил его собственный мозг!

— Мы думали, это Улван и Дар, но оказалось, что нет. Кто же вы?

— Путешественники из далекой страны, — невозмутимо ответил Сарл, и Грэхем, покраснев, подобрал пистолет. Он достаточно часто летал на Марс и был знаком с возможностями телепатии, но никак не ожидал столкнуться с ней. здесь. Марсиане-древняя, мудрая раса. А эти люди молоды. Они явно принадлежат к юной расе, а телепатия доступна только расам очень старым. Она требует большой затраты мозговой энергии, а для этого нужны бесчисленные годы эволюции. Во всяком случае, так было в Солнечной системе. Может быть, здесь… Но они о чем-то спрашивали.

— Путешественники? Здесь не бывает путешественников.

Сарл, штурман и астроном-любитель, попытался объяснить им. Но он знал, какая это трудная задача. Пусть эта раса наделена телепатическими способностями, но как объяснить им искривление пространства? И все-таки он знал, что объяснить нужно. Они хотели знать. У него было предчувствие, что если объяснить не удастся… но это было лишь предчувствие. Грэхем держал пистолет наготове и слушал.

— Мы стартовали с Меркурия, ближайшей к нашему Солнцу планеты, и направились к Солнцу отчасти потому, что я хотел проверить, как искривляются лучи света под действием солнечной массы. Понимаете, мы хотели выяснить, насколько близко можно подлететь к Солнцу и не сгореть. У меня была мысль… но это неважно. Мы подлетели так близко, как только осмелились; тяготение огромной массы держало нас так крепко, что наши двигатели еле тянули, — и тут что-то случилось. По-моему, под нами произошла мощная вспышка. Во всяком случае, был всплеск ослепительного света, а потом — сплошная чернота. Наш корабль скрипел, и стонал, и трещал, а двигатели не тянули. Много часов было темно, а потом через иллюминаторы начал просачиваться какой-то тусклый серый свет. Наконец что-то щелкнуло, и оказалось, что мы дрейфуем в пространстве, но вокруг нас иная Вселенная…

Они очень внимательно слушают Сарла, подумал Грэхем, как будто все понимают, хотя всего не понимает и сам Сарл. Он просто гадает. Правда, выглядит эта догадка вполне правдоподобно, ничуть не хуже, чем любая другая. И все-таки они находятся тут — это почему-то казалось подтверждением слов Сарла. У Грэхема комок подступил к горлу. Никогда уже не увидеть холмистых земных равнин — никогда! Но палец со спуска он так и не снял.

Пятеро загорелых юношей о чем-то посовещались. Грэхем чувствовал, что им жаль его и Сарла и что, будь хоть какая-то возможность, они бы им помогли. Но помочь ничем нельзя. Не хватит времени.

Юноша, который стоял ближе всех, улыбнулся Сарлу.

— Я Нард, — сказал он. — Ваш рассказ заинтересовал нас. То, что произошло, в сущности, очень просто. Вы попали из вашего пространства в другое, а потом опять в свое, но уже в другом месте. Вы сделали прыжок в гиперпространстве, преодолев неизвестное, расстояние. Нам очень жаль вас,

Грэхем заморгал глазами. Они поняли. И они ответили Сарлу. Не словами, а мыслями. Слова, которыми они пользовались, разговаривая друг с другом, казались бессмысленным щебетанием, хоть звуки и напоминали чтото знакомое. Но они знали о космосе. Они знали. Это казалось невероятным. Грэхем взглянул на город, вздымающийся к небу, а потом снова на пятерых стройных юношей. Он не мог этого понять. В его мозгу возникла туманная мысль… Он снял палец со спуска.

Улыбнувшись Грэхему, Нард кивнул в сторону города.

— Вы думаете о нем? Его построили наши предки, в далеком прошлом…

Он употребил слово, обозначавшее промежуток времени, но Грэхему оно ничего не говорило. Слишком широкое понятие. Но он почувствовал, как в нем шевельнулась тоска по чему-то родному.

Сарл задавал вопросы. Сарл хотел знать. Где взрослые? Что заставило их покинуть свои города? Есть ли на планете еще люди, подобные им? Есть ли девушки? Умирают ли здесь? Глупые вопросы. Но Нард с улыбкой отвечал на них.

И из его ответов вырисовывалась картина, которую Грэхем не совсем понимал, а озадаченный Сарл только хмурил брови.

Взрослых нет, говорил Нард. Они, эти юноши, эти загорелые и беззаботные юнцы, и есть взрослые. Они не стареют. Странно. Они становятся старше, но внешность их не меняется. Здесь не существует старческого одряхления. Они просто приостановили физические Изменения. Нард говорил о молекулах, и атомах, и волнах, и колебаниях. Он углубился в строение материи, и Сарл сначала кивал, а потом перестал: объяснения стали ему непонятны. А Грэхем еще раньше перестал понимать, но знал, что Нард объясняет, почему они никогда не стареют.

Да, девушки здесь есть, и на планете есть немало юношей, подобных им, и люди умирают, но лишь от несчастных случаев…

Сарл предложил Нарду и его спутникам посетить корабль. Они пошли. \"Утренняя звезда\" покоилась в глубокой траве. Нард и его приятели осмотрели ее, а Сарл объяснил, как она работает, и они проявили вежливый интерес, но ничуть не удивились.

— Там, в городе, есть корабли вроде этого, — объяснил Нард. — У них другой принцип действия, но назначение то же: они летают.

— А вы ими разве не пользуетесь? — спросил Грэхем.

— О нет. Наши предки везде летали и все знали, так что, если нам хочется что-нибудь узнать, можно пойти в город, заглянуть в библиотеки и найти там ответ. Но нам редко бывает нужно что-нибудь узнать, — наивно добавил он.

— Не нужно узнавать? — изумился Сарл.

— А зачем? У нас есть все необходимое, и ничто нас не… — Он помолчал, подыскивая нужное понятие, — не тревожит.

— Но как вы можете так жить? — взорвался Сарл. — Я бы с ума сошел от безделья.

— Мы играем и мыслим. Этого достаточно.

Этого и впрямь было достаточно: через несколько дней Сарл и Грэхем убедились, что на самом деле все это не так глупо, как кажется на первый взгляд. Потомкам погибшей расы уже не к чему было стремиться. Поэтому они занимались играми и приглашали Джека Грэхема и Радди Сарла присоединиться к ним. Но земляне не могли освоиться с их сложными играми. Они были неуклюжи и все время спотыкались. К тому же Грэхему мешал позитронный пистолет, который он постоянно носил с собой. А когда, обитатели планеты уставали от игр и отправлялись в мир мысли, земляне и вовсе не могли следовать за ними: те уходили поодиночке. Какой-нибудь загорелый юноша или столь же загорелая девушка просто покидали общество своих товарищей; чтобы растянуться на траве, глядя перед собой отсутствующим взглядом.

Они не работали. Зачем? На деревьях росли вкусные, необыкновенно сытные фрукты — это и была вся их еда. Сарл, бормоча что-то про себя, осмотрел деревья и фрукты, а Нард объяснил, что их урожай в точности соответствует численности населения. Все это было предусмотрено еще в далеком прошлом. Грэхем пробормотал: \"А у вас тут как будто все предусмотрено\". Это ему не понравилось.

Когда Грэхем спросил про правительство, Нард с трудом понял, что его интересует. Правительство? Он не знает, что это такое — идея власти одного человека над другими. В конце концов он понял.

— Никакого правительства у нас нет. Каждый поступает так, как хочет. Наши отцы очень долго боролись за то, чтобы мы могли обходиться без правительства. Это была их мечта.

— Но разве у вас не бывает несогласий?

— Несогласий? Нет. Мы цивилизованны. Мы разумны.

Грэхема поразило, что ответ был неоспорим. В подлинно разумной цивилизации не должно быть причин для несогласий. Но…

Шли дни. Грэхем и Сарл пытались понять эту жизнь и как-то участвовать в ней, но это было трудно. Оба поглядывали на город — на древний город, мирно спящий под желтым солнцем… Нард говорил, что там есть библиотеки — библиотеки, где собраны все факты…

Понемногу Грэхем и Сарл поняли, что ими овладевает тоска по дому. Здесь они были в раю, но им было нужно не это. Здесь царили мир и разум, но все чаще и чаще они поглядывали на город.

Они оставались детьми Земли, а жизнь на Земле была бурной, полной борьбы, суеты, суматохи. Они не были готовы к мирной жизни. Долгие века, тысячи и сотни тысяч лет принесли с собой мир и понимание. А Грэхем и Сарл, вырвавшиеся из своей эпохи, здесь были варварами — молодыми варварами. Где-то там, в космосе, затерялась их молодая солнечная система, где еще не решена последняя проблема, где последний звездолет еще не совершил последнего рейса и не поставлен на вечную стоянку. И все-таки эта странная планета казалась им похожей на страну грез, обетованную землю, к которой они бессознательно стремились.

Они все чаще поглядывали в сторону города.

Однажды к ним пришел Нард.

— Вы хотите домой, — спокойно констатировал он.

— Боже мой, конечно! — Грэхем чуть не зарыдал, а Сарл медленно кивнул.

— Мы надеялись, что вам захочется остаться у нас и что со временем мы научили бы вас любить эту жизнь. Но здесь каждый поступает так, как хочет, а вы хотите вернуться домой. Пойдемте в город.

— Домой вернуться невозможно, — решительно сказал Сарл. — Мы не только не знаем дороги туда, но слишком велико расстояние — световые годы…

Нард продолжал улыбаться.

— Расстояние — это несложно. Мы можем запустить вас в гиперпространство и придать вам скорость, бесконечно превышающую скорость света. Труднее узнать, куда вас направить. Космос так велик…

— Нам ли этого не знать, — прошептал Грэхем, но Сарл решительно продолжал:

— Нам не удастся вернуться домой. Как вы сможете среди бесчисленного множества солнц, затерянных в космосе, найти наше Солнце? Отсюда оно может быть совершенно не видно.

— Пойдемте, — сказал Нард. — Посмотрим.

Город возвышался над ними, погруженный в мечты. Люди были как муравьи — меньше, чем муравьи, ползущие в тени Маттергорна…

Нард подвел их к двери, за которой открывался туннель. Они шли, поворачивая то в одну, то в другую сторону; огни загорались при их приближении и гасли позади.

— Все это построил мой народ, — с гордостью сказал Нард.

Они пришли в огромный зал. Вокруг мерцали огоньки. В глубине зала, ряд за рядом, стояли похожие на столы пульты с мириадами крохотных кнопок.

— Посмотрим, можно ли узнать, куда вас отправить.

Сарл повернулся к нему.

— Вы понимаете, что говорите? По-вашему, тут решена задача многих тел. Это же невозможно…

Грэхем знал, что дома, на Земле, астрономы и математики все еще бьются, пытаясь найти общее решение задачи трех тел. Математики знают, что ответ существует, — ведь эта задача решена самой природой, — но они до сих пор не нашли такого решения, несмотря на настойчивые поиски. А сделав это, они смогли бы решить одну из самых важных проблем в Солнечной системе — рассчитать траекторию более чем двух тел.

— Мои предки нашли путь к решению задачи трех тел — и более чем трех. Потом, чтобы облегчить ее практическое решение, они построили машину, которая работала за них. Они знали толк в этом деле — в том, как строить машины, — добавил он.

Сарл глубоко вздохнул.

— Эти ваши предки, надо думать, были великим народом.

— Может быть. Сейчас, так много лет спустя, об этом трудно судить. Во всяком случае, они были честолюбивы… А теперь дайте мне, пожалуйста, кое-какие сведения о вашей Солнечной системе. Я не знаю, учли наши предки все ее параметры или нет — если они вообще ее зарегистрировали, — но они, вероятно, знали о вашем Солнце и ввели данные о нем в свою машину. Если это большая звезда, то они их учли, иначе решение задачи было бы неправильным.

— Какие вам нужны сведения?

— Во-первых, масса. Во-вторых, излучение. Это основные условия задачи, и они особенно важны, если речь идет об очень большом промежутке времени, потому что излучение и масса постепенно убывают. Время, время… — Нард в растерянности умолк. — Чуть не забыл, — извинился он. — Этой машиной очень долго не пользовались.

Он показал на конструкцию, терявшуюся в тени зала, и взялся за рычаг. Огромная ферма над ними пришла в движение. Грэхем и Сарл не отрывали от нее взгляда.

— Видите ли, — объяснил Нард, — это крохотная модель известной нам Вселенной. Но ею не пользовались несколько тысяч лет, а время должно быть приведено к нынешнему моменту. Если мы не скорректируем данные, приняв во внимание эти несколько тысячелетий, машина не найдет вашего Солнца. Люди, построившие ее, взяли за исходную точку произвольное место в пространстве и провели воображаемые линии, разделявшие его на четыре квадранта. Потом они поместили модель каждой звезды в соответствующее место искусственного неба и изобрели механизмы, приводящие все в движение. Теперь управляющее устройство может следить за каждой звездой до конца времен.

— Как это возможно? — спросил Сарл.

Нард объяснил. Колебания и интерференция колебаний, энергия и отрицательные энергетические уровни… Грэхем смотрел, как поворачивается ферма над их головами. Он не слушал. А Нард, оперируя самыми примитивными понятиями, старался объяснить то, что было под силу понять лишь математику. Грэхем все смотрел, как поворачивается ферма.

Она остановилась.

— Дошла до нашего времени, — сказал Нард. Он пошел вдоль панелей, нажимая на кнопки, вводя в машину сведения, которые сообщил ему Сарл. Потом взялся за рубильник. Свет погас…

Грэхем услыхал в темноте собственный крик. Непроизвольным движением он выхватил позитронный пистолет.

На черном экране перед ними возникло крохотное солнце — добела раскаленное пылающее солнце. Какую-то секунду казалось, что оно похоже на… и в эту секунду дикая надежда пробудилась в сердце Грэхема, но потом он заметил три маленькие светлые точки, двигавшиеся вокруг большой, и понял, что это не его Солнце…

— Нет, — услышал он в темноте шепот Сарла. — Это не наша система.

— Проверим близкие к ней, — ответил Нард, поворачивая ручки управления.

Другое солнце появилось на черно-бархатном экране, чем-то похожем на космическую пустоту. Может быть, это и был космос: люди, построившую такую машину, могли добиться всего. Но и это солнце оказалось незнакомым — у него не было планет. Сарл что-то прошептал в темноте, Нард шепотом ответил ему, и появилось еще одно солнце, но и у него планет не было. И Грэхем понял, каково это, когда надежда в тебе умирает. Земля — смеющаяся мать-Земля… я не вернусь к тебе… никогда… никогда…

Снова шепот, снова пылающие светлые точки… Грэхем понял, что Нард озадачен и растерян, и подумал: почему бы Нарду не просмотреть все солнца, сколько их есть во Вселенной — так они обязательно добрались бы до нужного. Но он знал, что у них лишь одна жизнь, а строили эту машину и вводили в нее солнца бесконечные ряды поколений. Чтобы показать все солнца, понадобилось бы… неизвестно сколько лет. Ведь звезд так много.

Нард вздохнул, свет зажегся снова, и Грэхем понял, что Нард сдался. Почему он должен тратить всю свою жизнь на то, чтобы помочь двум чужеземцам вернуться домой?

Но Нард снова заговорил с Сарлом, стал расспрашивать его об искривленном пространстве и о том, как оно действует. В глазах его было какое-то странное недоумение. А потом в них загорелось яркое пламя, а свет в зале погас…

Грэхем почувствовал, как ферма над ними снова пришла в движение — время снова менялось, и передвигались конструкции, управлявшие движением солнц. Прошло много минут. Он нетерпеливо пошевельнулся, и Нард шепнул ему, чтобы он ждал спокойно. Минуты выросли в часы, а время все еще менялось. И в этом огромном зале вдруг сделалось очень одиноко.

На экране появилось Солнце, и Сарл радостно начал считать:

— Шесть, семь, восемь! Это солнечная система! Вот она!

Грэхем услышал свой собственный вопль. Там, у края экрана, виднелись кольца Сатурна — безошибочный признак! Единственное, чего природа больше нигде не повторила! И третьей от Солнца была Земля!

Родина… Грэхем, глотая слезы, нащупал в темноте Сарла и начал колотить его по спине, а Сарл обнял его, и он обнял Сарла. Он варвар, и его место — на его варварской Земле, в его варварской эпохе. Никогда еще он не ощущал так сильно свою принадлежность к собственной Земле и собственной эпохе.

И ведь Нард говорил, что можно отправить их обратно, что вернуться будет нетрудно, что трудно только узнать, куда их нужно отправить…

Домой — снова домой! Его крик гулко перекатывался под огромным куполом.

Зажегся свет: рядом стоял Нард, но на лице его не было улыбки, не было ее и в глазах. Они были затуманены, и, когда Грэхем и Сарл посмотрели на него. Нард отвернулся.

Они поняли: что-то неладно. Грэхем потянулся к позитронному пистолету. Подскочив к загорелому юноше, они рывком притянули его к себе — и увидели искаженное, вытянувшееся лицо. Они отпустили его…

— Нард… Ты же не откажешься… ты нам поможешь вернуться? Ты сказал, что поможешь…

Нард пожал плечами — чудно, совсем как землянин, — и покачал головой.

— Мне очень жаль. Я не могу вас вернуть. Вы уже и так здесь.

— Здесь! — пролепетал Грэхем. — Этот город — на Земле? Вы, эта странная, мирная раса, на варварской Земле? Нет! — выкрикнул он.

— Да, это Земля. Но через миллион лет после того, как вы ее покинули. Я должен был догадаться, что вы дети Земли. Ваши тела — да десятки признаков должны были мне это подсказать. Но вы, сами того не желая, ввели меня в заблуждение, заставив думать о расстояниях в пространстве, а не во времени.

— Но… — начал было Грэхем и увидел лицо Сарла. Сарл что-то понял.

— Это искривление… — медленно сказал Сарл.

— Это было искривление времени, а не пространства. Вы перемещались вместе с Солнцем, и, когда вы снова увидели звезды, все они сдвинулись и вы не смогли их узнать. Вы думали, что перемещались в пространстве. Конечно, происходило и это, но существует бесконечное множество возможных пространств. Вы попали в такое, где время почти остановилось. Эта скорость движения времени передалась и вам, и прошло больше миллиона лет. Когда я не смог разыскать ваше Солнце, я заподозрил истину, навел машину на наше Солнце и запустил механизм времени в обратном направлении. Сомнений нет…

— Значит, мы никогда… не вернемся домой? — прошептал Грэхем.

Нард покачал головой.

— Нет. Я мог бы отправить вас через пространство, но не назад через время. Это невозможно.

Грэхем вертел в руках пистолет — его одолевали сомнения, колебания, страх. Нард повел их прочь из города. Они миновали туннель. Город высился над ними, устремляясь к небу, и они оглянулись.

— Это построили наши потомки, то есть не наши собственные, но потомки нашей расы, — сказал Сарл, и в его голосе прозвучала гордость. Грэхем услышал это и наконец понял.

— Мы каким-то чудом, не приложив усилий, прибыли прямо в мир наших грез. Теперь я понимаю. Когда-то мы на Земле мечтали о мире и спокойствии, о стране, где нет ни голода, ни холода. Эдем, Счастливые острова, Рай. Что ж, приятно знать, что земляне добились исполнения своей мечты.

Сарл взглянул на Грэхема. Джек Грэхем положил пистолет на землю и начал поспешно снимать с себя одежду, отшвыривая ее, как будто она ему уже больше никогда не понадобится. А Нард смотрел и улыбался. И Сарл тоже начал сбрасывать с себя одежду.

Они пошли по зеленому лугу, в тень ласковых деревьев…

Теодор Старджон

Искусники планеты Ксанаду

И вот Солнце обернулось сверхновой звездой, а человечество раздробилось на части и рассеялось по всему космосу; и так хорошо люди знали себя, что понимали: надо сохранить не только самую жизнь, но и свое прошлое, иначе они утратят человеческую сущность; и так гордились они собой, что свои традиции превратили в строгие обряды и нерушимые правила.

Великая мечта воодушевляла человечество: куда бы ни занесло его осколки и частицы, сколь разной ни оказалась бы их судьба, им не придется начинать сначала, они продолжат извечный путь человечества; и по всей вселенной, во все времена люди останутся людьми, будут говорить как люди и мыслить как люди, стремиться к новым целям и достигать их; и когда бы ни повстречал человек человека, сколь бы разны и далеки друг от друга они ни были, они встретятся мирно, признают друг в друге родню и заговорят на одном языке.

Но такова уж человеческая природа…

* * *

Брил вынырнул из глубин космоса неподалеку от розовой звезды, поморщился от ее розового сияния и отыскал четвертую планету. Она повисла в пространстве, дожидаясь его, словно некий экзотический плод.

(Зрелый ли это плод? И удастся ли заставить его дозреть? И не таит ли он яда?) Он оставил свой аппарат на орбите и в даровой капсуле опустился на планету. У водопада, наблюдая за спуском, ждал юный дикарь.

— Земля была мне матерью, — произнес Брил, не выходя из шара. Это было традиционное приветствие человечества, и говорил он на Древнем языке.

— И мне отцом, — докончил дикарь, выговор у него был ужасный.

Брил осторожно вылез из капсулы, но не отошел от шара ни на шаг.

Оставалось довершить свою часть обряда.

— Я чту различие в наших желаниях, ибо каждый из нас личность, и приветствую тебя.

— Я чту равенство наших прав, ибо все мы люди, и приветствую тебя, — отозвался юнец. — Я Уонайн, сын Тэнайна, сенатора, и жены его Нины. А это место называется округ Ксанаду на Ксанаду, четвертой планете.

— Я Брил с Кит Карсона, второй планеты в системе Самнер, сочлен Наивысшей Власти, — сказал гость и добавил: — Я прибыл с миром.

Он подождал, не отбросит ли туземец, согласно старинному дипломатическому этикету, какое-либо оружие. Уонайн ничего такого не сделал — оружия при нем явно не было. Единственная его одежда — легкая туника, перехваченная широким поясом из каких-то плоских черных, до блеска отполированных камней, под таким одеянием не спрячешь и стрелу.

Брил, однако, выждал еще минуту, присматриваясь к безмятежному лицу юного дикаря: не подозревает ли Уонайн, что в тугом черном мундире, в сверкающих ботфортах, в металлических перчатках с крагами скрыт целый арсенал?

Но Уонайн сказал только:

— Так добро пожаловать, приди с миром! — и улыбнулся. — Войди в дом Тэнайна и мой и отдохни.

— Ты сказал, что Тэнайн, твой отец, — сенатор? Может он помочь мне попасть в ваш правительственный центр?

Подросток помедлил, чуть шевеля губами, будто переводил про себя слова мертвого языка на знакомое наречие. Потом сказал:

— Да, конечно.

Брил слегка стукнул пальцами правой руки по ладони левой, затянутой в перчатку, и шар-капсула взметнулся в воздух — скоро он достигнет корабля и останется там, на орбите, пока не понадобится вновь. Уонайн не ахнул, не изумился — должно быть, это выше его понимания, подумал Брил.

И он зашагал вслед за мальчиком по тропинке, что вилась среди чудесных, пышно цветущих растений — больше всего тут было лиловых цветов, попадались снежно-белые, а порой и ярко-алые, и на всех лепестках искрились алмазные брызги водопада. Тропа шла в гору, здесь по обе стороны росла густая мягкая трава: когда к ней приближались, она была красная, когда проходили мимо — бледно-розовая.

На ходу Брил пытливо осматривался, узкие черные глаза его все видели, все подмечали: мальчик поднимается в гору пружинистым шагом, дышит легко и свободно, тонкая ткань его туники переливается на ветру всеми цветами радуги; там и сям высятся могучие деревья, за иными может укрыться человек или оружие; а кое-где из почвы торчат каменные выступы, обнажения горных пород, по ним можно судить, какие тут есть ископаемые; летают птицы, слышен словно бы птичий свист и щебет, но, может быть, это и какой-то условный знак…

От взгляда этого человека ускользало только очевидное, но ведь очевидного в мире так мало!

Однако он никак не готов был увидеть такой дом: они с мальчиком уже наполовину прошли окружающий парк, когда Брил, наконец, понял, что это и есть жилище Уонайна.

Никаких стен и границ не заметно. В одном месте дом поднимается высоко, в другом это просто площадка меж двумя цветочными клумбами; там комната становится террасой, здесь лужайка служит ковром: над ней, оказывается, крыша. Дом разделен не столько на комнаты, сколько на открытые пространства — то подобием сквозной садовой решетки, то просто иной цветовой гаммой. И — нигде ни одной стены. Негде спрятаться, укрыться, запереться. Вся округа, все небо без помехи заглядывают в дом, видят его насквозь, и весь этот дом — одно огромное окно в мир.

При виде всего этого Брил несколько изменил свое мнение о туземцах.

Высокомерие осталось, но прибавилась еще и подозрительность. Он-то знает людей, недаром сказано: \"Каждому человеку есть что скрывать\". И хоть здесь не видно было ни одного укромного уголка, он лишь стал еще зорче присматриваться к окружающему, спрашивая себя: как же они прячут то, что хотят скрыть?

— Тэн! Тэн! — кричал между тем мальчик. — Я привел друга!

По саду навстречу им шли мужчина и женщина. Мужчина настоящий великан, но в остальном так похож на Уонайна, что сразу ясно: это отец и сын. Тот же длинный и узкий разрез ясных серых, широко расставленных глаз, те же яркие огненно-рыжие волосы. Тот же крупный и, однако, изящно очерченный нос, губы совсем не толстые, но рот большой и добродушный.

Зато женщина…

Не сразу Брил позволил себе посмотреть на нее, позволил себе поверить, что может жить на свете такая женщина. Увидев ее, он торопливо отвел глаза и потом уже все время ощущал ее присутствие и лишь изредка украдкой взглядывал, чтобы увериться: да, это не почудилось, это все правда — волосы, лицо, голос, тело. Как и мужа и сына, ее окутывало радужное переливчатое облако, и лишь когда ветерок замирал, видно было, что это схваченная черным поясом туника.

— Это Брил с Кит Карсона, из системы Самнера, — оживленно болтал мальчишка, — он сочлен Наивысшей Власти, и это их вторая планета, и он знает приветствие и сказал все правильно. И я тоже, — прибавил он, смеясь. — А это Тэнайн, сенатор, и Нина, моя мать.

— Добро пожаловать, Брил с планеты Кит Карсон, — сказала женщина.

Он с трудом отвел глаза и почтительно склонил голову.

— Войди же, — дружелюбно сказал Тэнайн и провел гостя под сводом, который оказался не отдельной аркой, как можно было подумать, но входом в дом.

Комната была широкая, один конец шире другого, хотя сразу не определишь, намного ли. Пол неровный, постепенно повышается к одному углу, который занимает какая-то поросшая мохом насыпь. Там и сям разбросаны белые и серо-полосатые глыбы, по виду это камни, а тронешь рукой — словно бы живая плоть. Иные из них гладкие, как стол, в иных и в той насыпи в углу есть углубления вроде полок, вот и вся мебель.

По комнате, журча и пенясь, струится вода, как будто обыкновенный ручеек; но Брил заметил: Нина прошла босыми ногами по чему-то невидимому, чем покрыт этот ручей во всю длину, до озерка, в которое он впадает в дальнем конце комнаты. Это озерко он видел, когда они только еще шли сюда, и непонятно, все ли оно заключено в доме или частью остается снаружи. У самого озерка растет огромное дерево, тяжелая листва клонится над насыпью, и похоже, что широко распростертые нижние ветви переплетены тем же невидимым веществом, которым покрыт ручей, и образуют сплошной навес. Над головой ничего больше нет, но ощущение такое, словно это потолок.

Все это безмерно угнетало Брила, и он даже поймал себя на внезапной острой тоске по дому, по многоэтажным стальным городам родной планеты.

Нина улыбнулась и оставила их втроем. Следуя примеру хозяина. Брил опустился наземь (или это был пол?) в том месте, где он переходил в насыпь (или в стену?). Все существо Брила возмущалось: расплывчатость, небрежность замысла — верный знак, что здешним жителям чужды решимость, дисциплина, строгость и собранность. Но он знал, как себя держать: на первых порах но следует выдавать варварам свои истинные чувства.

— Нина сейчас вернется, — сказал Тэнайн.

Брил, который неотрывно следил, как проворно и легко движется женщина во дворе, за прозрачной стеной, при этих словах чуть не подскочил.

— Я не знаю ваших обычаев и старался понять, что она делает.

— Готовит тебе поесть, — объяснил Тэнайн.

— Сама?

Тэнайн и его сын посмотрели с недоумением.

— Я полагал, что дама эта — супруга сенатора, — сказал Брил. Он считал, что это исчерпывающий ответ, но те двое не поняли. Он посмотрел на мальчика, потом на мужчину. — Возможно, под словом «сенатор» я подразумеваю не то, что вы.

— Да, возможно. Не скажешь ли ты нам, что такое сенатор на твоей планете?

— Это член Сената, слуга Наивысшей Власти и вождь свободной Нации.

— А его жена?

— Жена сенатора пользуется теми же привилегиями. Она может прислуживать сочлену Наивысшей Власти, но, уж конечно, никому другому…

Мальчик что-то пробормотал с изумлением, какого не вызвали у него прежде ни сам Брил, ни шар-капсула.

— Скажи, — продолжал Тэнайн, — разве ты не говорил, кто ты и откуда?

— Говорил! Он мне сам сказал у водопада! — вмешался мальчик.

— Но я не представил доказательств, — сухо сказал Брил и, заметив, что сын с отцом переглянулись, пояснил: — Верительных грамот, письменных полномочий. — И коснулся небольшой плоской сумки, висевшей у него на энергопоясе.

— А разве верительная грамота говорит, что тебя зовут не Брил и ты прилетел не с планеты Кит Карсон из системы Самнера, а откуда-нибудь еще? — простодушно спросил Уонайн.

Брил хмуро глянул на него, а Тэнайн сказал мягко:

— Спокойнее, Уонайн. — И обернулся к Брилу:

— Конечно, мы во многом различны, так всегда бывает с жителями разных миров. Но, я уверен, в одном мы схожи: молодость порою спешит напрямик там, где мудрость прокладывает обходной путь.

Брил помолчал, обдумывая эти слова. Видимо, это что-то вроде извинения, решил он и коротко кивнул. Молодежь у них тут жалкая и никчемная. На Карсоне мальчишка в возрасте этого Уонайна уже солдат, и готов нести солдатскую службу, и никто не станет за него извиняться. И уж он не допустит ни единого промаха. Ни единого!

— Мои верительные грамоты я должен вручить вашим правителям, когда с ними встречусь, — сказал он. — Кстати, когда это можно сделать?

Тэнайн пожал могучими плечами.

— Когда тебе угодно.

— Это далеко?

Тэнайн посмотрел с недоумением:

— Что далеко?

— Ваша столица — или где там собирается ваш Сенат.

— А, понимаю. Он не собирается в том смысле, как ты думаешь. Но, как когда-то говорили, он заседает непрерывно. Мы…

Он сжал губы, с них летел какой-то певучий короткий звук. И сейчас же Тэнайн засмеялся.

— Прости! — сердечно сказал он. — В Древнем языке не хватает некоторых слов, некоторых понятий… Вот если б ты научился говорить по-нашему! Согласен? Наш язык прост и удобен, и основан на том, что тебе хорошо знакомо. У вас на Кит Карсоне, уж наверно, тоже есть еще какой-то язык, кроме Древнего?

— Я чту Древний язык, — сухо молвил Брил. — Я хотел бы знать, когда я могу увидеться со здешними правителями и обсудить некоторые вопросы всепланетного и межпланетного значения.

— Обсуди их со мной.

— Вы — сенатор, — сказал Брил, и в тоне его ясно звучало: \"Всего лишь сенатор\".

— Верно, — сказал Тэнайн.

Стараясь не терять терпения, Брил спросил:

— А что такое сенатор на вашей планете?

— Тот, кто связывает людей своего округа со всеми другими людьми. Тот, кто хорошо знает дела и заботы небольшого участка планеты и может привести их в согласие с тем, что происходит на всей планете.

— А кому служит ваш сенат?

— Людям, — сказал Тэнайн так, словно его сызнова спрашивали об одном и том же.

— Ну да, конечно. А кто же служит сенату?

— Сенаторы.

Брил прикрыл глаза, с языка его чуть не сорвалось крепкое словцо.

— Из кого состоит ваше правительство? — спросил он ровным голосом.

Все это время Уонайн жадно слушал, переводя взгляд с одного собеседника на другого, словно увлеченный зритель какой-нибудь стремительной игры в мяч. Но тут он не выдержал:

— А что значит \"правительство\"?

В эту минуту появилась Нина, и Брил вздохнул с облегчением. Она вышла из тенистого уголка в саду, где занималась чем-то совершенно непонятным у подобия длинного рабочего стола, и теперь шла к ним по террасе. Она несла огромный поднос — нет, скорее вела его, заметил Брил, когда она подошла ближе. Тремя пальцами она поддерживала поднос снизу и одним сзади, ладони он почти не касался. Прозрачная стена комнаты исчезла при ее приближении, а может быть, Нина прошла в том месте, где стены не было.

— Надеюсь, хоть что-нибудь здесь придется тебе по вкусу, — весело сказала она и опустила поднос на бугорок рядом с Брилом.

Не поднимая глаз от еды, силясь замкнуться, чтобы весь его мир не заполонили благоухание и свежесть, исходящие от этой женщины, так близко наклонившейся к нему, Брил сказал:

— Все это очень кстати.

Нина отошла к мужу, опустилась наземь у его ног и, откинувшись, оперлась на его колени. Он ласково запустил пальцы в ее густые волосы, и она, вскинув глаза, блеснула ему мимолетной улыбкой. С еды, многоцветной, точно женское платье, тут дымящейся жаром, там источающей в воздух прохладу, Брил перевел взгляд на три улыбающихся, внимательных лица. Он не знал, как быть.

— Да, все это очень кстати, — повторил он, взял одно белое печенье и поднялся, озираясь по сторонам, осматривая этот нелепый прозрачный дом и все вокруг. Куда деваться?!

Пар, поднимающийся от подноса, защекотал ноздри, и у Брила потекли слюнки. Он отчаянно голоден, но…

Со вздохом он сел, положил печенье на прежнее место. Силился улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Неужели тебе совсем ничего не нравится? — озабоченно спросила Нина.

— Не могу я здесь есть! — отвечал Брил, но тут же почувствовал в туземцах что-то такое, чего прежде не было, и прибавил:

— Благодарю. — Опять посмотрел на их невозмутимые лица. И сказал Нине: — Все это очень хорошо приготовлено, приятно посмотреть.

— Так ешь! — предложила она и улыбнулась.

Эта улыбка подействовала на Брила престранным образом. Ни их ужасающая распущенность, эта манера сидеть и лежать где попало и как попало, позволять мальчишке вмешиваться в разговор, ни бесстыдное признание, что у них есть какой-то свой варварский язык — ничто не могло вывести его из равновесия. А тут, ничуть не изменившись в лице и не уронив столь позорным образом собственного достоинства, он, однако, почувствовал, что краснеет! Он тотчас насупился и обратил эту ребяческую слабость в краску гнева. Ох, с каким наслаждением он наложит руку на самое сердце этой варварской культуры и стиснет его без пощады! Вот тогда будет покончено со всякими лицемерными любезностями! Будут знать, дикари, кого можно унизить, а кого нет!

Но эти трое смотрели так невинно и простодушно… на открытом лице мальчика — ни тени злорадства, на мужественном лице Тэнайна — искренняя забота о госте, на лице Нины… ох, какое у нее лицо! Нет, нельзя выдать смятение. Если они нарочно хотят его смутить, он не доставит им этого удовольствия. А если это неумышленно, пусть не заподозрят, в чем он уязвим.

— Как видно, — произнес он медленно, — мы, жители планеты Кит Карсон, ценим уединение несколько более высоко, чем вы.

Все трое удивленно переглянулись, затем цветущее здоровым румянцем лицо Тэнайна прояснилось: он понял.

— Вы не едите на людях!

Брил не вздрогнул, но дрожь отвращения была в его голосе, когда он ответил коротко:

— Нет.

— О, — промолвила Нина. — Мне так жаль!

Брил счел за благо не уточнять — о чем именно она жалеет. Он сказал только:

— Неважно. Обычаи бывают разные. Я поем, когда останусь один.

— Теперь мы понимаем, — сказал Тэнайн. — Будь спокоен. Ешь.

Но они все так же сидели и смотрели на него!

— Как жаль, что ты не говоришь на другом нашем языке, — сказала Нина. — Тогда было бы так просто объяснить! — Она подалась к Брилу, протянула руки, словно хотела прямо из воздуха извлечь желанное понимание и одарить им гостя. — Пожалуйста, Брил, постарайся понять. В одном ты очень ошибаешься: мы чтим уединение едва ли не превыше всего.

— Очевидно, мы вкладываем в это слово разный смысл, — ответил он.

— Но ведь это значит — когда человек остается наедине с собой, не так ли? Когда ты что-то делаешь, думаешь, работаешь или просто ты один и никто тебе при этом не мешает?

— Никто за тобой не следит.

— Ну? — радостно воскликнул Уонайн и выразительно развел руками, словно говоря: \"Что и требовалось доказать!\" — Так что же ты? Ешь! Мы не смотрим!

Ничего нельзя понять…

— Мой сын прав, — с усмешкой сказал Тэнайн, — только по обыкновению уж слишком режет напрямик. Он хочет сказать: мы не можем на тебя смотреть, Брил. Если ты хочешь уединения, мы просто не можем тебя видеть.

Вдруг озлившись и махнув на все рукой. Брил потянулся к подносу.

Рывком схватил бокал, в котором, по словам Нины, была вода, достал из кармашка на поясе какую-то облатку, сунул в рот, проглотил и запил водой. Грохнул бокалом о поднос и, уже не сдерживаясь, крикнул:

— Больше вы ничего не увидите!

С непередаваемым выражением лица Нина легко поднялась на ноги, изогнулась, словно танцовщица, и чуть дотронулась до подноса. Он взмыл в воздух, и она повела его по двору прочь.

— Хорошо, — сказал Уонайн, будто в ответ на чьи-то неслышные слова, и неторопливо пошел следом за матерью.

Что же это было в ее лице?

Что-то такое, с чем она не могла совладать: оно поднялось из глубины к этой невозмутимой поверхности, готовое явственно обозначиться, вырваться наружу… Гнев? Если бы так! — подумал Брил.

Обида? Он бы и это понял. Но… смех? Только бы не смех! — взмолилось что-то в его душе.

— Брил, — позвал Тэнайн.

Опять он до того забылся, заглядевшись на эту женщину, что голос Тэнайна заставил его вздрогнуть.

— Скажи, что нужно сделать, чтобы тебе удобно было есть, и я все устрою.

— Вы не сумеете, — без обиняков ответил Брил. Холодными, недобрыми глазами он обвел комнату и все вокруг. — Вы тут не строите стен, сквозь которые нельзя было бы видеть, и дверей, которые можно закрыть.

— Да, правда, не строим, — уже не в первый раз великан принимал его слова буквально, не замечая их оскорбительного смысла.

\"Конечно, не строите, — подумал Брил. — Даже для…\" — и тут в нем шевельнулось чудовищное подозрение.

— Мы, жители планеты Кит Карсон, всегда полагали, что история человечества есть путь развития от животного к чему-то более возвышенному. Разумеется, мы слишком скованы и не можем совсем уйти от животного состояния, но мы делаем все, чтобы не выставлять напоказ то, что осталось в человеке от животного. — Он сурово повел затянутой в перчатку рукой, указывая на весь этот огромный, открытый дом. — Вы, очевидно, не достигли такого уважения к идеалам. Я видел, как вы едите; несомненно, и другие отправления организма совершаются у вас так же открыто.

— Да, — сказал Тэнайн. — Но с этим (он указал пальцем) совсем другое дело.

— С чем — с этим?

Тэнайн снова показал на одну из серых глыб. Оторвал клочок мха — это был самый настоящий мох — и кинул на гладкую поверхность глыбы.

Протянул руку, дотронулся до одной из серых полос. Мох потонул, как тонет камешек в зыбучем песке, только гораздо быстрее.

— Живую ткань, достаточно сложно организованную, они в себя не вбирают, — пояснил Тэнайн, — но мгновенно, до последней молекулы поглощают все остальное, и не только с поверхности, но даже на некотором расстоянии.

— Так это и есть у вас… э-э…

Тэн кивнул и подтвердил — да, оно самое и есть.

— Но… но ведь это значит — у всех на виду!

Тэн с улыбкой пожал плечами.

— Вовсе нет! Вот почему я и сказал, что это совсем другое дело. Едим мы все вместе. А это… — Тэн сорвал еще кусок мха и следил, как он погружается в серую глыбу. — Этого никто не заметит. — Он вдруг рассмеялся и опять сказал:

— Хотел бы я, чтобы ты узнал наш язык. Так просто и понятно можно все это выразить.

Но Брила заботило другое.

— Я ценю ваше гостеприимство, — сказал он напыщенно, — но хотел бы продолжать свой путь. И как можно скорее, — прибавил он, с отвращением покосившись на серую глыбу.

— Как тебе угодно. Ты привез нам какую-то весть. Передай же ее.

— Она для вашего правительства.

— Для нашего правительства. Я уже сказал тебе: когда будешь к этому готов, Брил, говори.

— Я не верю, что вы единолично представляете всю планету!

— Я тоже в это не верю, — весело отозвался Тэнайн, — потому что это не так. Но когда ты говоришь со мной, тебя слышит еще сорок один человек, и все они сенаторы.

— Другого способа нет?

Тэнайн улыбнулся.

— Еще сорок один способ. Говори с любым из остальных. Никакой разницы нет.

— И нет более высокого правительственного органа?

Тэнайн протянул руку и достал из углубления в поросшей мохом насыпи бокал резного хрусталя с металлическим сияющим ободком по краю.

— Найти высший орган правительства Ксанаду — все равно что найти высшую точку вот здесь, — сказал он, проводя пальцем по ободку. Бокал отозвался нежным звоном.