— Вы просто хорошенько поглядите на озеро, мистер…
— Гарленд.
— …Гарленд. Вот что вы купите, если вы купите мое стекло И красивее, чем сейчас, оно не бывает. Стекло в полной фазе, толщина не меньше десяти лет, и полуметровое окно обойдется вам в двести фунтов.
— Двести фунтов! — Селина была возмущена. — Даже в магазине пейзажных окон на Бонд-стрит стекла не стоят так дорого.
Хейген улыбнулся терпеливой улыбкой, а затем внимательно посмотрел на меня, проверяя, достаточно ли я разбираюсь в медленном стекле, чтобы в полной мере оценить его слова. Сумма, которую он назвал, была гораздо больше, чем я ожидал, но ведь речь шла о десятилетием стекле! Дешевое стекло в магазинчиках вроде «Панорамплекса» или «Стекландшафта» — это самое обычное полуторасантиметровое стекло с накладной пластинкой медленного стекла, которой хватает на год, а то и всего на десять месяцев.
— Ты не поняла, дорогая, — сказал я, уже твердо решив купить. — Это стекло сохранится десять лет, и оно в полной фазе.
— Но ведь «в фазе» значит только, что оно соответствует данному времени?
Хейген снова улыбнулся ей, понимая, что меня ему больше убеждать незачем.
— Только! Простите, миссис Гарленд, но вы, по-видимому, не отдаете себе отчета, какая чудесная, в буквальном смысле слова чудесная, точность нужна для создания стекла в полной фазе. Когда я говорю, что стекло имеет толщину в десять лет, это означает, что свету требуется десять лет, чтобы пройти сквозь него. Другими словами, каждое из этих стекол имеет толщину в десять световых лет, а это вдвое больше расстояния до ближайшей звезды. Вот почему уклонение в реальной толщине на одну миллионную долю сантиметра приводит… — он вдруг замолчал, глядя в сторону дома. Я отвернулся от озера и снова увидел в окне молодую женщину. В глазах Хейгена я заметил жадную тоску, которая смутила меня и одновременно убедила, что Селина ошиблась. Насколько мне известно, мужья никогда так не смотрят на жен — во всяком случае, на своих собственных.
Молодая женщина оставалась у окна лишь несколько секунд, а затем теплое оранжевое пятно снова исчезло в глубине комнаты. Внезапно у меня, не знаю почему, возникло совершенно четкое ощущение, что она слепа. По-видимому, мы с Селиной случайно стали свидетелями эмоциональной ситуации, столь же напряженной, как наша собственная.
— Извините, — сказал Хейген, — мне показалось, что Роза меня зовет. Так на чем я остановился, миссис Гарленд? Десять световых лет, сжатые в половину сантиметра, неминуемо…
Я перестал слушать отчасти потому, что твердо решил купить стекло, а отчасти потому, что уже много раз слышал объяснение свойств медленного стекла — и все равно никак не мог понять его принципа. Один мой знакомый физик как-то посоветовал мне для наглядности представить себе лист медленного стекла как голограмму, которой для воссоздания визуальной информации не требуется лазерного луча и в которой каждый фотон обычного света проходит сквозь спиральную трубку, лежащую вне радиуса захвата любого из атомов стекла. Эта, на мой взгляд, жемчужина неудобопонимаемости не только ничего мне не объяснила, но и еще сильнее убедила меня в том, что человеку, столь мало склонному к технике, как я, следует интересоваться не причинами, а лишь результатами.
Наиболее же важный результат, на взгляд среднего человека, заключался в том, что свету, чтобы пройти сквозь лист медленного стекла, требовался большой срок. Новые листы всегда были угольно-черными, потому что ни единый луч света еще не прошел сквозь них. Но когда такое стекло ставили, например, возле лесного озера, это озеро в нем появлялось. И если затем стекло вставлялось в окно городской квартиры где-нибудь в промышленном районе, то в течение года из этого окна словно открывался вид на лесное озеро. И это была не просто реалистичная, но неподвижная картина — нет, по воде, блестя на солнце, бежала рябь, животные бесшумно приходили на водопой, по небу пролетали птицы, ночь сменяла день, одно время года сменяло другое. А через год красота, задержанная в субатомных каналах, исчерпывалась, и в раме возникала знакомая серая улица.
Коммерческий успех медленного стекла объяснялся не только его новизной, но и тем, что оно создавало полную иллюзию, будто все это принадлежит тебе. Ведь владелец ухоженных садов и вековых парков не занимается тем, что ползает по своей земле, щупая и нюхая ее. Он воспринимает ее как определенное сочетание световых лучей; с изобретением медленного стекла появилась возможность переносить эти сочетания в угольные шахты, подводные лодки, тюремные камеры.
Несколько раз я пытался выразить в стихах свое восприятие этого волшебного кристалла, но для меня эта тема исполнена такой глубочайшей поэзии, что, как ни парадоксально, воплотить ее в стихи невозможно. Во всяком случае, мне это не по силам. К тому же все лучшие песни и стихотворения об этом уже написаны людьми, которые умерли задолго до изобретения медленного стекла. Например, ведь не мог же я превзойти Мура
[6] с его
Когда, не зная сна, лежу
В плену безмолвия ночного,
Я счастье давнее бужу,
И мне сияет свет былого.
Потребовалось всего несколько лет, чтобы медленное стекло из технической диковинки превратилось в товар широкого потребления. И к большому удивлению поэтов — то есть тех из нас, кто верит, что красота живет, хоть розы увядают, — став товаром, медленное стекло приобрело все свойства товара. Появились хорошие стекландшафты которые стоили очень дорого, и стекландшафты похуже которые стоили много дешевле. Цена в первую очередь определялась толщиной, измеряемой годами, но значительную роль при ее установлении играла и реальная толщина, или фаза.
Даже самое сложное и новейшее оборудование не могло обеспечить постоянного достижения точно заданной толщины. Грубое расхождение означало, что лист стекла, рассчитанный на пятилетнюю толщину, на самом деле получал толщину в пять лет с половиной, так что свет, попадая в стекло летом, покидал его зимой. Не столь грубая ошибка могла привести к тому, что полуденное солнечное сияние загоралось в стекле в полночь. В таких несоответствиях была своя прелесть — многим из тех, кто работает по ночам, например, нравилось существовать в своем собственном времени — но, как правило, стекландшафты, которые точнее соответствовали реальному времени, стоили дороже.
Хейген замолчал, так и не убедив Селину. Она чуть заметно покачала головой, и я понял, что он не наше к ней правильного подхода. Внезапно платиновый шлем ее волос всколыхнулся от удара холодного ветра, и с почти безоблачного неба на нас обрушились крупные прозрачные капли дождя.
— Я оставлю вам чек, — сказал я резко, и зеленые глаза Селины сердито сфокусировались на моем лице. — Вы сможете переслать стекло мне?
— Переслать-то нетрудно, — сказал Хейген, соскользнув с изгороди. — Но, может, вам будет приятнее взять его с собой?
— Да, конечно, если это не доставит вам хлопот, — я был пристыжен его безоговорочной готовностью принять мой чек.
— Я пойду выну для вас лист. Подождите здесь. Я сейчас, вот только вставлю его в раму для перевозки.
Хейген зашагал вниз по склону к цепочке окон — в некоторых из них виднелось озеро, залитое солнцем в других над озером клубился туман, а два-три были совершенно черными.
Селина стянула у горла воротник блузки.
— Он мог хотя бы пригласить нас в дом! Уж если к нему завернул идиот, он мог бы быть полюбезнее.
Я пропустил эту шпильку мимо ушей и начал заполнять чек. Огромная капля упала мне на палец, и брызги разлетелись по розовой бумаге.
— Ну ладно, — сказал я. — Постоим на крыльце, пока он не вернется.
«Крыса, — думал я, чувствуя, что все получилось совсем не так. — Да, конечно, я был идиотом из идиотов… А теперь, когда ты носишь в себе частицу меня, мне уже никогда, никогда, никогда не вырваться».
Чувствуя, как внутри меня все сжимается, я бежал рядом с Селиной к домику. Чистенькая комната за окном, где топился камин, была пуста, но на полу валялись в беспорядке детские игрушки. Кубики с буквами и маленькая тачка цвета очищенной моркови. Пока я смотрел, в комнату вбежал мальчик и принялся ногами расшвыривать кубики. Нас он не заметил. Несколько секунд спустя в комнату вошла молодая женщина и подхватила мальчика на руки, весело смеясь. Она, как и раньше, подошла к окну. Я смущенно улыбнулся, но ни она, ни мальчик не ответили на мою улыбку.
У меня по коже пробежали мурашки. Неужели они оба слепы? Я тихонько попятился.
Селина вскрикнула. Я обернулся к ней.
— Коврик! — сказала она. — Коврик намокнет.
Перебежав двор под дождем, она сдернула с изгороди рыжеватый плед и побежала назад, прямо к двери дома. Что-то конвульсивно всколыхнулось у меня в подсознании.
— Селина! — закричал я. — Не входи туда!
Но я опоздал. Она распахнула деревянную дверь, заглянула внутрь и остановилась, прижав ладонь ко рту. Я подошел к ней и взял плед из безвольно разжавшихся пальцев.
Закрывая дверь, я обвел взглядом внутренность домика. Чистенькая комната, в которой я только что видел женщину с ребенком, была заставлена колченогой мебелью, завалена старыми газетами, рваной одеждой, грязной посудой. В комнате стояла сырая вонь, и в ней никого не было. Единственный предмет, который я узнал, была маленькая тачка — сломанная, с облупившейся краской.
Я закрыл дверь на щеколду и приказал себе забыть то, что я видел. Некоторые мужчины содержат дом в порядке, когда живут одни. Другие этого не умеют.
Лицо Селины было белым как полотно.
— Я не понимаю… не понимаю…
— Медленное стекло, но двухстороннее, — сказал я мягко. — Свет проходит через него и в дом и из дома.
— Ты думаешь?…
— Не знаю. Нас это не касается. А теперь возьми себя в руки. Вон идет Хейген со стеклом. — Судорога ненависти, сжимавшая мои внутренности, вдруг исчезла.
Хейген вошел во двор, держа под мышкой прямоугольную раму, запакованную в клеенку. Я протянул ему чек, но он глядел на Селину. Он, по-видимому, сразу понял, что наши бесчувственные пальцы рылись в его душе. Селина отвела взгляд. Она вдруг стала старой и некрасивой и упрямо всматривалась в горизонт.
— Позвольте взять у вас коврик, мистер Гарленд, — сказал, наконец, Хейген. — Вы напрасно затруднились.
— Ничего. Вот чек.
— Благодарю вас. — Он все еще смотрел на Селину со странным выражением мольбы. — Спасибо за покупку.
— Спасибо вам, — ответил я такой же стереотипной фразой, с той же бессмысленной вежливостью.
Я взял тяжелую раму и повел Селину к тропе, по которой нам предстояло спуститься к шоссе. Когда мы добрались до первой смоченной дождем и скользкой ступеньки, Хейген окликнул меня:
— Мистер Гарленд!
Я неохотно оглянулся.
— Я ни в чем не виноват, — сказал он ровным голосом. — Их обоих сшиб грузовик на шоссе шесть лет назад. Шофер был пьян. Моему сыну только исполнилось семь. Я имею право сохранить хоть что-то.
Я молча кивнул и начал спускаться по лестнице, крепко обнимая жену, радуясь ощущению ее руки у меня на плече. Перед поворотом я оглянулся и за струями дождя заметил, что Хейген, ссутулившись, сидит на изгороди там, где мы увидели его впервые.
Он смотрел в сторону дома, но я не мог различить, виднеется ли что-нибудь в окне.
Перевод с английского Ирины Гуровой.
Север Гансовский
ДВОЕ
Поезд остановился в огромных кольцах. Белое днище одного из вагонов открылось, из дверцы показались ноги, затем весь человек. Чья-то рука поддерживала его Он повис над травой, потом мягко спрыгнул, присел на корточки, тотчас встал и посмотрел наверх:
— Все в порядке…
— Не ушиблись? — раздался голос.
— Нет-нет, все прекрасно. — Он помахал наверх рукой. — Спасибо.
Дверца в днище закрылась. Поезд в магнитных пальцах двинулся и потек быстро, как сновиденье. Исчез.
Человек проводил его взглядом, осмотрелся.
Над кольцами, стоящими на опорах, едва слышно звенел утренний начинающийся зной. В кустарниках у дороги там и здесь лиловели гроздья поздней отцветающей сирени.
Было тихо.
— Запомни опору, — сказал человек. — Здесь вот этот раздвоенный бук, а рядом — муравейник.
Он отошел от опор, быстро снял куртку, брюки и туфли, свернул все в комок, сунул в ямку под кустом.
Теперь он был в коротких облегающих трусах с карманом. На поясе в ножнах висел нож. Человек вынул его, пальцем попробовал остроту жала.
— Угу!
Он поднял руку, пошевелил пальцами, чувствуя, как тело покалывает свежим густым воздухом.
— Ну, пойдем.
Дважды глубоко вздохнул, присел, выпрямился, тряхнул головой и пошел к лесу.
Перед ним на столбике была табличка:
По тропинкам не ходить. Парки.
Он миновал столбик, прошел полкилометра лугом и остановился возле маленькой — ему до пояса — прямой елочки.
— Здравствуй.
Присел на корточки, осторожно погладил ее по мягкому боку.
— Стоишь греешься, дышишь.
Он рассматривал ее внимательно. Как отходят синевато-серые веточки от ствола, как прикрепляются к стеблю зеленые иголочки.
— Почему у тебя здесь, вот на этом отростке, восемь иголочек, а не шесть? Ты не знаешь, да? И я тоже. Это все случайности. И где-то там, далеко, они складываются в необходимость. Но очень далеко. Так что даже не проследить. — Он почесал елочке ствол. — Я мог бы надломить сетку. Ты бы не почувствовала боли. Это нам известно: вы, растения, не чувствуете боли. Вы даже не удивляетесь, что вас кто-нибудь ломает.
Поднялся и кивнул елочке:
— Как надо строить отдых? Как архитектор строит дом. Но ты еще не то, что мне нужно.
Лес выслал ему навстречу свои аванпосты — рощицы березок. Они были уже длинненькие, а между ними стояли елочки. Человек знал, что сначала елочки будут прятаться в тени и набирать силы, а позже перерастут березки и закроют их.
Потом пошел уже настоящий дремучий лес. Ольха, осинник, кое-где могучие столетние кедры. Иногда почва понижалась, под ноги ломкими коврами ложились папоротники. Но выше, к вершине холма, лес темнел, делался густо-коричневым, ель забивала все, стояла колоннами египетскою храма, а между корнями были насыпаны пружинящие слои игл. Затем вдали зелено засветился про свет. Поляна.
Человек вышел на поляну, остановился, ступил тихонько назад и замер.
— Вот это да! — прошептал он чуть слышно. — Ишь ты какой!.. Вот тебя-то мне и надо.
Он не отошел, а как бы перелился из одного места на другое таким легким было это движение. Длинные тонкие ноги ступали одна за другой, корпус проплыл в воздухе.
Он был как видение, как символ леса — молодой конь.
Настороженно и тревожно поднял голову и посмотрел на человека. В мягких черных губах торчала травинка.
Он был игреневой масти — шоколадный в яблоках. Самый конец морды и брюхо посветлее, хвост и грива дымчатые — белого с черным волоса. Голова была лобастая, сильно очерченная, суховатая, круп округлый, ноги с крепкими угловатыми суставами и ясно отбитыми сухожилиями.
— Ух ты, красавец! — вздохнул человек восхищенно. — Я еще таких не видал. Откуда же ты взялся?
Он шагнул к коню. Тот вздернул головой.
— Ну-ну-ну, — сказал человек. — Зачем же эта напряженность? Вот ты, и вот я. Чего же нам бояться?
Он начал осторожно обходить коня сзади. Тот стоял., упершись в землю всеми четырьмя ногами, вытянув длинную сильную шею и следя за человеком выпуклым влажным глазом. На спине по тонкой шкуре пробегала дрожь.
— Молодец! — сказал человек. (Он непрерывно говорил.) — Я сзади, и ты не поворачиваешься ко мне. Молодец! Вот, например, зебра уже давно повернулась бы и стала кусаться. Я сам никогда не встречался ни с одной зеброй, но мне говорили, что они глупые и кусательницы. А вы, лошади, нет. Вы деликатные. Никогда не поворачиваетесь, если человек подходит к вам сзади. Только слушаете и косите глазом. Вам не хочется оскорбить человека подозрением…
Он обошел коня кругом и встал в шаге от морды.
— Ну, давай познакомимся.
Он протянул коню руку. Тот стал вытягивать шею.
Наконец они встретились — пальцы человека и мягкие шелковые ноздри лошади. Ноздри задрожали, грудь коня опала, он выдохнул, и по этому длинному выдоху можно было понять, как сильно он волновался.
Человек облегченно рассмеялся:
— Вот и все в порядке. И не надо было нервничать.
Он вынул из кармана морковку и поднес к морде коня:
— На.
Тот осторожно обнюхал ее, несколько раз обдул из широких ноздрей и наконец потянул губами.
— Хрупай, хрупай, — сказал человек. Он тихонько взялся за жесткую спутанную гриву, свисающую с шеи. — Я вижу, ты был уже знаком с человеком, а? — Он потянул. — Ну, пойдем.
Конь не двигался.
— Ну, что же ты? Ведь зачем-то ты пришел сюда, к дороге, верно? Ты и хотел встретить Человека. Меня или кого-нибудь другого. И я тоже хотел встретить тебя.
Он отпустил гриву, пошел к лесу и оглянулся.
— Чего же ты ждешь?
Конь, легко стронув свое большое тело, пошел за ним.
Они вышли из леса, и человек задохнулся от радости:
— Вот она! Страна зверей!
Солнце стояло уже высоко. День был ясный. Перед ними лежала огромная долина, кое-где покрытая перелесками и кустарниками. Далеко внизу река извивалась светлой лентой, розовые под солнцем скалы громоздились на другом берегу, а еще дальше — в бесконечной дали — горизонт замыкали холмы, которые, казалось, дрожали в знойной синеватой дымке.
У реки на травах темнели, медленно передвигаясь, серые пятна, и человек догадывался, что это стада антилоп или лошадей. Ему даже чудилось, что он различает вдали и длинные фигуры жирафов, но он понимал, что может и ошибиться.
— Так. Сейчас мы побежим туда. К синим холмам на горизонте. Потом минуем их и двинемся дальше. Понимаешь, один ты, может быть, никогда не побывал бы там. Вы, животные, предпочитаете жить в одном районе. В вас не разбужено любопытство. Но вдвоем мы будем как птицы.
Он прикинул расстояние до большого, одиноко стоящего дерева на пути к реке. Километров пятнадцать. Они должны добежать туда за двадцать минут. Там они отдохнут, потом сделают новый рывок, на тридцать километров. А после — уже до самых холмов.
Конь взмахивал хвостом, отгоняя оводов.
— Ну, попробуем, — сказал человек. — Прикинем эти пятнадцать километров. — Он взялся за гриву у самого основания и намотал на кисть длинную прядь. — Вперед!
С радостным ржанием конь сразу взял в галоп, и человек побежал рядом, делая длинные прыжки.
Сначала ему не удавалось попасть в такт коню. Но травы неслись им навстречу, и с каждым новым десятком метров движения человека делались все более плавными и сильными.
И в ритм бегу потекли спокойные, простые мысли.
Никогда не будет так на машине, как на собственных ногах. Но мы должны были узнать сначала машину, чтобы понять это. Радость быть властелином собственного тела. Двигаться так, чтобы каждое движение не наращивало усталость, а, наоборот, только прибавляло силы…
Они спустились с холма и мчались теперь по степи. Человек лишь слегка придерживался за гриву коня, одновременно помогая ему держать ритм и бежать. Они неслись слитно, и конь, чувствуя волю, которая передавалась ему от этой общности, все ускорял и ускорял бег.
Запахи следовали один за другим пластами. То из ближнего перелеска тянуло сыростью прелых листьев, то их обнимал аромат клевера. Луга то понижались, то повышались, и росло то дерево, которое человек наметил как рубеж.
…Пока еще нужно думать, как поставить ногу, как послать корпус вперед. Пока еще прибаливают мышцы и в спине нет гибкости, но это пройдет, приказание и исполнение сольются…
Шея коня залоснилась под гривой, грудь и бока потемнели от пота, он ронял с губ клочья пены.
Дерево приблизилось. Это был старый дуб, окруженный орешником.
Человек и конь перешли на шаг, потом остановились, переводя дыхание.
Человек оглянулся.
— Ух, ты! Видишь, как мы пролетели? Так ты никогда не бегал один.
Поросший лесом холм, где они встретились, отодвинулся вдаль, выровнялся с другими холмами в одну лесистую синеющую гряду.
— Видишь, как далеко, а? Подумать только, что еще лет двести назад люди не бежали рядом с конем, а садились на него, как в кресло! Понимаешь, садились на таких, как ты!.. Но тогда не понимали еще, что такое воля. Считали, что это просто так: заставить себя взяться за неприятное. Не знали, как воля связана с физическими возможностями. — Человек опять оглянулся. — Слушай, но все-таки удивительно мы пробежали, да?
Конь встряхивал головой, фыркал, прочащая ноздри. Бока ею с силой вздымались и опускались.
Человек отошел на два шага, осматривая коня.
— Ты еще совсем молодой, да? Года три или четыре. Поэтому у тебя и движения чуть-чуть угловатые… А сложен ты отлично. И крепкий. Весь как выточен крепко дерева. Тебя выточили, а потом натянули мягкую шелковую шкуру. Или это неправда? Ты просто часть Природы, да?
Конь слушал, стараясь понять. На каждую новую интонацию он по-другому ставил уши. То поднимал правое и опускал левое, то левое вздергивал торчком, а правое поворачивал к человеку. Потом он коротко заржал, отвернулся и стал рыть копытом.
— Но-но, не скромничай, — сказал человек. — Тебе это приятно. Любишь комплименты… Стоп, а это что такое?
Человек и конь замерли… Оба принюхивались. Набежавший ветерок вдруг пахнул запахом крови.
Конь вытянул шею в сторону кустарника. По спине его прошла дрожь, он заржал и сильно ударил копытом в землю.
Человек осмотрелся. На плешинке между космами травы был виден пятипалый отпечаток.
— Кошка, — прошептал человек. (Он сразу чуть охрип.) — Большая кошка. Тигр или леопард. Вот тебе на — в этих краях тигр!
Ему сделалось жарко. Он чувствовал, что на бровь нависла капелька пота.
— Ну, что будем делать? — Он оглянулся на коня.
Тот сразу всеми четырьмя копытами подпрыгнул в воздух, потом сделал еще несколько длинных скачков в сторону, остановился, поднял голову и заржал.
— Что, убежать? Ну, нет, не годится. Мы должны его заставить убежать — тигра или леопарда, кто там есть.
Человек вынул нож из ножен, плотно сжал рукоятку, чуть присел на носках.
— Главное — поймать его на взгляд, — шептал он. — Он не должен выдержать взгляда. И тогда он уйдет. Выйдет из кустарника и побежит. А я его погоню. И будет великолепно…
А если наоборот?
В кустарнике было тихо. Человек сделал два шага вперед, и теперь вместе с запахом крови до него донесся и запах того, кто притащил сюда, в кустарник, свою добычу. Тяжелый, едкий запах.
— Неужели ты не боишься? — прошептал человек. — Неужели ты не двинешься и не покажешь шорохом, где ты есть? Неужели тебе не страшно, что я подхожу?
Он сделал еще шаг. Кустарник молчал, из травы вспорхнула маленькая птичка.
Запах зверя доносился все сильнее.
Конь опять заржал негромко.
Неожиданно человек выпрямился.
— А зачем, собственно, все это? Гораздо лучше убегать. Конь прав, а я дурак.
Лицом к кустарнику он стал отступать, повернулся, подлежал к коню и спрятал нож.
— Правильно. Оставим тигра вместе с его добычей и вместе с мрачной кровавой проблематикой. Или леопарда, если он леопард. Через пять минут мы будем в пяти километрах.
И опять травы понеслись им навстречу.
Они мчались двадцать минут, полчаса, час. Человек прислушивался к своему телу. Мощно и ровно стучало сердце, легкие вдыхали, как меха. Но он ждал, когда явится другое, то особенное состояние физического вдохновения, когда начинают значить не столько мускульная сила, сколько резервы воли.
И оно пришло — ощущение полной свободы, полной власти над своим телом. Он делал гигантские прыжки, по десять — двенадцать метров, плывя над травами. Желания и осуществления слились, захотеть значило совершить, нога выбирала место для толчка, едва касаясь земли, и тело легко летело вперед по воздуху.
Они неслись теперь в самой середине огромной чаши, образованной холмами. Уже пахло рекой. Антилопы в стадах поднимали от травы голову, провожали мчащихся человека и коня косящими взглядами.
…Человек бросился в траву, перевернулся на спину и раскинул руки и ноги. Задрал подбородок к солнцу.
Хорошо!
Он закрыл глаза, и в веках было светло от солнца. Открыл глаза. У самого его носа полнеба перечеркивала травинка, по ней карабкалась букашка. Он отодвинул траву.
Не знает небо, что оно прекрасно,
Не знает солнце, что оно сияет…
Отлично!
Ровно и сильно стучит сердце! Чувствуешь, что кровь течет по самым мелким жилочкам. И каждый мускул тоже чувствует. Самый-самый маленький.
Природа… Природа и ты…
Природе неведомо ее величье,
Не знает небо, что оно прекрасно,
Не знает солнце, что оно сияет…
— Откуда это?
Он скосил глаза к коню.
— Ну, откуда? Не знаешь? Из Райниса… Что-то сегодня вспоминаются старинные великие поэты. Это значит, что в сердце приходит гармония. Так, мой милый, мы строим отдых. Когда устал, зовешь себе на помощь природу. Зовешь стихи…
Он повернулся лицом в траву.
— Ах, как хорошо!
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
— А это откуда? Из Бунина. Ты слышишь, простое перечисление: «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…» Перечисление — и уже поэзия. Почему, хороший мой конь? Не знаешь? И я не знаю.
Коню стало скучно.
Он порыл копытом в ромашках, принюхался, вытянул губы и начал щипать.
Человек опять перевернулся на спину, потом сел.
— Дружище зверь! (Конь поднял голову.) Послушай, почему мне так хорошо здесь с тобой?… Мы ведь еще мало знакомы. И у нас мало отношений. Но все-таки мы подружились, да? Почему?… Я тебе отвечу. Потому что, собственно говоря, ты сейчас повторяешь меня. Понимаешь? Я тебя наделяю своим характером, и ты его охотно принимаешь. Вы, животные, хотите быть ближе к человеку. Это расширяет сферу ваших чувств…
Он разом поднялся, уже совсем отдохнувший, и, подойдя к коню, взял его за уши.
— Ух ты, лоб! — Он погладил твердый лоб коня, белую звездочку с завитком шерсти. — У тебя тут мозг, и он думает. (Это раньше мы считали, что животные неспособны к развитию, а теперь-то знаем, что это не так!). Но все равно ты, конь, мог жить и кончить жить, так и не встретившись со мной. А теперь мы встретились, и сколько нового чувства возникает у тебя!.. А у меня? Тоже масса… Теперь мы будем часто видеться. Я стану приезжать сюда в определенные дни, и ты будешь встречать меня у дороги. А потом ты прибежишь ко мне в город, и я тебя познакомлю с друзьями и, может быть, еще с кем-то. И возможно, что мы с тобой даже будем танцевать на стадионе классический «Танец с конем». И кто-то будет смотреть и аплодировать тебе. А мне?…
Он огляделся опять.
— Как хорошо здесь! Знаешь, я тебе скажу одну штуку. Только по секрету. — Он заговорил прямо в ухо, и конь дернулся, потому что ему стало щекотно. — У меня так получилось, что я сильно устал в последнее время. И от усталости слишком усложнил свои отношения с другими, с людьми. Непонятно?… Тогда мне сказали: «Восстанавливайся. Пойди и прикоснись к простым истинам природы, Попробуй подружиться со зверем». А я не хотел слушать своих друзей. И все не хотел и не хотел, а когда они перестали уже мне это говорить, то взял да и пошел сюда. Вот. Теперь мы с тобой всегда будем дружить. А сейчас побежим дальше, узнаем, что там, за скалами. А вечером найдем место для ночлега. Я усну в лесу на ветках, а ты будешь бродить недалеко от меня. А утром я позову тебя криком, ты примчишься ко мне, и вдвоем мы побежим дальше. И пройдем с тобой тысячу километров, оба похудеем, станем сильнее, я загорю, взгляд сделается острым. А потом побежим обратно, и…
За деревьями неподалеку от них раздался треск ветвей. Оба — человек и конь — обернулись.
Из леса, шагая на задних лапах, вышел крупный медведь и остановился, удивленно пяля маленькие глазки и раскрыв пасть с желтыми зубами. В передних лапах он неуклюже держал большую корягу.
И тотчас раздался голос:
— Что такое? Что ты увидел?
Из-за кустов появился рыжебородый мужчина, брон-зово-загорелый, в трусиках. Миг он смотрел на человека и коня, потом поднял руку:
— Добрый день!
— Добрый день.
Он похлопал медведя по загривку:
— Ну иди, иди. Тащи.
Зверь, прижимая корягу к мохнатому брюху, зашагал в чащу и скрылся.
Рыжебородый кивнул ему вслед.
— Я смотритель. Строим здесь запруду на ручье. Медведи мне помогают. — Он замялся. — Ну, до свидания. Рад был вас увидеть.
— Подождите минуту, — сказал тот, что был с конем. Он подошел к смотрителю. — Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не знаете этого коня?
Рыжебородый оглядел коня:
— Нет. Ни разу даже не видел. А что?
— Значит, я могу его тогда сам назвать? Дать ему имя…
— Конечно. — Рыжебородый осматривал коня. — Отличный конь. Трехлетка. Он сам к вам подошел?
— Нет… Скорее я к нему. Я его увидел в леске у дороги. Возможно, он даже кого-нибудь другого ждал. Может это быть?
— Если он ждал другого, он с вами не пошел бы… А вы что, первый раз здесь?
— Первый.
— И надолго?
— Еще не знаю. Тут очень хорошо.
— Не заблудитесь. На север парки тянутся на тысячу километров. Умеете ходить по звездам?
— Научился.
— А с ножом умеете обращаться?
— Да. Я ведь готовился.
— Тогда все в порядке. Имейте только в виду, если не сумеете прокормиться, то вверх по течению реки, за двести километров отсюда, есть продуктовый склад. Вы его найдете возле порогов на левом берегу.
— Ладно, спасибо. — Человек, который пришел с конем, улыбнулся. — Большое спасибо. Мы, пожалуй, пойдем. Знаете, сегодня хочется побыть с ними.
Рыжебородый кивнул. Он знал такое состояние, когда хочется «быть с ними». И знал, что оно недолговечно и переходит в другое, когда хочется быть со всеми.
Человек и конь шли сначала шагом. Потом человек почувствовал, что сила просто пляшет в нем. Он толкнул коня:
— Светлый! Тебя зовут Светлый. Ну, бежим.
Река осталась теперь позади. Далеко на горизонте вырастали горы, и человек рассчитывал к вечеру добраться до них.
Дэниел Киз
ЦВЕТЫ ДЛЯ ЭЛДЖЕРНОНА
1 атчет а том чиво случаица — 5 марта 1956
Доктор Штраус гаварит что с севодняшниво дня я должен записывать все что я думаю и чиво со мною случаица. Я незнаю зачем это нужно но он гаварит это очень важно для таво чтобы посмотреть использовать меня или нет. Я надеюсь они меня используют. Мисс Кинниен гаварит может они сделают меня умным. Я хачу быть умным. Миня завут Чарли Гордон. Мне 37 лет и две недели назад был мой день раждения. Сичас мне больше писать нечиво и на севодня я кончаю.
2 атчет а том чиво случаица — 6 марта
Севодня у меня было испытание. Я думаю что я несправился и мне кажеца может теперь они небудут меня использывать. А было так в комнате сидел какойто добрый маладой человек и у нево было немножко белых картачек и все ори залиты чирнилами. Он сказал Чарли что ты видиш на этой картачке.
Я сказал что вижу чирнильную кляксу. Он сказал правильно. Я подумал это все но когда встал чтобы уйти он астановил меня Он сказал садись Чарли мы еще не кончили. Я не так харашо помню что было потом он вроде захател чтобы я сказал что я вижу в чирнильной кляксе. Я ничиво в ней неувидел но он сказал что там картинки что другие люди видят какието картинки. А я несмог увидеть никаких картинок. Я паправде старался увидеть. Я держал картачку близко от глаз а патом далеко, я сказал еслибы у меня были ачки я бы видел получше я надеваю ачки только в кино или когда сматрю тиливизор но я сказал что они в шкафу в передней. Я их принес. Патом я сказал дайте мне еще пасматреть на эту картачку я обязатильно теперь найду картинку.
Я очинь старался но всетаки никак немог найти картинки. Я видел только чирнильную кляксу. Я сказал ему может мне нужны новые ачки. Он чтото написал на бумаге и я испугался что невыдиржал испытание. Я сказал ему это очень красивая клякса с малинькими точками вокруг. Он стал очинь пичальным значит я ошибся.
3 атчет а том чиво случаица — 7 марта
Доктор Штраус и доктор Немюр гаварят что чирнильные кляксы эго ничево незначит. Я сказал им я непраливал чирнило на карточки и я ничево немог разглядеть в кляксах. Они сказали что может быть они всетаки меня используют. Я сказал мисс Кинниен никагда неделала мне такие испытания только проверяла письмо и чтение. Они сказали мисс Кинниен гаварит что я ее самый лучший учиник в вечерней школе для взрослых потомучто я стараюсь больше всех и паправде хачу учица. Они спрасили как это палучилось Чарли что ты сам пришел в вечернюю школу для взрослых. Как ты ее нашел. Я ответил что спрашивал у людей и ктото мне сказал куда мне пойти чтобы научитца харашо читать и писать. Они спрасили почему это тебе захотелось. Я сказал я всю жизнь хотел быть умным а не дураком. Но умным быть очинь трудно. Они спросили а ты знаш что это может быть времено. Я сказал да. Мисс Кинниен мне гаварила. Мне всеравно если это больно.
Севодня попоже у меня было еще какое-то психованое испытание. Это испытание паказалось мне легким потому что я мог разглядеть картинки. Только в этот раз добрая дама каторая со мной занималась нехотела чтобы я раска-зал ей про картинки. Это меня запутало. Я сказал что вчерашний мущина прасил чтобы я расказал что я видел в кляксе она сказала что это ничево незначит. Она сказала придумай расказы про людей которые на картинках. Я сказал как можно расказывать про людей которых никогда невидел. Почему я должен придумывать неправду. Я теперь больше неговорю неправду потомучто я всегда пападаюсь.
Патом люди в белых пальто павели меня в другую часть бальницы и дали мне игру. Это вроде састязания с белой мышкой. Они называли мышку Элджерноном. Элджернон сидел в каробке в каторой было очинь много заваротов из всяких стенок и они дали мне карандаш и бумагу с полосками и квадратиками. С адной стороны было написано СТАРТ и с другой стороны написано ФИНИШ. Они сказали что это лаберинт и что мы с Элджерноном должны сделать один и тотже лаберинт. Я непонял как мы можем делать один и тот же лаберинт если у меня была бумага а у Элджернона каробка но я ничево не сказал. Да и времени небыло патамучто начались састязания.
У одного мущины были часы которые он хотел от меня спрятать поэтому я старался несмотреть туда и начал валнаваца.
От этаво испытания мне было хуже чем от всех других потомучто они повторяли его N раз с разными лаберинтами и Элджернон всегда выигрывал. Я незнал что мыши такие умные. Может это потому что Элджернон белый. Может, белые мыши умнее чем другие.
4 атчет а том чиво случаица — 8 мар
Они будут меня использывать. Я так валнуюсь что почти немогу писать. Сперва доктор Немюр и доктор Штраус паспорили аб этом. Доктор Немюр был в кабинете когда меня туда привел доктор Штраус. Доктор Немюр незнал использывать меня или нет но доктор Штраус сказал ему что мисс Кинниен рикаминдозала меня самым лучшим из всех каво она учит. Мне нравкца мисс Кинниен потомучто она очинь умная учительница. И она сказала Чарли у тебя будет еще один шанс. Если ты дабравольно согласится на этот экспирамент может ты станеш умным Они незнают это будет навсегда или нет но есть шанс… Поэтому я сказал ладно хотя очинь баялся потомучто она сказала что мне будут делать апирацию. Она сказала небойся Чарли ты сделал такие бальшие успехи с такими малинькими спасобностями что я думаю ты заслужил это больше всех.
Поэтому я испугался кагда доктор Немюр и доктор Штраус аб этом паспорили. Доктор Штраус сказал что У меня есть чтото очинь харошее.
Он сказал доктор Немюр Чарли не такой каким вы представляйте себе перваво из ваших новых ителек… (немог разабрать слово) сюперменов. Но бальшинство людей таковаже низкаво уровня интелек… вражд… и необщит… они обычно тупы апатич… и с ними трудно иметь дело. У нево хароший характер он заинтирисовац и сгатовностью идет навстречу.
Доктор Немюр сказал незабывайте что он будет первым человечиским сущиством интилект катораво утроица врезультате хирургичискаво вмишатильства.
Доктор Штраус сказал правильно. Паглядите как о харашо научился читать и писать для сваево низкаво уме г. винаво уровня это такоеже великое достиж… как еслибы мы с вами без всякой помощи изучили тиорию …ности эйнштейна.
Я понял не все слова они говорили слишком быстро но пахоже доктор Штраус был за меня а другой нет.
Патом доктор Немюр кивнул он сказал ладно может быть вы правы. Мы используем Чарли. Кагда он так сказал я очинь развалнавался я вскачил и пжал ему руку за то что он такой добрый ко мне. Я сказал ему спасибо док вы не пожалейте что дали мне еще один шанс. И я это сказал чесно. После апирации я абизатильно пастараюев стать умным. Я буду ужас как стараца.
5 атчет а том чиво случ — 10 мар
Мне страшно. Многие люди каторые здесь работают и сестры ите каторые делали мне испытания принесли мне канфеты и пажелали мне удачи. Я надеюсь что мне павезет.
Я спрасил доктора Штрауса смогу я после апирации победить Элджернона и он сказал может быть. Если апирация получица я докажу этой мышке что я могу быть такимже умным. А может даже умнее. Я смагу лучше читать и правильно писать слова буду знать много разных вещей и буду как другие люди. Я хачу быть умным как другие. Если это останеца навсегда они сделают умными всех на свете.
6 отчет о том что случается — 15 мар
От апирации мне не было больно. Он ее сделал кагда я спал. Они севодня сняли у меня с головы и глаз бинт и я могу писать отчет о том что случается. Доктор Немюр каторый видел мои другие отчеты говорит что я пишу слово отчет неправильно и он показал как ево нужно писать и слово случается тоже. Я должен постараца это запомнить.
Я очинь плохо запоминаю как нужно правильно писать. Доктор Штраус говорит мне нужно писать все что со мной случаица но он говорит я должен расказывать больше что я думаю и чуствую. Когда я сказал ему я неумею думать он сказал папробуй. Пока у меня на глазах был бинт я все время старался думать. Ничево неполучилось. Я незнаю о чем думать. Можетбыть если я спрашу ево он мне скажет как я должен это делать ведь теперь мне полагаеца стать умным. О чем думают умные люди. Наверно чтонибудь придумывают. Я бы хотел уже уметь придумывать.
7 отчет о том что случается — 19 мар
Все тоже самое. Мне делали много испытаний и разные состязания с Элджерноном. Я ненавижу эту мыш. Она меня всегда обыгрывает. Доктор Штраус сказал что я должен играть в эти игры. И еще он сказал что мне скоро опять придеца пройти эти испытания. Эти кляксы психованые. И те картинки тоже психованые. Мне нравица рисовать мущину и женщину но я нестану врать о людях.
Я так сильно стараюсь думать что у меня забалела голова. Я думал доктор Штраус мой друг а он мне непомагает. Он мне неговорит о чем думать или когда я стану умным.
8 отчет о том что случается — 23 мар